Мальчик Мой

      — Тэ… — негромко сказал он, почти прошептал, и положил свою ладонь на мягкую щёку. — Даже сейчас ты меня выводишь к чёрту…       Парень усмехнулся. Чон продолжил: — Маленький чертёнок, — прикусил губу, а после взял его за руку, чтоб скорее вывести отсюда. — Ты слишком вспыльчивый, будь немного спокойнее, — милая улыбка.       Чонгук вскинул бровь, не понимая, к чему Тэхён клонит. Он же прекрасно усведомлен тем, что его отец не может быть спокойным в последние годы. Издевается, что ли? Зараза мелкая. — Тэ, ты, видимо, совсем забыл, что я твой папа, да? — тащит за собой в сторону выхода. Верный путь оказался там, где лежит труп. Так что, как бы мужчина ни хотел, его сыну придётся всё увидеть. О, нет. Там же произведение искусства самого настоящего психически больного находится, вы что. — А что? Я ведь правду говорю, ну, — он всё ещё с усмешкой смотрит на отца. А тому кажется, будто он бросает вызов. (Что?) — Мальчик мой, что-то ты совсем расхрабрился, я смотрю, — Чонгук остановился, с недовольным видом поворачиваясь к нему. — Я не твой одноклассник или друг, с которыми ты можешь себе всё позволять. — Пап, ну ты серьёзно? Это же просто шутка; рофл, — закатывает глаза. — Раньше у тебя насчёт этого никаких претензий не было.       Чон вновь ведёт его к выходу. — Да потому что раньше ты не позволял себе большего, — и дополняет: — закрой глаза. — Почему? — Я не хочу, чтоб ты это видел.       Он прекрасно понимает, что у его сына не совсем здоровая психика, так как тот много чего перенёс вместе с ним. И если с Тэ что-то случится, он себя не простит. Этот человек — его последнее «всё». — Что?       Чонгук вздыхает и опять останавливается, тяжело смотря ему в глаза. — Пожалуйста, не задавай лишних вопросов и сделай, как я сказал, — поправляет ему чёлку. — Не вынуждай меня всё повторять. — Ладно, — поджимает губы и послушно закрывает глаза.       Отец ведёт его к выходу. Перед ним появляется картина маслом, где посреди комнаты лежит бледный мёртвый, а вокруг него — ореол из засыхающей крови. Её так много… Кажется, будто в его организме нет даже миллилитра. Ужасное зрелище. И запах отвратительный. — Фу, — подаёт голос Тэхён, когда учуял его. Чон резко повернулся к нему, потому что показалось, что тот открыл глаза и всё увидел, но нет. — Да чего ты дёргаешься так? Ничего я не видел и не вижу. Но такое чувство, будто… — и внезапно замолкает, когда видит, как среди чёрной пустоты появляются очертания.       Они завораживают. Или это просто его фантазия подсунула ему в воображение какой-то бред? Но то, что он видит, невероятно захватывает дух: человек перед ним мёртвый, это очевидно, но то, как он преставлен… — уму непостижимое творение. — Что? Что такое? — Чон начинает нервничать, будто Тэхён всё равно всё видит. Он не должен. Это страшно.       Сын молчит, не осознавая ушами реальность. Грудь полицейского настежь распахнута, показывая все внутренности будто на ладони, рёбра хаотично торчат, кое-где — врезаются в толстый слой кожи, чуть ли не пробивая тот, как иголкой ткань, а хребет окружил бескостную шею, как ошейник, удерживая внутри обе руки. В голове — дыра, в дыре — ствол пистолета, во рту — окровавленная ткань. Веки открыты, глаза смотрят в никуда.       Это выглядит как невероятно ужасное искусство, Тэхён понимает. Но не понимает, почему он это представил. Почему именно такого вида смерть появилась у него в голове? Он настолько сумасшедший, что это просто-напросто покидает все границы и становится… Чем? Кто он? Что он? — Почему ты молчишь, Тэ? — доходит до его сознания. — Прекрати это! Что с тобой? — Чонгук стоит совсем близко, создавая растояние между ними всего в пять сантиметров. Он держит свои руки на чужих щеках и, кажется, молит о том, чтоб сын услышал его.       Сын открывает глаза, видя напротив чёрные, как та пустота, которую он видел прежде за закрытыми веками. Такие бесконечно красивые и глубокие. Такие родные и близкие. Такие… божественные. — Тэхён, — тише говорит Чонгук, не позволяя ему отвести взгляда от себя, — малыш, почему ты пугаешь меня?       Тэ обнимает его и зарывается носом в широкую грудь, крепко зажмурившись. Силуэт из фантазии испаряется, оставив после себя тяжёлый осадок на душе. — Пап, скажи мне, что там? Как он выглядит? — нервозно спрашивает сын, надеясь не услышать от отца то, что он увидел в своей голове. — Зачем это тебе? Какой будет толк с того, если я скажу, хотя запретил тебе смотреть? — он шумно выдыхает в его мягкую макушку, а после утыкается туда носом. Его грудь заполнилась ароматом греющего душу жасмина. Будто вдохнул запах тёплого солнца. — Прошу, скажи. — Давай не здесь, я… — мнётся. Его перебивают. — Ради меня, пап. — Хорошо, — вздыхает. Он об этом пожалеет. — У него в голове мой пистолет, во рту кусок рубашки, об который я вытер руки, вокруг шеи хребет, грудная клетка открыта, — и он опять вздохнул, но на этот раз рвано и нервно.       Тэхён ушам своим не верит. Это же невозможно, мать вашу… — Дай я посмотрю! — пытается отстраниться, но Чонгук вовремя прижал его к себе, закрывая глаза ладонью. — Я тебе не верю! Отпусти меня! — начинает плакать, а после обессиленно расслабляется под успокаивающей его рукой папы в волосах.       Тот целует его в голову и нежно массирует заднюю часть шеи, потихоньку выводя из этого помещения. Именно этого он и боялся. Реакция. Её вообще быть не должно было. Он так винит себя. — Отпусти… — негромко повторяет Тэ и всхлипывает. — Тише, тише, солнышко, — шепчет отец, целуя в мокрую щёку, а после легко подхватывает его на руки и несёт к выходу, что был уже совсем рядом. — Всё будет хорошо.       Тэхён хочет ему верить.       На улице темно стало и прохладно, но воздух был невероятно свежим, поэтому Чон глубоко вдохнул его и понёс сына в сторону спорткара. Разблокировал двери, открыл одну, посадил его на переднее сидение, так как задних попросту не существовало (спорткар ведь), и включил печку, чтоб тому не было холодно. — Посиди здесь, маленький, я сейчас вернусь, — поцеловал его в лоб и закрыл за собой дверь на замок, направляясь в сторону здания.       Он-то всё сделал, но следы свои надо убрать. Сюда ведь по-любому когда-то полиция приедет и будет всё расследовать.       Подойдя к трупу, Чонгук присел, достал из дыры на голове пистолет, вытирая отпечатки чужой рубашкой и вставляя тот обратно, но теперь аккуратно, — не касаясь твёрдой поверхности подушечками пальцев. После этого он вытянул изо рта грязную ткань и из своего кармана зажигалку. Поджёг и подождал, пока всё сгорит. А затем он почему-то решил немного осмотреть комнату: к удивлению, в углу стояла открытая канистра с какой-то жидкостью, и это показалось Чону самым верным решением проблемы. Он встал, взял канистру, по запаху понял, что это однозначно бензин, и почти всё вылил на тело. Из остального он, якобы, сделал дорожку к себе.       Выкинув канистру, он поджёг бензин, смотря на то, как тот красиво вспыхивает ярким пламенем, и достал телефон из кармана, запечатляя этот момент на камеру. Таких красивых и красочных убийств у него ещё не было. Сохранив всё в особенной папке, он встал и пошёл к выходу. Им надо срочно ехать отсюда, потому что здание может взорваться, а это плохо тем, что: первое — они могут пострадать, второе — приедут пожарные. Почему взорваться? В канистре остался бензин, в её воздухе — газ.       Подойдя к машине, Чонгук отключил сигнализацию и сел внутрь, облегчённо вздыхая и смотря вдаль сквозь лобовое стекло.       Тэхён уже не плакал, лишь тихо рассматривал свои ладони, будто в них есть что-то уникальное. Чон нахмурился, не понимая этого: сейчас ночь, ничего же не видно, да и зачем это делать? — Малыш, — захотел обратить на себя внимание. — М? — Тебе не холодно? — взял его за руку, чтоб проверить это. Но они тёплые. Такие уютные… — Нет, — сплетает их пальцы вместе. — Мне хорошо. — Я рад, — потирает его тыльную сторону ладони большим пальцем, нежно улыбнувшись. — Поехали домой? — Пап, — вместо того, чтоб ответить, он меняет тему. — А что ты там делал? Твои руки бензином воняют…       Между ними не должно быть секретов и тайн, они давно себе это пообещали, но даже сейчас приходится всё нарушать и скрывать истину. Чонгук мог бы соврать, увильнуть от вопроса или по крайней мере не отвечать, но он решает сказать всё прямо. Хватит с него. — Я поджёг его.       Тэхён поджимает губы. Жаль, конечно, такое искусство, но в какой-то степени отец верно решил проблему. Не хотелось бы, чтоб другие ломали себе психику смотря на это. — А где ты бензин взял? — Нашёл там же. — Ясно, — кладёт голову на его плечо.       Чонгуку от этого на душе ещё теплее становится, и он целует его в руку. — Домой?       Тэ угукает. Папа заводит авто и жмёт на газ.

***

      Дома никого не было, так как Чон заранее позвонил всем присутствующим в особняке и приказал ехать домой. Отпускает отдохнуть, якобы. На самом же деле он не хочет, чтобы кто-то видел их в таком виде, тем более с Тэхёном. Подумают, что отец и ребёнка в это дело впутал.       Войдя внутрь, Тэ разулся, как и Чонгук, а после пошёл на кухню, чтобы выпить воды, потому что сушка во рту была похуже, чем в Сахаре. Отец последовад за ним и сел на диван, не смея отвести взгляда от его лица. — Как ты себя чувствуешь? — начинает первым папа. — Ничего не болит?       Парень сделал пару глотков, облегчённо вздохнул и поставил стакан на стол. — Голова немного, а так ничего. — Тэ? — Что? — подходит к нему.       Чонгук берёт его за руку, рассматривает ту, немного собираясь с мыслями, и поднимает взгляд на сына. — Давай мы сейчас сходим в душ, а потом ты придёшь ко мне? Я дам тебе таблетку от головы, обработаю раны… — замолкает. — Да и нам поговорить надо бы.       Эта идея кажется Тэхёну невероятно уютной, поэтому он соглашается. — Да, хорошо, — собирается идти в душ. — Я быстро. — Можешь не торопиться, — Тэ улыбнулся краем губ и скрылся с его поля зрения. Чон провёл его глазами, а затем часто заморгал. Он что, реально не моргает, когда смотрит на него? В смысле…       Папа решил оставить это на потом и тоже пойти в душ, потому что кровь на одежде и теле — это не нормально, тем более чужая.

***

      В душе Тэхён себя неважно чувствовал, вообще. Это не связано с тошнотой и тому подобным, но… ему было опять жарко. А ещё немного кружилась голова. Он просто не понимал, что с ним происходит, будто он терял все свои ощущения и не мог понять, течёт на него вода холодная или горячая. Это очень странно. Места возле шрамов начали гореть и краснеть, а ещё неприятно зудеть. Как бы Тэ их ни чесал, ничего не помогало. Что с ним?       С горем пополам он выключил кран, вытерся полотенцем и переоделся. Он не знает, как дойдёт до папы. Голова кругом ходит. Чувство, если сделаешь неверный шаг, к чёрту сознание потеряешь.       Хорошо, что сразу в душ на второй этаж пошёл. Так пришлось бы ещё и ступеньки преодолевать, что очень некстати.       Он пошёл к Чонгуку, но на полпути просто остановился от бессилия и закрыл глаза, потому что смотреть на то, как твой дом плывёт, ужасно. Конечно, с закрытыми глазами не лучше, всё равно на лодке во время шторма, но… хоть как-то, хоть что-то.       Затем он услышал, как открылась дверь. Ну папа, а кто же ещё. Тэхёну показалось, что в этот момент закончилась атомная война. Радость зашкаливает прям. Типо он его спасёт и так далее. — Тэ, что случилось? — тот подходит к нему и целует в лоб. — Пойдём? — берёт за руку. — Стой, я не могу. Я сейчас упаду, — кладёт голову на его плечо. — Что?.. Что такое? — хмурится, не понимая происходящего. — У меня голова кружится, — сглатывает. — Ты дойдёшь? Или мне понести тебя? — начинает нервничать. — Нет, не надо. Я сам, — отходит от него, а после пытается отпустить, но взамен — чуть ли не падает. Чон успевает его подхватить. — А нет. Неси меня, — посмеивается. — Знаешь, такое чувство, будто ты напился, — берёт его на руки и несёт в свою комнату. Тэ обхватывает сильную шею руками и утыкается носом в ключицы, зажмурившись. Он плывёт, мамочки… — Это так странно выглядит со стороны. — Не сомневаюсь, — усмехнулся. — Кстати, классный гель, — вдыхает глубже, невесомо сжимая пальчиками чужую заднюю часть шеи. — Мне нравится.       Чонгуково сердце пропускает тысячу ударов судорог в секунду и делает кульбит. Таких инфарктов у него ещё не было. Тэ на самом деле сделал это? И сказал… О, господи, что с ним? — Это тот, что ты на днях купил? — зарывается пальцами в его мягкие длинные волосы и начинает пропускать сквозь них, будто расчёсывая. Чон остановился, пытаясь не таять под этими движениями. — Ну чего ты? Молчать начал… Ты я, что ли? Это моя специальность, не копируй её.       С сыном определённо что-то не так. И это ясно видно.       Чонгук положил сына на кровать, не забыв закрыть за собой дверь, и направился к шкафу, где у него была аптечка. Достав оттуда перекись, ватные диски, таблетки от боли в голове и пластыри, он поставил всё на место и пошёл обратно. — Голова до сих пор болит? — спросил отец, открывая бутылочку с перекисью. — О, говорить начал, — пауза. Чон издал смешок. — Ну немного болит, а так нормально. — Давай таблетку дам, водой запьёшь, — ставит перекись на комод и берёт там же стакан с водой и блистер, доставая из него белую таблетку.       Тэхён выпил её с помощью отца, а после лениво уронил голову на подушку, закрывая глаза. — Может, она и головокружение убирает? Было бы неплохо, — улыбается.       Чонгук на него в прямом смысле залипает, но через время осознаёт это и возвращается к тому, что должен делать — обработать ранки. Он берёт ватные диски, смачивает их перекисью и протирает на его лице ушибленные места. На самом деле там нет ничего серьёзного, всё заживёт через пару деньков, даже шрамов не останется, но какого-то хрена отец всё равно е*ёт себе мозги беспокойством. Он просто не может забить на это. Ему дико не плевать на Тэхёна. — Пап, скажи… — вновь подаёт голос Тэ, заставив обратить внимание Чона на свои губы себя. — То, что ты мне сказал в заброшке… Это правда? Он действительно так выглядел?       Отец вспоминает это и неловко покусывает губы, откладывая все вещи из своих рук на поверхность комода. — Да, Тэ, — несколько секунд смотрит на него и убирает с красивых век тёмные волосы. Он невероятно красивый… — Я усердно постарался над ним. — Ты правда настолько любишь меня? — сын открывает глаза и видит в паре сантиметров от себя его чёрные, которые готовы запутать сознание в любой момент и вывести его в бесконечную гладь пустоты, оставив там навсегда. Тэхёну так нравится. Даже очень. — Правда готов делать такое с людьми, которые причиняют мне боль?       Чонгук молчит, забираясь к нему на кровать. Тэ знает, что мысленно он повторяет одно и то же «да», злится на него всем существованием за то, что манипулирует им, и на себя за то, что позволяет это делать с собой. Но скрывает и не показывает. Не хочет окончательно сорваться. У влюблённых зачастую так и происходит. — Как сильно ты любишь меня? — сын продолжает, аккуратно перемещая руку на свою раскалённую шею.       Отец внимательно следит за этим и не может нормально моргнуть. Тонкие музыкальные пальцы заводят в нём что-то паранормальное?.. Или ему кажется? Но было чувство, будто внутри что-то вспыхнуло и со скоростью света понеслось во все клетки.       Тэхён увидел, как его чернющие омуты потемнели ещё сильнее. Он был похож на дьявола. На влюблённого дьявола. — Не делай это с собой, — низким голосом произнёс отец, убирая его ладонь с лебединой шеи. На ощупь она как самое драгоценное, что только может существовать в этом мире. Нежная и хрупкая, как хрустальный цветок. — Не делай это сам передо мной.       Парень чувствует, как приятные волны внизу живота окутывают его разум. Ему было жарко, но теперь он сгорает живьём под ним и делает глубокий рваный вдох. Теперь он понял, почему на протяжении всего дня у него были перепады температуры. Он жаждал её.       Боли. Он давно не притрагивался к себе, так как в один миг посчитал, что всё это неправильно, а он — ненормальный мазохист. Ему было плохо от того, что её не хватает, но ещё хуже — боль причиняют чужие для него люди, которым он никогда не пытался доверять. А сейчас папа говорит такое… уму непостижимое. Они оба потеряли здравый рассудок?       Чонгук продолжает: — Иначе я сорвусь, и ты будешь об этом жалеть. — Нет, — горько усмехается, еле касаясь подушечками пальцев его шрама на щеке. Он помнит то время, когда папа приехал домой спустя двадцать два дня с новыми рубцами на теле. Помнит, что у него была разбита губа, после которой осталась маленькая светлая полоска, рассеченная бровь… Там тоже шрам, и на нём не растут волосы, но это выглядит так невероятно, словно его отец — сбежавший заключённый. Господи, как же он любит его… его. Он любит его. Нет. Он болен им. — Я никогда не буду об этом жалеть.       Чонгук сходит с ума ещё больше. Он болен Тэхёном, это уже аксиома. Он перемещает взгляд на его левую руку, вернее на внутреннюю часть предплечья, и видит чёткое изображение своего имени. «Чонгук». Раны затянулись, но шрам остался. Навеки.       Папа поворачивает к себе руку внутренней стороной и говорит: — Я понял, почему ты сделал это, почему вырезал именно моё имя.       Тэхёново дыхание становится глубже. Он сглатывает. — Ты подсознательного хотел, чтоб я делал это с тобой? — Чон берёт его за запястья и прижимает к кровати, чтоб тот никак не смог помешать ему прервать такой близкий контакт. Он так хотел ощутить его… — Так ведь? — и у него перед глазами мелькают разные кадры сцен, созданных его извращённым воображением и фантазией. Ему стыдно, но он не хочет прекращать это.       Глаза сына слезятся, горький ком подкатывает к горлу. Отец не должен был знать об этом. Никак. Это самый главный секрет Тэхёна, его слабость, уязвимость. А теперь его морально уничтожают. — Папа, я… я… — Тэ трудно вымолвить пару слов, потому что он считает себя виноватым. — Прости, — закрывает глаза, испытывая невыносимый стыд за себя. Чон с приглушённым сердцебиением наблюдает за его слезами и влажными ресницами. — Мне т-так хочется… Я н-не могу не думать об этом…       Смысл им что-то скрывать друг от друга? — думает Чонгук. Смысл сдерживаться, если правда очевидна? — Я тоже об этом думаю, — он заставляет Тэхёна вздрогнуть от неожиданности, когда его пальцы опустились на голое бедро и начали скользить по чувствительным шрамам.       Жар к Тэ подкатывает с двойной дозой. Он опускает глаза вниз, убеждается, что это не тактильные галлюцинации, и рвано простанывает, когда Чон крепко, почти до боли, сжимает кожу.       Ему страшно, и он не может понять, от чего. От слишком приятных ощущений? Или от того, что вот-вот кончит, позволив Чонгуку всё увидеть? Ему хочется убрать чужую руку, но он боится, что всё прекратится… всё, о чём он так долго мечтал. Это даже лучше, чем его мечты. — Ты боишься? — он плывёт ладонью под его футболку, а Тэ жмурится и кивает.       Его пальцы… Такие немыслимо горячие, будто только что побывали в огне, но не сгорели. Будто человек перед ним — сам дьявол, пытающийся провести беззащитную душу в царство мёртвых грешников. Тэ каждой клеткой ощущает приятную шершавость этих рук и самостоятельно позволяет управлять собой… — Боишься, но хочешь, — более утверждает, чем спрашивает. Его тембр голоса отдаётся в груди щекочущей вибрацией. Тэ выдыхает, прикрыв глаза, когда Чонгук кончиками пальцев прошёлся по рёбрам и вызвал на всех участках тела мурашки. — Такой чувствительный… — улыбнулся, смотря на него. — Открой глазки, маленький, не мечтай, — тот сделал, как он сказал. И вновь какая-то дрожь прошла по позвоночнику.— Я здесь, перед тобой. Просто скажи, чего ты хочешь. Ничего не бойся, я рядом, — берёт его за руку и целует туда же. — Могу ли я задать тебе пару вопросов? — кладёт ладонь на его голову и проводит вдоль, будто пытается успокоить. Или словесно: «Только не злись». — Конечно. Зачем спрашиваешь? — незлобно усмехается.       Тэ игнорирует его вопрос, но задаёт свой первый: — Ты помнишь маму? — А причём тут она? — хмурится, не понимая, к чему сын клонит, и слезает с него, садясь рядом. — Ну помнишь ведь? — стоит на своём. — Почти забыл, но ты напомнил, — фырчит и отводит взгляд, скрещивая руки на груди. — Почему ты пытаешься её забыть? Она же твоя жена, — тоже садится. — Была ею, — сделал акцент на первом слове, недовольно глянув на Тэ. Он, вообще-то, весь кайф к чёрту послал, а Чону от этого херово. Не нравится, что его прерывают. — Она умерла, и я не должен отдавать последние годы своей жизни на размышления о том, как любил её. Сейчас у меня есть ты. А потом уж подумаю, — криво ухмыльнулся. — Чёрный юмор здесь ни к чему, — потому что у него сердце взрывается от мыслей про смерть. В чонгуковом случае. — Я всего лишь спросил. — Ну помню, и что?! — повысил тон. — Что тебе это дало?! — схватил Тэхёна за волосы. — Её больше нет. Смысл мне убиваться по ней? — Ты её не любил?       Хватка ослабевает, Тэ нервно прикусывает губы. — Любил. Но не так, как тебя, — его ладонь сползает за чужой затылок и мягко сжимает волосы у корней. Парень приятно жмурится. — Тебя по-особенному. — Это отцовская любовь? — и сейчас кровь в жилах застывает, как и время вокруг них.       Чонгук перемещает глаза на красные губы напротив и отвечает: — Да, — тёплая улыбка. — Но что, если я хочу не только заботиться о тебе, как о своём родном сыне? — приближаясь ближе, смотрит в глаза. Они всё такие же невинные. Однако отец заметил, что они такие только в его присутствии. — Что, если я хочу тебя? — горячо выдыхает в раскалённые губы. — Мне от этого каждый раз приходится терять крышу над головой, — ухмыляется, дотрагиваясь большим пальцем до губ, а после проводя вдоль. — Иногда так хочу, что не могу найти себе места.       Тэхён языком ненарочно задевает его подушечки пальцев и временно не понимает, что творит, будто его сознание далеко-далеко за пределами реального. Но скажу одно: железное терпение Чонгука было послано нах*й его же хозяином. — Бл*ть, я не могу больше, — Тэхён смеётся, радуясь тому, что смог такими простыми действиями повлиять на папу, а папа сходит с ума ещё раз, налетая на желанные губы как на кусок мяса.       Парень падает спиной на кровать, утягивая за собой поддавшегося мужчину, и пробует ловко отвечать, обняв того за жилистую шею двумя руками и блаженно прикрыв глаза, позволяя себе забыть о времени и насладиться моментом всей душой и каждой клеткой своих чувствительных губ. Так, как сейчас, они ещё никогда не горели.       Так, как сейчас, он ещё никогда не испытывал свою любовь к этим острым ощущениям.       Чонгук отдаёт этому поцелую всю свою страсть, которая собралась за неполных семнадцать лет, всё терпение, что испарилось в сию секунду, и всю покалеченную душу. Сердце рвётся от удущающих его нахлынувших чувств, словно вот-вот лишишься воздуха, но от этого так кайфово, что просто некуда деться. Лучшая смерть была бы, думает отец.       Он так хотел хотя бы дотронуться до этой запретной зоны, что на протяжении многих лет притягивала к себе острые взгляды и дразнила как хотела, и сейчас, в эту же минуту, ему кажется, что весь мир потерял свой смысл. Мягкие и нежные, как бархат, губы, встают перед глазами непроглядным туманом с запахом жасмина… Будто кто-то выдохнул дым из кальяна Чонгуку в самое сердце, пустив в закипающую кровь смертельный наркотик, и этим же убил без усердных стараний.       Этот парень — его уязвимость.       Тэ глухо мычит, сжимая в кулаках длинные волосы, когда Чон больно прикусывает его нижнюю губу, а после игриво оттягивает, пытаясь задеть нейроны должным образом: знает, за какие тонкости брать. Сын довольно улыбается и облизывает задетые места, ощущая в их районах нежное покалывание.       Чонгук приостанавливает свои действия, тяжело дыша, словно пробежал тысячи километров, и нервно шепчет: — Что со мной, господи?.. — опускает голову, утыкаясь носом в острые ключицы, и кладёт ладонь на тэхёново колено, где тот согнул ногу для удобства. — Я будто заново перерождаюсь, — смеётся. — Нет, — томно смотрит на него и легко улыбается. — Ты всего лишь целуешься со мной. — О, боже, стоит это только осознать… — Чон крепко закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями и утвердить себя в том, что это какой-то дикий сон, но, открыв их, у него не получилось. Это реальность? — Ох, боже… — Прекрати, — дотрагивается рукой до его щеки. — Давай просто продолжим, — и, вновь облизнув губы, чтоб вразумить Чонгука, тот, не теряя времени, опять послал всё куда подальше и засосал Тэ посерьёзнее. Всё равно не маленький мальчик, в половой жизни знает больше отца, который в этом уверен.       Но. И тут-то не всё гладко.       Папе звонят.       Тэхён обречённо стонет, матерясь в уме хуже сапожника и отправляя хозяина номера в разные страны мира. Чонгук нерадостно вздыхает и слезает с сына, беря на комоде телефон, который просто разрывался. «Ли Донук».       «Я тебе это припомню». — Алло? — мужчина берёт трубку. Тэ сразу услышал, как поменялся тон его голоса с нежного на серьёзный. Прям складывается чувство, будто сын единый, с кем Чонгук такой. Особенный. — Чонгук, у нас проблемы, — какой невежливый, даже не поздоровался. — Опять двадцать пять, — закатывает глаза. — Что на этот раз? — неужели они без него не могут? Раздражают, бл*ть. — Это связано с президентом США, — по голосу было слышно, что тот нервничал. — Что случилось? — хмурится. — Кто-то ему доложил о том, что сегодня случилось, и красиво приукрасил. — В смысле? — каждое новое предложение Донука не нравится Чону больше, чем предыдущее. — Ему отправили письмо от твоего имени, написанное человеческой кровью, и… оставили волосы жены… Он теперь думает, что ты омерзительный человек, и требует твоего появления с живой женой в его кабинете уже завтра днём, иначе вся твоя карьера будет уничтожена, — сглотнул. — Бл***ть… — с силой прикусывает губы, слезая с кровати. Тэ встал и подошёл к нему, прислушиваясь к разговору. — На кой чёрт мне его жена? Ситуация п*здец… — Вот и я о том же, но… Чонгук… — а вот сейчас слишком нервно. — Он пообещал, что, если ты не вернёшь ему жену, он убьёт Тэхёна.       Отец слышит, как всё внутри рухнуло в пустоту. Рядом стоящий сын взял его за руку, мысленно прося не отпускать. Чон крепко сжал её в своей. — Раз он решился на такие меры, пусть ждёт меня в своей могиле, — скалится, а после ухмыляется. Не к добру всё это. — Чонгук, пожалуйста, будь спокоен. Он просто одержим поиском своей жены и не понимает, что говорит. Ты должен приехать к нему и обо всём разузнать. Не показывай себя в плохом свете, ты не такой.       Папа в руке уже чуть ли телефон не ломает от злости, но Тэ обхватывает её и носом нежно ведёт вдоль чонгуковой шеи, целуя в скулу и шепча на ухо: «Уж я-то знаю, а он ошибается».       Мужчина ухмыльнулся, хлопнув парня по попе, что тихо ойкнул и отскочил, и ответил Донуку так: — Полагаю, ты прав, друг мой, — повернулся к Тэхёну передом и начал не спеша подходить ближе, пристально смотря ему в глаза. — Не бойся, я не сделаю ничего постыдного. Ты лишь билеты закажи и пусть ждёт меня. — Да, конечно. Я тебе перезвоню позже. — До скорого, — он подождал, пока Донук сам положит трубку, и засунул телефон в карман штанов, уже готовясь собираться в долгий путь. — Что это ты знаешь, а? — обращается к Тэхёну, обнимая его за талию. — Я ведь правда не плохой, — вскинул бровь. — Это ты только со мной не плохой, — мило улыбается, Чон делает то же самое. — Правда? — наигранно удивляется. — А я не знал, — утягивает его в нежный, тягучий поцелуй. Тэ охотно отвечает. Через время он продолжает: — Значит так, детка, — в своей голове сын слышит собственную истерику из-за этого слова, — я уезжаю и опять оставляю тебя, но в этот раз не уверен, на какое количество времени. Это может занять до полгода, а может и больше, — истерика на пару тысяч герц громче. — Но ты пообещай мне, что ни с кем не будешь заводить отношения, и я уеду со спокойной душой. — Какие отношения? Пап, ты о чём? Я не настолько ужасен, чтоб делать подобное, — хмурится. — Ты не ужасен, ты прекрасен, — довольно улыбается и чмокает его в губы. — Но ты прав. Да и возраст маловат для отношений, — смеётся. Тэхён насупился. — Я шучу, Тэ, не злись, — поцеловал того в лоб. — Просто пообещай. — Обещаю, — крепко обнял его.