Душа отступника.

      Пришел в себя я только к вечеру следующего дня, сил нет, все пофиг. Плевать, что я в больнице, пофиг, что один. Смотрю по сторонам — тишина.       Врач что-то спрашивает, но я молчу, вообще ни с кем не хочу говорить.       Я просто утыкался в подушку и отворачивался от всех. По ночам я опять не мог уснуть. В воскресение ночью лежал, как и всегда, смотря в потолок в одну точку. — Что не спится, милый? — мягкий голос рядом, но его нет тут, поэтому я даже не повернулся. — Хм-м… — Тебя тут нет, месяц кончился, а мне все еще плохо, — тихо, с болью в голосе. — Что я натворил на этот раз? — Ничего, — поворачивая мою голову на себя. — Просто ты такой смирный сейчас. — Не трогай меня, это не ты, — убираю его руку от лица, отворачиваюсь. — Я не хочу, чтоб это трогало меня. — А если так? — меня словно сковывает, я чувствую его, но не могу даже пальцем пошевелить. — Так лучше? — Отпусти и станет лучше, — перевожу на него взгляд. — Пожалуйста. — Нет, дай мне еще немного тебя помучить, — наклоняясь и нежно целуя, закрываю глаза, мне больно, но эта боль по кайфу. — Наслаждаешься? — на ухо. — Да, но мне мало этого, — смотря в эти зеленые глаза. — Но ты не отпустишь, да? — Да не отпущу, — садясь на край кровати, легко прикасаясь к лицу, плавно переводя руку к ключицам, опять закрываю глаза, хочется прикоснуться, вцепиться в него и не дать уйти. — Открой глаза, — открываю, смотрю на него. — Сколько боли, мне нравится, — ухмыляясь, убирая руку от меня. — Нет, оставь, — тяжело дыша, так печально и с острым ощущением невыносимой боли. — Умоляю, Гард, хватит. — Ты такой милый, когда просишь, — прикасаясь к моей руке почти невесомо. — Скажи мне, Томми, ты скучал? — Да, скучал и сильно, — моляще смотрю на него. — Прошу, хватит, пожалуйста. — И чего же ты просишь? — улыбаясь и опять слегка проводя пальцами по коже. — Дай к тебе прикоснуться, отпусти, умоляю, мне больно, — он ухмыляется шире, отпуская. Сразу же притягиваю его к себе, обнимая, наслаждаясь, чувствуя его. — Вернись. — Милый, я уже тут, — укладывая меня на спину, наваливаясь сверху, крепче его обнимаю, опять улыбка, он меня целует. — Отпусти, — убираю от него руки, в глазах легкая паника. — Успокойся, Томми, я не ухожу, — садясь на меня сверху и опускаясь к моему лицу, нежно притягивая к себе. — Чего ты хочешь? — Чтоб ты остался… — целую его, но руками не трогаю. — Всего тебя. — Всего? — ухмыляется он, стягивая с меня больничную рубашку, прикасаясь к торсу. — Ты стал сильней за этот месяц. — Это не так, у меня нет сил, вообще, — шепчу, наслаждаясь прикосновениями, облизываю губы, его глаза светятся, он улыбается. — Мне без тебя плохо. Делай со мной, что хочешь, но больше не уходи. — Я и так делаю, что хочу, Томми, — стягивая с меня одеяло. — И ты подчинишься, даже если не захочешь, — поднимая меня, чтоб я сел. Отстраняясь, садясь на кровати. — Иди сюда, — теперь я сажусь на него, прижимаясь. — Сними это, — указывая на рубашку, стягиваю ее с себя. — Хорошо, а теперь будь паинькой и сиди смирно, — тело пронзает боль, сжимаю в кулаках его кофту, стараясь не двигаться. — Поднимись, — приподнимаюсь на коленях, опускаю на него взгляд, смотрю ему в глаза, сильнее сжимая кулаки. Он проводит руками по бедрам, я дергаюсь. — Опустись на него, — ухмыльнувшись, я опускаюсь на его член, он входит, больно, но не от этого. Все тело болит, все, каждый нерв ее ощущает. — Когда я начну двигаться, будет еще больней, — на самое ухо шепчет он. — Плевать, — шепчу в ответ, опускаясь ниже, прижимаясь к нему, слегка отпуская кофту. — Пусть будет больно. — Смелое заявление, милый, ты можешь такое и не выдержать, — крепко прижимая к себе и опуская на кровать, входя глубже, стискиваю зубы от боли, сжимаю кулаки, вцепляясь в кофту, с трудом выдыхая. Он отцепляет от себя мои руки, заводя их мне над головой, закрываю глаза, тихо издавая стон боли, хоть и хочется орать. Он медленно двигается внутри, меня пронзает адская боль. — Молчать! — я ору, хоть и беззвучно, с каждым его движением, выгибаюсь от боли, на глазах слезы, боль невыносимая, но мне все равно по кайфу, со временем я привыкаю к боли, нет, она все еще адская, но я больше сосредотачиваюсь на его движениях. Открываю глаза, задыхаюсь, смотрю в его довольное лицо, кончаю, закусывая нижнюю губу, чувствую, как он глубже загоняет в меня свой член. — Тебе это реально по кайфу? — киваю, опять беззвучно ору, ухмыляется от этого, отпускает мои руки, наклоняясь ниже ко мне. — Это ведь очень больно, — целуя меня, слегка замедляется, запускаю руку ему в волосы, сжимая их, прижимаясь, смотря ему в глаза. (Не надо, продолжай), — через боль, так мучительно тихо. Его глаза слегка сужаются. — Хороший мальчик, — ускоряя темп, целуя опять, цепляюсь руками за его плечи, запуская руки под кофту, опять дергаясь от боли, он еще быстрее двигается внутри. Сердце бьется как бешеное, смотрю на него. (Останови его…) — все тем же измученным голосом прошу его. — Зачем? — уже плохо слышу, в ушах звон. (Я умру, если оно не замедлится!) — задыхаюсь, ору уже и внутри. — Закрой глаза, — опуская меня и кладя руку на грудь, сердце медленно затихает, хоть и не быстро, но останавливается. Делаю глубокий вдох, медленно открываю глаза, смотря на него. (Почему ты остановился?) — чуть спокойнее, но с болью. — Ты хочешь, чтоб я продолжил? — слегка удивленно, проводя рукой по телу к шее. (Ты этого хочешь), — покорно и смирно, поднимая свою руку к его. — Ты меня поражаешь, Томми, — убирая руку, переводя ее на мои бедра и опять начиная двигаться, цепляюсь рукой за край кровати. — Не делай так, сейчас ты куда сильней, — ослабляю руку, стиснув зубы от боли, выгибаясь, темп увеличивается, опять ору, закрывая глаза, он резко притягивает меня к себе, открываю глаза, цепляясь за него от дикой боли, глубже насаживаюсь на его член, он ухмыляется, целует меня. — Давай сам, порадуй хозяина, — сам начинаю двигаться на нем сначала медленно, стиснув зубы, постепенно увеличивая темп, сжимая в кулаках его кофту, вопя беззвучно, задираю голову, закрываю глаза. Он обнимает меня, целует в шею, опускаю голову, притягивая его к себе, целую, он кончает, довольно улыбается. — Какой умница, остановись, — замираю, опускаю голову ему на плече, еле дыша, он опускает меня на кровать, выходит из меня, нависая надо мной. — Посмотри на меня, — поднимаю на него глаза, отпускаю его кофту, боль уходит, но медленно, бессильно опускаю руки. — Молодец, — опять ухмыляясь, наклоняясь ниже, целуя меня и опуская свою руку на мой член, медленно проводит по нему, закусываю слегка губу, смотря ему в глаза, тяжело дыша и еле слышно издавая стоны, кончая. — Попробуй запустить сердце. — Я не знаю, как это сделать, Гард. — еле слышно шепчу, дыша с трудом, абсолютно без сил, но смотрю ему в глаза. — Сосредоточься на чем-то одном и заставь себя расслабиться и успокоиться, — проводя рукой по моему животу. — Можно я глаза закрою? — чуть спокойнее дыша, наслаждаясь прикосновением прохладных рук. — Хм-м… — ухмыльнулся он. — Можно, — закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на его прикосновениях и успокоиться, слыша легкое сердцебиение, оно приходит в норму довольно быстро, но сердце как будто болит. — Молодец. — Почему это так больно? — открываю глаза. — Это не должно приносить удовольствие тебе, это должно быть наказанием, — ложась рядом со мной и притягивая к себе, обнимаю его. — Тебя тянет к хозяину, ты его чувствуешь, но ты не должен его трогать, любить, только слушаться и подчиняться, — поднимая мое лицо к себе. — Но все приходят к этому, потому что влечение слишком сильно, большинство либо погибают или же не выдерживают. — А если бы я был собственностью другого отступника? — сонно смотрю на него. — Или у меня не было тебя, было бы так же? — Знаешь, таким, как ты, часто дают имя Томас, потому что ты часть отступника, пока не стал им сам, — тихо, смотря на мое слегка обалдевшее лицо. — Твой отец, он знал, кто ты, — ухмыляясь от того, что мои глаза расширяются в шоке. — Если ты будешь спать с другим отступником, больно не будет, если он или она не захотят сделать больно. Но не к хозяину тебя вряд ли потянет, а если бы не было хозяина, ты бы вряд ли дожил и до десяти лет. — Как давно ты рядом со мной? — все еще пребывая в шоке. — С пяти лет, ты сильный, я был не единственным желающим получить тебя себе, — задумчиво, как бы погружаясь в вспоминания. — А говорил, я твой с рождения, — хмурюсь и прижимаюсь к нему, я замерз. — Я говорил, ты собственность с рождения, моим ты стал, как только я увидел твою душу, — прижимая меня к себе ближе и накрывая одеялом. — Ты редкий. — И чем же я такой редкий? Мазохистов, я думаю, среди нас хватает, — греясь и запуская свои руки ему под кофту. — Силой, тем, что можешь, — гладя меня по голове. — Да я ничего не могу, — сонно, так спокойно от его присутствия. — Ты не должен уметь останавливать сердце, да и запускать, — закрываю глаза, утыкаюсь в его шею. — Ты сильный как человек, как отступник тоже. Твое сердце должен забрать я, но ты можешь быть таким, как я, и с ним. Но рано или поздно ты его отдашь, — я приоткрываю глаза, смотрю на него. — А если я не захочу? — тихонько прикасаясь губами к его шее. — Захочешь или просто не сможешь ослушаться меня. Даже когда твое сердце не бьется, ты не можешь сопротивляться мне, спи, — тут же отключаюсь.       Разбудил меня Рассал, открыв глаза, я не совсем еще пришел в себя с ночи, но чувствовал себя прекрасно. Садясь на кровати, понимаю, что на мне кофта Гарда. — Кофта откуда? — нахмурился Рассал, хотя по лицу видно, что кофту он узнал. — Как ты? — Не ругайся, дорогой, — ухмыляюсь я, притягивая его к себе, целую. — Я хорошо, я скучал, — опять целую. — Зачем он приходил? — все так же хмуро, но более спокойно. — Скучал? Правда, что ли, Том. — Так сложно в это поверить? — слегка обижено, подгибаю под себя ноги, обнимая их. — Он просто… — (Что ты?) — тихо спрашиваю Гарда, понимая, что теперь он тут хотя бы частично. « Трахнуть тебя пришел?» — усмехается он таким довольным голосом. (Помимо этого?) — ухмыляюсь, это явно отражается и на лице, Рассал хмурится сильней. « Узнал, что случилось, и это ничем хорошим для них не кончится», — чуть злее, но явно с улыбкой. — Узнал… — А еще что? — недовольно смотря на меня. — Это важно? — поднимаю на него глаза. — Просто давай не будем об этом. — Что он сделал, Том? — так серьезно. — Ничего он со мной не сделал, — укутываюсь в кофту и исподлобья смотрю на Рассала. — Если ты и дальше будешь продолжать, то тогда возвращайся, когда успокоишься. — Мне, значит, приходить нельзя, а ему — да, пожалуйста, делай, что хочешь! — злость, обида, даже ненависть, отчасти и ко мне, не только к Гарду. — Рассал, пойми наконец, за тебя я боюсь куда сильнее, чем за него, — спокойно, но громче, смотря на него. — Он может убить любого голыми руками, а я не хочу, чтоб что-то случилось с тобой ни из-за него, ни из-за этих кретинов, — обнимаю его. — Как ты не можешь понять, ты мне очень дорог, идиот. — Но почему ты должен из-за этого страдать? — обнимает меня в ответ. — Чтоб ты не страдал, придурок, — заглядываю ему в глаза. — А ты, как нарочно, нарываешься, я же просил не приходить. — Да, пару дней, прошло четыре, — целуя меня. — И этот урод мне все равно не нравится. — Гард и не должен тебе нравиться, тебе лучше держаться от него подальше. — Как он вообще сюда зашел? — немного недоумевал Рассал. «Появился и все, — усмехается голос. — Я могу заставить его влюбиться в себя». (Только вот этого не надо, пожалуйста!) — разозлился я. «Оу-у… даже так, — легкий укол боли. — Милый, забудь о чувствах к нему». (Нет никаких чувств, — все так же зло. — Прекрати, пожалуйста, ты сказал, что его не тронешь). — Я не знаю, я спал, — вру я хорошо, но слишком часто в последнее время. «Я сказал, что оставлю тебе мальчишку, но я не разрешал в него влюбляться, милый», — недовольно, но без злобы. (Я и не влюбился, глупости не говори, да, есть привязанность, не больше), — я заговорил чуть спокойнее. «Милый, даже если ты сам себе не признался в этом и не произнес… — ласково и нежно, по телу как будто расходится тепло, — это вслух, чувства это не отменяет, ты влюблен, а это не для тебя». (Нет, я не умею любить и не буду. — Жестко отвечаю на это. — Забудь, прошу). «Пока я это оставлю, но когда это переедет грань… — чувствую, словно его рука сжимается на горле, опускаю голову, упираясь в колени. — Наказание будет соответствующим! Ты понял?» (Это не переедет грань, потому что этого нет, — слегка задыхаясь. — Отпусти, пожалуйста). — С тобой все нормально? — опуская руку мне на затылок и говоря так нежно. — Да, все отлично, — делая наконец глубокий вдох. — Когда я смогу уйти отсюда? — Врач сказал, что ты стабилен, но он переживает за твое психологическое состояние, — поднимаю на него глаза и ухмыляюсь. — Ты не говоришь, ничего не хочешь. — Говорю и хочу отсюда уйти, — натягиваю капюшон и ложусь на кровати, потягиваюсь, легкая боль, кайф. — Хорошо-то как… — так довольно, улыбаюсь. — Я спрошу у отца, пока побудешь тут, — смотря, как я хмурюсь. — Он решает, не ты. — Да пофиг, иди сюда, — притягиваю его к себе, он придвигается, обнимаю его, заставляю лечь. — Мне тут скучно. — Тебе всегда скучно, Том, — ложась рядом, обнимая меня. — Почему ты не говорил с врачам? — А что? — целую, освобождаясь от его рук и садясь на него сверху. — Чего нового случилось за это время? — Смотря, что тебе интересно? — так внимательно смотря на меня. — Тебе идет белый. — Это явно не мой цвет, — ухмыляюсь, слегка закатывая рукава, она мне сильно велика. — Почему же не твой? — наклоняюсь к ему, целую. — На белом видно кровь, на черном нет, — запускаю руку ему в волосы, обнимая его. — Да и я люблю темные цвета, светлое слишком маркое, а я еще та свинья. — Зря ты так, тебе правда идет, — целуя меня. — Тебе не больно рукой-то двигать? — Нет, мне хорошо. И белый — это его цвет, — в дверь палаты заходит его отец, сразу ухмыляясь на увиденное. — Здрасте, можно меня отсюда выпустить? — поворачиваю голову на мужчину. — Можно будет к вечеру, как ты вообще? Хотя, судя по всему, не плохо, — ухмыляюсь, садясь ровно, Рассал закрывает лицо руками. — Вот что с вами не так? — так замученно провыл он. — Я просто отлично, — убираю его руку и целую его. — Восхитительно, — ухмыляюсь, Рассал краснеет. — Расслабься. — Рад слышать, хватит его мучить, Том, — все еще ухмыляясь, смотря на сына. — Он опять как помидор. — А мне нравится, как он смущается, — тише, опять целуя его и заглядывая ему в глаза. — Скучал по этому. — Зараза ты, Томас, — обнимая меня. — Но мне плевать. — Хорошо, но продолжим мы позже, — улыбаясь, смотря на него, он закатывает глаза. — Так, дети, только не сегодня ночью, у меня завтра важное слушание, так что мне нужна тишина, — с наигранной строгостью говорит мужчина. — Так что, Том, умерь свой пыл. — А почему я? — потихоньку запуская руку Рассалу под кофту, он останавливает ее и убирает от себя, слегка заводя ее мне за спину, ухмыляюсь, целую его снова. — А если еще дальше? — Успокойся, — тихо говорит Рассал. — Вот поэтому ты. — Ладно, — опускаю голову к нему на плечо, поворачиваясь к его отцу. — Я буду паинькой. — Да, это тоже не о тебе, — усмехнулся его отец. — Я поговорю с врачом, может, уже сейчас тебя заберем. — Все не обо мне… — Рассал отпускает руку, удобнее на нем устраиваюсь, закрываю глаза. — Чего нового? — Нового, у школы пасутся репортеры, — я сажусь резко, смотрю на него. — Еще там дежурит полиция, о тебе говорит вся школа. — Ладно, школа, полиция понятно, но репортеры-то там на кой? — слегка паникую. «Успокойся! — приказной тон, я резко успокаиваюсь. — Наплюй на это, они ничего не сделают». (Да что ты, — спокойно, но недовольно. — Ее отцу вряд ли понравятся те, с кем я общаюсь, по его мнению, я тут убиваться должен, а не вот это делать). «Ох боже, я разберусь с этим, — слегка злой голос. — А пока забудь ты об этом». (Легко сказать и не лезь в это! — серьезно и раздраженно. — Я разберусь, он — моя проблема). «Весь ты мой и твои проблемы, точнее, то, что ты считаешь проблемой, тоже мое, — сладко так проговорил он. — Мы разберемся, милый, хочу в кое-что с тобой сыграть». (Ты всегда играешь со мной. — под стать ему. — Я ведь игрушка). — Репортеры вырыли, что ты учишься там, всем интересно, что тебя связывает с этой бандой, — вроде спокойно проговорил он, но его явно смущало мое поведение. — Эти идиоты реально думают, я буду с ними говорить, я что, самоубийца? — тяжело вздыхая.       К вечеру я был дома, задумчиво сидя под окном и куря сигарету за сигаретой, крутя в руках кольцо отца на цепочке и пялясь в ноутбук Рассала. Смотря на фотки с флешки, которую оставила Дженнифер, я даже искренне улыбался тогда. Думая об этом опять, закуривая, натягиваю капюшон белой кофты, из которой так и не захотел вылезать, в ней было слишком уютно, подключаю наушники, вставляю их в уши. Борясь с собой, чтоб не запустить запись, но все же включаю первую запись. — Одел, будь ты проклята за это, — откидывая голову назад, слушая ее, да и себя отчасти. — Не могу я сбежать, не выходит… — закрываю глаза и вслушиваюсь и в голос, и в фоновый шум, тогда я жил у нее, с ней. — Пока есть, но от этого сердца никакой пользы, — прислушиваясь к сердцебиению. — Это не больно, это никак… — начинается вторая запись, тушу сигарету, притягиваю под себя ноги, впяливаясь опять в фото. — Не хотел, но все равно слушаю, — вытягиваю из-под кофты цепочку и смотрю на кольцо. — Оно не мое, я даже не помню, как его получил, — опять запихиваю его под кофту. — Ты никогда так ласково ко мне не обращалась, — слыша, как она произносит мое имя. — Садистка. Она и не была твоей заменой, — задумываюсь, а знала ли она вообще, какой я, кто вообще это знает. — Я боюсь, но не вас, — опять закуриваю, листая дальше фотки. — Она не сдалась, я сдался… — при упоминании парня опять улыбаюсь, включается третий трек. — Я никогда не бываю один, — задумываясь о том, что Гард всегда тут. «Именно, я всегда тут, — ласково и так тепло. — Зачем ты говоришь с ней?» (Просто так… — тихо ответил я. — Пытаюсь понять, зачем она это оставила, чтоб помучить, чтоб мне было больно? — останавливаю запись. — Но меня это не мучает, боль только физическая). «Ты можешь задать эти вопросы ей, — такой серьезный голос. — Но для этого тебе придется реально умереть». (Я не хочу ничего с ней общего иметь!) — злился я. «Зачем тогда слушаешь и смотришь?» — вполне закономерный вопрос. (Я без понятия, — смотря в экран, закрывая ноутбук. — Я не дослушал), — понимаю, что это он его закрыл. «И не станешь, забудь, — вынимаю наушники, достаю флешку и с легкостью ломаю ее пополам. — Навестишь ее, потом как-нибудь в аду, когда станешь отступником посильнее». (Она в аду?) — отчего-то печально, хоть и сам все ее похороны проклинал ее и хотел, чтоб она там оказалась. «Милый, даже если бы нет, какая разница? Да, она там», — ласково, опять откидываюсь спиной на стену и закрываю глаза. — Может, хватит курить, Том? — тихий голос Рассала привел в чувства. — Фиг знает… — открываю глаза, подкуривая опять. — Тебе это не нравится? — указываю на ноутбук. — Спасибо, он мне больше не нужен, — он подходит, садится напротив, отодвигая ноутбук. — Зачем ты ее сломал? — указывая на флешку. — Ты ей отвечал. — Да, отвечал, но я себя за это проклинаю, — смотря на осколки от флешки. — Сломал, чтоб больше не было возможности отвечать этой суке. С меня хватит, — переводя взгляд на него. — Ты слушал? — Нет, она же твоя, — удивился он. — А меня? — тушу сигарету, отодвигаю пепельницу и кидаю пачку на кровать. — Да, но сложно понять, на что ты отвечаешь, — он внимательно смотрит. — Ты улыбался. — Она говорила о тебе, вот и улыбался, — протягиваю к нему руку, упираясь, и буквально падаю на него обнимая за пояс, он падает. — Не хочу больше о ней думать. — Ладно, но можно один вопрос? — поднимаю на него взгляд, он поднимается на локтях. — Какой? — как-то безразлично. — Ты сказал: «Пока есть, но от этого сердца никакой пользы», — он слегка недоумевает, от того что я хмурюсь. — Что ты имел в виду? — То, что сказал, она считала — у меня его нет, потому что я ничего не чувствую к ней, но я чувствую не к ней, а вообще, — опять утыкаясь в него. — Правда, мне не нравится то, что я чувствую, поэтому от него нет пользы. Это, конечно, чушь, но как-то так. — Почему чушь? — ложась опять на спину и обнимая меня. — Чувствовать — это значит жить, Том. — Нет, ты жив, пока работает твой мозг, — закрываю глаза. — Поэтому ты можешь жить на аппарате жизнеобеспечения до нескольких лет. Но, когда мозг умирает, даже если сердце бьется, ты мертв, — безразлично. — Ладно, но чувства нужны, — мирно проговорил он. — Эмоции. — Это делает человека — человеком, — заговорил я словами Гарда. — Но есть люди, которые не понимают, не чувствуют или чувствуют искаженно, они же тоже люди, мы зовем их психопатами. — Но ты же не психопат, ты их чувствуешь, — глядя меня по голове и чуть взволнованно. — Знаешь, когда не чувствовал, было легче, но они мне нужны, как ни прискорбно, — печально проговорил я. — В смысле «когда не чувствовал было легче»? — удивился он. — Было время, когда я ничего не чувствовал, просто было плевать, теперь мне: одиноко, больно, грустно, страшно… — «Одиноко? — мягко проговорил Гард. — Страшно?» (Одиноко — это чувство до сих пор со мной, — отвечаю на требуемый вопрос. — Страшно, потому что я вечная проблема для окружающих). «Восхитительный, — довольно. — Просто поражаюсь». — Ты не одинок, у тебя есть друзья, — все еще гладя меня по голове. — Рассал, просто смирись, я не такой… — открываю глаза, сажусь. — Я один при всем при том, что у меня есть вы. Я не свой собственный и не хочу им быть — я свихнусь. Я не хочу обсуждать это просто потому, что это бессмысленно, я не смогу сказать то, что хочу, а если скажу, огребу и даже не буду этому сопротивляться, — зло, но тихо. — Поэтому ты либо миришься со всем, либо мы просто живем под одной крышей и проблемы друг друга не важны. — Я хочу тебя понять, но если ты не хочешь, ладно, — тоже садясь и внимательно смотря на меня. — Я не могу отказаться от тех чувств, что испытываю к тебе. Значит, придется смириться. — Вот и отлично, идем спать, — встаю и направляюсь из комнаты. — В мою комнату? — удивленно смотрит он, но встает. — Здесь слишком накурено, спортсмен хренов, — выхожу, он идет за мной, в его комнате сразу снимаю с себя все и заваливаюсь в его кровать. — Ты пойдешь завтра в школу? — я усмехаюсь. — А что? — он ложится в кровать. — Ты чего-то хочешь? — Отец просил тебя быть тише, — ухмыляясь мне в ответ. — Я могу быть очень тихим, — целую его. — И очень смирным. — Ты только обещаешь обычно, — обнимая меня, опускаю руку под одеялом на его член. — Том! — И кто из нас шумит? — тихо шепчу ему на ухо, медленно двигая рукой. — Но тебе ведь хочется. — Да, по-моему, это тебе неймется, — тише и закрывая глаза, тяжелее дыша. — Остановись. — Да, мне хочется, и я не хочу останавливаться, — ухмыляюсь, садясь на него, опускаясь на его член. — Да и ты не сильно-то сопротивляешься для того, кто хочет, чтоб я остановился, — медленно двигаюсь на нем, тяжело дыша, но не издавая при этом ни звука, аккуратно упираюсь в него руками, поднимаясь и опускаясь обратно, смотря на него. Облизывая губы и слегка закусывая нижнюю губу, тихо выдыхаю, беззвучно наслаждаясь каждым движением. Чувствуя его внутри, улыбаюсь. — Тебе же хочется, чтоб это было быстрей, — сбитым дыханием, тихо говорит он, смотря на меня. — Если бы я хотел, я бы попросил, — опускаюсь на него, целую, слегка заглушая тихий и без того стон удовольствия. — Тебе ведь нравится, когда я такой, — продолжая двигаться, чувствуя, что он уже на пределе. — Вот и наслаждайся, — целую его в шею, тихо выдыхая эти слова, чувствую, как он кончает, затыкаю ему рот поцелуем. — А вот теперь можно и чуть быстрей, — он обнимает меня, переворачивая на спину на кровати. — Сейчас ты точно станешь громче, — слегка ухмыльнувшись, целуя меня, ускоряя слегка темп. — Как всегда, — цепляюсь за его плечи, ухмыляюсь, слегка задыхаясь, но не издавая ни звука. Прижимаюсь к нему, он еще увеличивает темп, теперь уже цепляюсь за подушки и простыни, выгибаюсь, тихо подаю голос. — Быстрей, — на выдохе, почти не слышно, он опять целует, загоняя член глубже, опять цепляюсь за простынь, закрывая глаза, чувствуя, что он опять кончил. — Еще… — с тихим стоном прошу его, открывая глаза, и притягиваю его к себе, он увеличивает темп. — Хорошо. — Прижимаюсь к нему. — А можешь глубже? — с трудом дышу. — Тогда отпусти, — громче, чем я, но все равно довольно тихо, отпускаю руки, он раздвигает мои ноги шире, слегка приподнимая бедра, и входит глубже. Слегка дергаюсь, сжимая в кулаке край подушки. «Тихо, — чувствуя видимо, что я сейчас заору, затыкает мне рот Гард, открывая рот, хватая воздух, беззвучно ору. — Потерпи еще», — выгибаюсь. — Еще? — двигаясь внутри сильнее, киваю, он загоняет член опять до самого основания, двигаясь резко и быстро. Все еще беззвучно воплю от удовольствия, он снова кончает. «Терпи», — тихий голос, довольный и властный. Понимаю, что терпеть уже невозможно, вцепляюсь в руку Рассала, говорить я не могу, но если он продолжит в том же темпе, и сдержаться я тоже не смогу. — Что? — замедляя темп, но лишь слегка. «Хочешь кончить?» — так мягко и сладко. (Да, хочу, — опять покорно произношу. — Пожалуйста). «Ты можешь лучше, милый», — все тем же тоном. (Умоляю…) — тихо и смирно, держась из последних сил. «А если подумать, Томми? — злорадствует он. — Попроси по-хорошему». (Скотина! — злобно процедил я. — Пожалуйста, хозяин). «Умничка! — довольно и так нежно. — Давай!». Закрываю рот рукой, издавая приглушенный стон, и кончаю, закрывая глаза, стиснув зубы. (Сволочь! — зло ору я про себя. — Какая же ты сволочь, Гард). «Но ты не можешь сопротивляться, ты будешь терпеть до последнего, — тепло и сладко. — Ты молодец, милый, расслабься». — Продолжай, но медленнее, — обнимаю Рассала, слегка хрипло, но тихо говорю. — Очень медленно, — шепчу ему на ухо, приходя к более-менее нормальному дыханию и сердцебиению. «Ладно, развлекайся, Томми, — где-то в отдалении. — Ты заслужил». Движения медленные, такие приятные, от них не хочется орать, от них хочется тихо стонать и больше ощущать, прикасаться своими губами к чужим и просто с головой уйти в эти ощущения и эмоции. — Хорошо… — так довольно шепчу, обнимая его, чувствуя его горячее тело, кончаю. — Я устал… — он выходит из меня, ложится рядом, тяжело дыша. — Что на тебя нашло, Том? — тихо, немного придя в себя. — Просто иногда и мне хочется чувствовать что-то, кроме боли, — выползая из кровати. — Такое бывает редко, — ухмыляясь, иду в ванну. — Со мной пойдешь? — Да, но это ведь куда приятнее, — вставая, идя за мной. — Кому как, для меня это тяжело, — заползаю в душ, включаю холодную воду. — Чем это тяжело? — включая горячую воду. — Почему ты всегда так делаешь? — Тем, что для меня это слишком медленно и непривычно, — обнимаю его. — Тем, что это чувства, а мне это сложно. А воду я включаю холодную по привычке. — Но боль — это тоже чувство, — задумчиво смотря на меня. — А еще на тебе все быстро заживает. — Боль — это более простое чувство, а еще его я хорошо знаю, и это чувство мне доступно всегда, — поднимаю голову. — А заживает как на всех, просто с тобой такого не делали, и это хорошо, — целую его. — Я устал, так что давай спать пойдем.