Душа отступника.

      Выползаю из душа, плетусь в спальню, на кровати развалился Рассал, смотрю на него, улыбаюсь. Натягиваю на себя футболку, он садится на кровати, подхожу, сажусь на него. — Я скажу это только раз и только сегодня, — притягиваю его к себе. — В любой другой день меня за такое убьют. — Тогда не говори, — внимательно смотря на меня. — Кто губу разбил? — Ник, не важно, — целую его, смотрю в глаза и тихо, почти шепотом. — Я люблю тебя, Рассал, очень сильно, сильнее жизни, — у него расширяются глаза от удивления. — Больше я этого никогда не скажу, никому. — Почему? — обнимая меня, прижимаюсь к нему, закрываю глаза. — Я не должен был влюбляться, мне нельзя… — тяжело вздыхаю. — Не спрашивай, просто нельзя. — Но кто может запретить тебе любить? — гладя меня по голове. — Я сам… все, кого я любил, умерли и довольно мучительно, — опять поднимаю на него глаза. — Поэтому я не могу, я умру, если с тобой что-то случится, убью того, кто тебе навредит. — Том, со мной все будет хорошо, — притягивая к себе. — Я за тебя волнуюсь, ты последнее время… на тебя слишком много свалилось за последнее время. — Не представляешь, сколько еще я замалчиваю, то, что вы знаете, это даже не половина, — улыбаюсь. — Но не переживай, я сильный, я успокоюсь, в чем-то перепсихую, и все вернется на круги своя. Главное — вас больше не втягивать. — Сильный, но надо выговариваться, иначе никакой силы не хватит, — он волнуется, ему за меня страшно, а еще приятно, что я рядом. — Сосредоточься на тех чувствах, что я рядом, от них мне лучше, — тихо говорю ему, смотря в глаза. — Это приятнее, чем волнение или страх, — он слегка хмурится, удивление. Прикасаюсь нежно к его лицу, ему приятно, я улыбаюсь. — Вот на этом сосредоточься. — «Хм-м… — заинтересованно протянул Гард. — Ты сосредоточиваешься на более сложных чувствах, у других тебя это мало заботит. На Нике ты сосредотачивался на презрении и злобе». (С Ником мне плевать, на то, что он чувствует ко мне, — все еще наслаждаясь прикосновениями Рассала и словно кайфуя от его эмоций. — На этом было проще это перенести). «Надо будет эксперимент провести», — все тем же тоном продолжал голос. (Я не хочу с ним больше спать, слышишь!) — вроде злюсь, но говорю спокойно. «Я не говорил, что это будет он. — Ехидно проговорил Гард. — Может, кто-то вообще левый». (Ой да не порти момент, а-а…) — наслаждаясь теперь прикосновениями Рассала к моей коже. — Почему от этого так хорошо? — шепчу, чувствуя его губы на шее и руку под футболкой. — Потому что ты такое редко чувствуешь, — целуя меня. — Когда ты в последний раз чувствовал что-то, кроме боли? — Вчера было: презрение, ненависть, злость, вина, стыд — куча всего, — тоже целую его. — Но с тобой я не хочу этого, хочу чего-то приятного, хорошего. — Как ты это делаешь? — примешивается удивление и легкое волнение. — Что делаю? — целую его в шею, слегка касаясь губами, прикасаясь к его коже под футболкой рукой, опять удовольствие, какое-то легкое наслаждение и возбуждение. — Возбуждение от такого? — Откуда ты это знаешь раньше, чем я это понимаю? — уже не легкое волнение. «Томми, сбавь обороты», — более суровый голос Гарда. (Ты хотел, чтоб я отдохнул, вот и дай отдохнуть), — огрызаюсь, понимая, что, даже если он сказал, чтоб я расслабился, он в секунду может передумать, и я огребу за это. «Я сказал быть человеком! — властно, не приказывая, но приводя в чувства. — Ты не человек! Прислушайся». Закрываю глаза, сердце не бьется, запустить его не выходит, я продолжаю наслаждаться его чувствами, не в состоянии просто остановиться. (Помоги мне… — таким довольным голосом, прям как его. — Прошу…) «Ты понимаешь, что, когда ты так делаешь, ты лишаешь его сил, отчасти сокращаешь его жизнь. Он не ты, — все тем же голосом. — Запусти сердце, иначе будет хуже». Останавливаю Рассала, не открывая глаза. — Подожди… — отстраняюсь от него, опускаю руку на сердце, оно все еще не бьется, помогать он мне не будет. Отстраняюсь от его эмоций и чувств, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях. — Том, ты чего? — не открываю глаза, закрываю ему рот второй рукой. (Я не могу, Гард), — тихо говорю, уже не огрызаясь. «Можешь». — Все так же властно. Он не злится, он абсолютно спокоен, опять пытаюсь отстраниться от всего, Рассал убирает мою руку. — Да что с тобой? — Тихо… — он берет за руку, близко к запястью, я паникую, цепляюсь за это чувство, сердце резко начинает биться. — Больно… — слегка сгибаюсь, упираясь в него лбом. Открываю глаза, смотрю на его испуганное лицо, улыбаюсь. — Расслабься, все нормально, просто я устал, — целую его. — Ты хватаешься за сердце, говоришь, что тебе больно, а потом, значит — «Рассал, все норм», — недовольно и взволнованно смотря на меня в упор. — Это нифига не нормально, Том! — Ага, со мной много чего не нормально: я люблю боль, сплю с кем попало, порой веду себя как псих, — улыбаюсь ему опять. — Поверь, это — меньшая из моих проблем. Давай так, сейчас мы пойдем к тебе в комнату, и я стану собой, отстраняясь от всего, что было, а ты притворишься, что я как все, и просто побудем вместе, — мягко говорю, целуя его. — Тебе надо проверить сердце, — все еще недовольно. «Это исключено», — тихо произнес голос в голове. — С ним все нормально, его проверяли в прошлый раз в больнице, — сползая с него и протягивая к нему руку. — Пойдем. — Ты вечно говоришь, что все нормально, но мучаешься потом, — идя за мной, останавливаюсь на лестнице. — Это мое нормальное состояние, с тобой мне легче, ты можешь меня успокоить, дать отдохнуть от этого, побыть слабым, — тяжело вздыхаю. — Я не такой как все, я не привык быть таким, но с тобой… я слабый, ты меня как обезоруживаешь, но при этом, если тебя кто-то тронет, я убью. А сейчас будь паинькой, закрой ротик и, если так волнуешься за меня, дай мне побыть человеком, — нежно говорю, смотря ему в глаза, слегка притягивая к себе. — Ох, боже… — слегка улыбаясь, обнимая меня. — Вот почему? — Почему что? — ухмыляюсь. — Почему хочешь меня? — Ты вроде хотел без секса? — язвит он. — Ну так я и не хочу, хочешь ты, — целую его, отходя от него, убираю его руки и иду наверх. Захожу в его комнату, такое ощущение, что вечность тут не был, хоть это и было пару дней назад. — Ложился бы ты спать, Том, — через пару минут после меня все же заходит Рассал. — Я схожу в душ и тоже лягу. — С рукой сломанной в душ, и как ты вообще моешься? — ухмыляюсь, смотря, как он раздевается. — Нормально, в постель ложись, — командует он, улыбаюсь шире, стягиваю футболку, залезаю в постель. — Молодец. — Ага, «хороший мальчик», — язвлю опять, он недовольно качает головой, идет в душ. Ложусь на спину, закрываю глаза, пытаюсь не вырубиться до того, как придет Рассал, но в сон клонит жутко. Ложусь на бок, открываю глаза. (Ты злишься за то, что я сказал ему?) — тихо говорю, стараясь отвлечься от сна. «Я разрешил сказать что угодно, — мягко говорит Гард. — И я знал, что ты именно это скажешь». (Но ты запретил любить, — недовольно говорю, злюсь на него. — А я люблю… хоть это и тупо). «Да, запретил, но сейчас я разрешил дать волю чувствам, — он спокоен. — Завтра ты эти чувства засунешь куда подальше, а если нет…» (Ты меня за это накажешь, я знаю, — зло говорю. — Ты сам любил хоть раз?) «Любил, более того — у меня были дети, жена… — я охренел с этого, а он усмехнулся. — Но это мы обсудим позже». Из душа вышел Рассал, я ему улыбаюсь. (У тебя серьезно была семья, ты ведь шутишь?) — я в полном шоке. «Отдыхай, милый», — ласково говорит он, игнорируя вопрос. — Я думал, ты уже спишь, — ложась в кровать, забираясь под одеяло, обнимаю его, устраиваясь у него на плече. — А смысл, все равно я не усну нормально без тебя, — закрываю глаза. — Ну, это не факт, ты же спишь у себя или у него, — гладя меня по голове, улыбаюсь. — Когда я один, я хуже сплю, а с ним… — тяжело вздыхаю. — С ним я могу спать, это приятно, спокойно, но… не знаю, как это объяснить. — Что смущает? — обнимая меня, открываю глаза. — Я не знаю, что от него ждать… — смотрю на него. — Ты вряд ли сделаешь мне больно, а он может. — За что? — целуя меня. — Хороший вопрос, обычно я его и задаю, — улыбаюсь ему. — Не важно. Но я чаще всего просто вырубаюсь. — В смысле вырубаешься? — хмурясь слегка, опять улыбаюсь. — Говорю же, забей, давай тему сменим, — закрываю глаза, обнимаю чуть крепче. — Давай не будем говорить ни про Гарда, ни про Ника, да вообще ни о ком, с кем я спал, — виновато пробубнил я. — Ладно, — нежно гладя меня по спине. — Почему ты не хочешь сходить на бал с Авери? — Потому что это тупое мероприятие для детей? — улыбаюсь. — И вообще, что я там забыл? — Мог бы ее порадовать, — это его веселит. — Порадовать ее, а ты? — с легкой обидой в голосе. — Я просто не хочу идти, всегда избегал таких сборищ. — Да ладно, в средней школе по-любому ходил, — усмехнулся он. — В средней школе я ходил бухать вместо школьных тусовок, причем в клубы и с очень странной компанией, — слегка поежившись от воспоминаний. — Пару раз это кончалось печально. — В смысле печально? — удивленно и с какой-то даже паникой. — Напрягся, что я очередной ужас расскажу? — улыбаюсь, но в голосе печаль. — Ничего особо нового не расскажу, один раз провел два дня взаперти без еды, а один раз чуть не прибили, загремел в больницу с ножевым ранением. — То есть, по-твоему, это не ужас? — недовольно говорит, поднимая к себе мое лицо, слегка сжимая волосы, но не делая больно. — Два дня без еды? Кто вообще может такое сделать с ребенком? — Меня никогда не считали ребенком… — смотрю ему в глаза. — Оливер был жестоким человеком, я тогда жил у него, и он считал, что за такое поведение следует наказывать, — улыбаясь слегка. — Зато после этого я больше ни разу не напивался настолько, да и каким бы пьяным я ни был, всегда контролировал себя. — Он запер тебя на два дня за то, что ты напился? — удивленно смотря на меня, отпуская волосы. — Да, за то, что напился, огрызался, да и много еще за что… — опускаю голову. — Зато время подумать было. — Это ужасно, Том, — тихо и виновато, улыбаюсь опять, поднимая на него глаза. — Успокойся, это не так страшно… — он в шоке смотрит на меня. — Это был вполне уютный подвал, да и меня не били или пытали, — усмехнулся я, видя его реакцию. — Так что забей. — Да это же жесть, два дня в подвале без еды, класс, сколько тебе было лет? — я задумываюсь, это было давно, но точно возраст я вряд ли вспомню. «Тебе было двенадцать, но это было в твой день рождения, так что тринадцать», — напоминает мне Гард. (Порой складывается ощущение, что ты помнишь это лучше меня), — пофигистично. — В первый день двенадцать, на второй тринадцать, — улыбаюсь. — Расслабься, правда. — Господи, серьезно? — садясь на кровати. — Ты вообще когда-нибудь нормально праздновал день рождения? — Ну, лет в шесть, пожалуй, после шести я на него забил, — притягиваю его к себе, тоже садясь, целую его, приобнимая. — Это не важно, забудь, прошу. — Когда? — тянет меня к себе, сажусь на него. — Зачем это тебе? — опять целую, обнимаю его. — Я все равно не стану праздновать этот тупой праздник. — Когда он? — прижимая меня к себе и более сурово, ухмыляюсь. — Тринадцатого июня, если тебе это так надо, — нежно целую его. — Значит, ты еще будешь тут, хорошо, — строго говорит он, смотря на меня. — Ты чуть младше меня. — Ага, на девятнадцать дней, это погрешность, а не разница в возрасте, — улыбаюсь ему. — У тебя он, кстати, уже скоро. — Ты знаешь, когда у меня день рождения? — в шоке смотря на меня. — Но… — Но что? Рассал, я с тобой учусь в одном классе уже четыре года, — улыбаюсь шире, притягивая его к себе, обнимаю и на ухо шепчу. — Тебя много кто поздравляет, это легко запомнить, — целую его в шею. — Я, конечно, не поздравлял, но, может, в этом году… — шепчу все тише, укладывая его на спину. — Давай спать. — Тебя ни разу не поздравляли? — не давая мне лечь, убираю его руки, все же ложусь рядом, устраиваюсь удобнее, закрываю глаза. — Том, ну серьезно. — Я тоже серьезно, Рассал, не надо ничего, спи… — обнимаю его, не открывая глаза. Он замолкает, обнимая меня в ответ, прижимаюсь к нему, наслаждаясь его теплом, но он никак не успокоится, это мешает. — Прошу, перестань об этом думать, — ласково, прижимаясь к нему чуть ближе. — Для меня это не важно, просто расслабься. — Но это неправильно, — целуя меня в голову. — Хоть раз у тебя может быть что-то хорошее? — Сейчас мне хорошо, Рассал, пойми, наконец, я не люблю, когда меня жалеют, — тихо говорю, уткнувшись в него. — Лучше бы я не говорил тебе… — Это не жалость, Том, просто… — он осекается, я резко сажусь на кровати. — Нет, это именно она! — раздраженно смотрю на него. «Томми, успокойся, давай, — усмехается Гард. — Мальчишка хочет приятно тебе сделать». (Не лезь Христа ради!) — зло отвечаю ему. «Ой, боже, какие мы злые, — ласково, почти игриво говорит он. — Люблю когда ты такой!» (Захлопнись!) — все так же огрызнулся я. — Пойми наконец, я не хочу этого, мне это не нужно, — глубоко вдыхаю, «Милый, а теперь подумай, как ты вел себя днем, — все еще нежно, словно выкручивая на максимум вину. — Будь умницей, не обижай мальчишку». (Почему ты это делаешь?) — виновато и так печально. «Просто хочу, милый, ложись, — приказывает, я ложусь назад. — Поцелуй его, — целую Рассала, все еще ощущая дикую вину. — А теперь обними его», — обнимаю, мне не просто стыдно, мне больно. (Я не хочу этого! — ору про себя. — Остановись!) «А еще громче можешь? — усмехается он. — Целуй, — опять целую Рассала. — Ты ведь его любишь?» (Да, черт побери! — в истерике ору я. — Прошу, прекрати!) «Расслабься, милый, — шепчет он так мягко, отстраняюсь от Рассала, отворачиваюсь, закрываю лицо руками, меня трясет. — Какой же ты все же интересный, Томми». (Я тебя ненавижу! — злобно отвечаю ему. — Слышишь, я тебя ненавижу!) Рассал садится, опускает руку мне на плечо. — Убери! — чуть ли не приказным тоном, он убирает руку. — Том, прости, — тихо говорит он виновато. — Что с тобой? — Я не могу это объяснить… — дико злюсь и стыдно. «Успокоить тебя, милый?» — мягко произносит он. (Отвали от меня, прошу!) — зло отвечаю на вопрос. — Том? — не трогая меня, но взволнованно. — Просто успокой меня, Рассал, мне плохо… — он молча поворачивает к себе, обнимает, прижимаюсь к нему, меня все еще трясет, но он молчит, не чувствую ничего, со временем меня отпускает, перестает трясти. — Я псих… — Это не так, — тихо, уже тоже спокойно. — Так, Рассал, посмотри на мое поведение… — устало, слегка раздраженно. — Я не в ладах с головой. — Ты просто устал, — нежно говорит он, обнимая меня. — Я не устал, у меня просто нет сил, чтоб жить, — тяжело вздыхаю. — Я просто хочу уснуть и никогда не просыпаться… — Прошу, не говори такого, — обнимая чуть крепче, целуя в голову, страх, тихий ужас заполняет комнату, прислушиваюсь, сердце размеренно бьется. — Чего ты боишься? — не шевелюсь, слушаю его сердце. — Я не могу умереть, я не смогу покончить с собой, даже если бы хотел… — Ты слишком часто говоришь, что устал жить, что не хочешь жить, что ненавидишь себя. Это наводит на мысли… — открываю глаза, поднимаю на него голову. — Я не могу этого сделать, да, хочу периодически, — серьезно заговорил я, смотря ему прямо в глаза. — Так же как я хотел тебе сказать, что я чувствую к тебе, но и этого мне нельзя. Мне очень многое нельзя, я пытаюсь смириться, но не выходит. — Знаешь, это очень странно, но я рад, что ты не можешь это сделать, — целуя меня, обнимая крепче. — Я переживу, что ты не скажешь это больше, но вот от одной мысли о твоей смерти мне плохо, очень больно. — А знаешь, пофиг, даже если я за это огребу, — целую его, шепчу ему. — Я люблю тебя. Если хочешь, еще раз скажу. — От кого огребешь за это? — улыбнувшись, спрашивает Рассал, он уже спокоен. — Есть мысли от кого? — целую его. (Я ведь огребу?) — тихо спрашиваю Гарда. «Если завтра ему такое скажешь, тогда да», — спокойный голос. — Странно… — малость офигел я. «Я сказал, что можно, что странного?» — все так же. (Ничего…) — тихо, без злости или грубости. — От Гарда? — недовольно говорит Рассал. — Я все равно не могу понять, как это возможно… — (Я могу сказать, что угодно?) — нерешительно. «В разумных пределах, милый, — до жути пугающее спокойствие. — Не бойся так, Томми». (То есть рассказать, как ты меня контролируешь, нельзя?) — в легкой панике все же. «А ты знаешь, как я это делаю?» — с усмешкой. (Нет… но можно попробовать это объяснить), — нерешительно, понимая, что объяснить такое нереально. «Нет, нельзя, милый», — опять это спокойствие. — Как он об этом узнает и что он… как, точнее, он может повлиять. — Он уже знает… — печально и с легким испугом. — Да он меня знает лучше, чем я сам себя. — Как давно вы знакомы? — задумчиво спрашивает он. «С детства тебя знаю», — усмехается Гард. — Я не могу сказать точно… — пытаюсь игнорировать Гарда. — Он говорил, мне было пять лет, я не помню себя до этого возраста. — Ты не помнишь свое детство? — удивился Рассал. — Знаешь, мое первое воспоминание из детства, это похороны отца, мне было где-то пять с небольшим, до этого темный экран, — спокойно проговорил я, закрывая глаза. — До пяти лет меня будто не существовало, я не помню, как он выглядел, ни голос, ничего, только ощущение спокойствия, отдельные эмоции. Все помнят себя, ну, не знаю, лет с двух-трех, я не помню вообще ничего. Со скольки лет ты себя помнишь? — Ну… — он задумался, но ненадолго. — Лет с двух, наверно, что-то даже более раннее, возможно. — Вот видишь, а я вообще не знаю… — сонно говорю, устраиваясь удобнее. — Единственное могу сказать, что у отца был хороший вкус в музыке, а еще у меня есть его кольцо. — То, что ты носишь на цепочке? — гладя меня по спине. — Да, но я его не помню, просто знаю, что оно его, — грустно сказал я, вспоминая, что так сказала мама. — По крайней мере, мама сказала, что его. — Ты пытался вспомнить? — не очень решительно прозвучала эта фраза и с дикой виной. — Не запаривайся над этим, я пробовал, но быстро забил, — улыбаюсь ему, но глаза не открываю. — У меня даже фоток его нет, да и даже если они были, они все сгорели вместе с домом, как и мамины, — вот теперь стало больно. — Это ужасно, — расстроено, походу, даже больше, чем я. — Если он так давно тебя знает и он больше помнит, может он знает или примерно знает, как выглядел твой отец? — Его мало интересовали мои родственники, его интересовал я. Тем более ему тогда тоже было не то чтоб много лет, — (Если учесть, что тебе за семьсот, — фыркнул я. — А выглядишь ты на двадцать пять). «Даже за семьсот пятьдесят, — усмехается он. — Я попытаюсь сделать так, чтоб ты вспомнил, мне это тоже нужно». — Ну, сколько ему было лет? — ежусь слегка. — Сколько ему вообще? — Лет тринадцать ему было… — спокойно говорю, хоть и знаю, что он и тогда выглядел так же, как и сейчас. — Ну, а сейчас ему двадцать пять, логично. — В тринадцать лет его интересовал пятилетний пацан? — недовольно бормочет Рассал. — Ну, в двадцать пять спать с семнадцатилетним пацаном тоже странно, ну вот Метью уже не двадцать пять, а он тоже спит со мной, — спокойно и сонно шепчу я. — Забей, короче, я спать хочу. — Ты знаешь, это подходит под статью о педофилии, — тихо говорит он, я улыбаюсь, поднимаю на него взгляд. — Что, это реально так! — Рассал, ты в курсе, что ты вообще первый, кто моего возраста, с кем я сплю? — он хмурится. — Ну, серьезно, Дженнифер было бы двадцать уже, как и Эллис. Гарду двадцать пять, — про себя мелькнуло совсем другое число. — Метью примерно двадцать восемь-тридцать. Да и ты скоро будешь совершеннолетним, так что с двадцать четвертого мая спать со мной тебе тоже нельзя до тринадцатого июня. Как тебе такое? — ухмыляюсь и целую его. — Спи давай. — Серьезно? Первый, кто твоего возраста, — все еще хмурясь. — Со скольки? Когда у тебя был первый секс? Сколько тебе было? — Зачем тебе это? — зеваю и улыбаюсь. — И да, серьезно, ты первый из моих ровесников. А тебе сколько было? — ехидничаю я. — И с кем? — замявшись немного. — Шестнадцать, мне было шестнадцать. — Мне было тринадцать, девушке — пятнадцать, для нее это было не впервые, — притягиваю его к себе. — Я понятия не имею, кто она, — усмехаюсь я. — Она училась с Джен в одном классе, не думаю, что она была в восторге, когда узнала, с кем я общаюсь. Она быстро перевелась в другую школу, а я… — тяжело вздыхаю и замолкаю, вываливать на него очередную жесть не хотелось. — Короче, забей, — целую его. — Ну уж нет, что опять? — недовольно проговорил он. — Что ты? — Ну, знаешь, плохое решение изменять садистке, у которой ты живешь, а ее папаша — бандюга, держащий район, — улыбаюсь ему, опять нежно целую. — В общем, понятно, что ни к чему хорошему это не привело. — И что же сделала эта садистка? Я был уверен, что первая была она, — протирая глаза, сажусь на кровати, потягиваюсь, устало смотрю на него, поднимаю правую руку, указывая левой на шрамы на ребрах — аккуратные, ровные. — Это она сделала? — Да, и не только это, но в тот конкретный раз именно это, — опускаю руку, глажу его по голове. — У меня много шрамов, так что эти почти незаметны уже. — Но зачем, да и почему ты не сопротивлялся? — в шоке смотря на меня. — Сложно сопротивляться, когда ты крепко связан, — вылезаю из кровати, ищу футболку. — Пойдем на кухню, я курить хочу, — он тоже встает, натягивает штаны. — Зачем, ну, видимо, чтоб понял, что нехрен изменять. — И как, помогло? — спускаясь за мной, я ухмыляюсь на его слова. — Что, хочешь попробовать? — садясь на стойку, притягивая его к себе. — Помогло на какое-то время, в следующий раз было больней, — закуриваю. — В тот раз она просто смотрела. — И зачем ты это сделал, раз знал, что будет хуже? — целуя меня в шею, притягивая к себе, чтоб было удобнее. — Девушка была симпатичной, — ухмыляюсь, задирая голову, выпуская дым. — Тем более, что мои отношения с Джен были не такими и долгими и уже тогда шли к концу. — И сколько ты с ней встречался? — запуская руку под футболку. — Где-то год, — сжимая его волосы на затылке, не останавливая его, затягиваясь опять. — Потом где-то полгода с Эллис, но перед этим загремел в больницу. — Год, по-твоему, мало? — слегка кусая мою шею, шумно втягиваю воздух, ухмыляясь. — А в больницу почему загремел? — Она наняла людей, чтоб меня побили, — тушу сигарету, перевожу руку ему на плечо, целую его. — Для меня много, для нее мало. — Вторая — такая же садистка? — опять целуя в шею, прикрываю глаза. — Нет, Эллис спокойная, нежная, ласковая… — он резко притягивает к себе, шире раздвигаю ноги. — Ты не хочешь это слушать? Или ты хочешь чего-то? — сильней сжимаю его волосы. — Нет, все нормально, мне интересно, — целуя меня, ослабляю руку на затылке. — А почему тогда с ней всего полгода? — Я сдался, нежность — это не про меня, — опускаю руки, просто висну на его плечах. — Она… ей нравилось быть со мной, но я идиот. — Она тоже тебя любит? — тихо говорит он на ухо. — И почему же ты идиот? — Да, тогда любила… не знаю, надеюсь, она это переросла, — чувствую слабость, дикую, легкое головокружение. — Я… я плохо помню, что случилось, я не хотел портить все, но… — голова начинает кружиться сильней. (Что происходит?) — недовольно спрашиваю Гарда. «Ты изменил девчонке, вот и все», — спокойно отвечает он. (Так, стоп! — пытаясь сосредоточиться, выходит плохо. — Это из-за тебя?) «Это со мной!» — все так же говорит он. (С тобой что? — слабость становится прямо невыносимой. — Прекрати это!), «Перестань пытаться вспомнить! — приказывает он. — Со мной изменил, этого хватит». (Почему я этого не помню?) — слабость отступает, я не пытаюсь вспомнить, как и что было. «Потому что я так хочу, Томми», — спокойно отвечает он. — Но? — взволнованно, поднимая мое лицо на себя. — Что с тобой? — Я переспал с ним и все испортил… — (Как я мог забыть секс с тобой? — недовольно. — Это больно, но… это не забудешь). «Да, тебе было больно, ты этого не хотел, — довольно говорит Гард, он явно помнит это. — Потому что я решил, что тебе лучше забыть». (Забыть, что ты меня изнасиловал в пятнадцать лет? — злобно. — Тебе явно понравилось!) «Тебе еще не было пятнадцати, — все так же довольно. — И да, лучше пока это не вспоминать, тебе было очень плохо». — С ним? — хмурится Рассал. — С Гардом… — (Твою мать, ты реально это сделал со мной? — злобно продолжал я, по телу прошла волна боли. — Нет, не затыкай мне рот, просто объясни зачем?) «Я хотел, вот и все, — опять спокойствие. — Да, сделал, но я делаю с тобой что хочу, помнишь, милый?» (Сложно забыть, хотяЮ погоди-ка, не так уж и сложно, — все сильнее злясь на него. — Меня только ты насиловал? А то вдруг я забыл!) «Пока только я, будешь огрызаться, найду кого-нибудь, кто тебя поимеет так, что мало не покажется! — чуть суровее заговорил Гард. — Прекращай истерику». — Погоди, ты плохо помнишь, но знаешь, что с ним? — с подозрением на самое худшее. — Том, что он тогда сделал, сколько тебе было? — Четырнадцать, ближе к пятнадцати, да, я плохо помню, — смирно говорю, тяжело вздыхая, успокаиваясь. — С ним тяжело, больно, он меня выматывает, поэтому я плохо помню, а если учесть, что с мужчиной у меня это было впервые, то надо полагать — было тяжело. — То есть ему было двадцать два? — охренел Рассал. — Он тебя… — Он меня что? — (Твою мать, вот и какого хрена, Гард?) — опять начиная беситься. «Что опять не так? — тяжело вздыхая и слегка скучающе протянул он. — Милый, скажи мне кое-что, ты ведь знаешь, что я для тебя?» (Серьезно? — в бешенстве заорал я. — Мало того, что ты меня буквально поимел в четырнадцать, заставил забыть, а теперь хочешь, чтоб я пресмыкался перед тобой?) «Да, милый, хочу! — ласково, с наслаждением. — Говори!» — приказной тон. (Не буду!) — стиснув зубы, проговорил я. «Хм-м… — довольно протянул он. — Милый, я ведь и приказать могу, лучше скажи сам». (Что ты сделаешь, если не скажу?) — чуть тише заговорил я. «А чего ты боишься больше всего, милый, — поднимаю глаза на Рассала. — Вот и подумай, что тебе дороже — гордость или он!» (Ты мой хозяин, — тихо говорю я, сжимая кулаки. — Еще что-то сказать?) «Хороший мальчик, — ласково и довольно. — Пока больше ничего слышать не хочу». — Он изнасиловал тебя? — тихо и виновато все же выдавил из себя Рассал. — Нет, но это было близко к тому, — спокойно. «Видишь, ты сам это понимаешь, ты не можешь сказать мне «нет», — мило говорит он. — Ни тогда, ни сейчас». (Как скажешь, — покорно. — Но я все равно тебя ненавижу, и верни мне мои воспоминания, пусть и самые ужасные). «Не сейчас, когда будешь со мной», — все еще ласково. (Ладно, — спокойно, без злости. — И не трогай его). «Да я и не собирался», — усмехнулся Гард. — С ним всегда так, забей. — Господи, а что-то хорошее в твоей жизни было? — обнимая меня, улыбаюсь, хоть и печально. — Ты, ты то хорошее, что есть в моей жизни, но я все испорчу, если не остановлюсь, — целую его. — Я сгублю твою жизнь. А я этого не хочу. — Почему сгубишь? — опять целую его. — Потому что все, что я люблю, гибнет, а тебя я люблю слишком сильно, чтоб заставлять страдать, — сползая со стойки. — Я устал дико, я нормально не спал дня два, пойдем спать, прошу. — Ладно, но… — он улыбается, обнимая меня. — Но? — хмурюсь слегка. — Пока еще можешь сказать, что любишь меня, скажи это еще раз, — целуя меня, я улыбаюсь. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, Рассал, больше жизни люблю, — целую его еще раз. — Спасибо, — улыбаясь мне. — За что спасибо-то? Ты и так это знал, даже если я молчал, — беру его за руку, тяну наверх. — Пойдем уже спать, придурок, — ухмыляюсь, поднимаясь по лестнице. — Знал, но хотел услышать это от тебя, идиот, — улыбаясь, идя за мной. — Тебе от этого больно, но на самом деле это приятно. — Ох, поверь это адски больно, когда хочешь, но не можешь, — заваливаясь в кровать, стягивая футболку. — Но сейчас мне было не больно, завтра будет. — Я не перестану тебе это говорить, — ложась в постель, обнимая меня. — Спи давай, ты хотел спать еще пару часов назад. — А кто мне вечно мешает-то? — ухмыляюсь, зевая, устраиваюсь удобнее на нем. — Все, молчи.