Душа отступника.

      Захожу в дом, морщусь от боли, кидая кинжал на пол, на звук выходит Рассал, в шоке смотрит на меня, смотрю на след от кинжала, проводя по нему пальцем. Больно, но терпимо. — Принеси бинт, — спокойно говорю, переводя на него взгляд. — Что случилось? — хмурясь и подходя, берет меня за руку, смотрит на след. — Ничего страшного, принеси бинт, — вырываюсь, наклоняюсь, беру кинжал, стянув рукав на руку, прикасаться к нему голыми руками не стал, он смотрит на кинжал. — Что это? — тянется к нему, отвожу его. — Не трогай, — опасаясь за него, не зная, как он среагирует, скорее всего никак, но все же. — Просто не надо. — У тебя ожог, его нельзя забинтовывать, — смотря на руку, ему опять страшно за меня, улыбаюсь. — Забей, все будет хорошо, — ухожу к себе в спальню, заматываю этот кинжал в небольшое полотенце и убираю в стол, достаю телефон, выключаю его, когда Рассал заходит в спальню. — Том, объясни мне кое-что? — откладываю телефон, смотрю на него, снимаю кардиган. — Что именно? — кидаю кардиган на кровать, иду на кухню, он за мной, сажусь на стойку, закуриваю, он стоит на расстоянии. — Я тебя пугаю? — Нет, — стараясь говорить спокойно, скрывая волнение. — Я не хотел уезжать, но уехал с утра. От склада я тоже не собирался уезжать, как и от дома Авери, — волнение становится сильнее. — Но каждый раз делал это после твоих слов, объясни мне, что это? — Забудь, — печально говорю я, приказывая это ему. — Иди сюда, — его волнение уходит. — Обними меня, пожалуйста, — он спокойно подходит ко мне, прижимая к себе. — Надо ожог обработать, — тихо говорит он мне на ухо. — Что опять случилось? — Ничего страшного, быстро заживет, — целуя его в шею, запуская пальцы в волосы на его затылке, он притягивает меня за ногу, резко прижимая к себе, поднимаю глаза к его лицу. — Что это вдруг? — Я все еще тебя хочу, Том, — целуя меня в губы, улыбаюсь. — Обожгу тебя, идиот, — убирая от него сигарету, он забирает её у меня, тушит. — Ну, я весь твой, — запуская руку ему под кофту, стягивая её с него, прикасаюсь к телу. — Здесь хочешь это сделать? — ухмыляюсь, смотря на него, наслаждаясь видом, облизываю губы, притягивая его ближе за ремень джинсов, расстегивая их, он останавливает меня. — Сначала твоя рука. — Поднимая мою руку к себе, целуя чуть выше ожога, улыбаюсь от этого. — Это может и подождать, — опять прикасаясь к его телу, он чуть сильнее сжимает руку. — М-м-м… ладно, — убираю от него руку. Он идет за аптечкой, тяжело вздыхаю. — Это легкий ожог, ты слишком переживаешь, Рассал. — У тебя все несерьезно, даже когда в тебя стреляли, — поворачивая мою руку к себе, обрабатывая его, заклеивая по краям марлевую салфетку, не прижимая её к ожогу, фиксирует слегка бинтом. — Завтра опять перевяжу, и так, пока не заживет, — убирая все в аптечку. — Спасибо, но я бы и без этого пережил, — он подходит, недовольно смотрит на меня. — Ладно, молчу, — притягивая его, улыбаюсь и целую. — Молодец, — стягивая меня со стойки, прижимая к себе. — Тебе удобно с гипсом? — смотря на его руку. — Его снимут через пару дней, это даже не совсем гипс, — запуская руку мне под майку. — И это не помешает мне трахнуть тебя, — шепчет он мне на ухо. — О-о-о… даже так? — довольно протянул я, он стягивает с меня джинсы, сползаю по стойке еще немного ниже, опираюсь на локти, ухмыляясь. Он наклоняется ко мне, хватает за волосы, второй рукой задирая мои ноги. — Шикарно, смотрю, ты во вкус вошел, — резко входит в меня, выгибаюсь. — Господи! — он резко двигается, входя все глубже, забываю, как дышать, прикрывая глаза от удовольствия, притягивает за волосы к себе, обнимаю его за плечи. — Быстрей? — целуя меня, отпуская волосы. — Глубже… — тихо отвечаю ему, отводя руку назад, опираясь на стойку, выгибаясь от его резкого движения. — Хорошо… — он повторяет это движение несколько раз к ряду, подаваясь вперед, двигаясь на меня, целуя в шею ближе к ключице, кончаю. — Хорош ты, а не я. — Теперь ты мне комплименты делаешь? — ускоряя движения, опускаюсь на стойку, закрываю глаза, вопя от удовольствия. — Это можно считать «да»? — Господи, да! — выдыхая эти слова с стоном, закрывая лицо согнутой в локте рукой, упираясь второй в него, опять кончая. — А еще быстрей можешь? — сбито говорю я, он убирает мою руку с лица, открываю глаза, он ускоряет движения, выгибаюсь, чувствуя, как он кончает. Слегка замедляется и опять увеличивает темп. — Что с тобой, Том? Обычно ты более терпеливый, чем я, — ухмыляется Рассал, замедляя темп, но входя резче. — М-м-м… — тяжело дышу, приподнимаюсь на локтях, тяну его к себе. — Я не хочу быть терпеливым, я просто хочу тебя, — сжимая в кулак свою майку, целую его. — Тут неудобно… — поднимаюсь к нему, он резко берет под бедра, поднимая на руки. — Боже! — цепляюсь за его плечи, он резко двигается, опять кончаю. — Я сам могу ходить. — Помолчи, тебе же нравится, — неся меня на диван в гостиной, укладывая на спину, нависая сверху, задирая мои ноги и опять начиная резко двигаться, цепляюсь руками за подушки, наслаждаясь. — Подними руки над головой, — гладя рукой по прессу, поднимаю руки, он опускает на них свою, удерживая в таком положении и резко двигаясь, больно, но я улыбаюсь, выгибаясь, подаваясь ему навстречу, сжимая кулаки. — Больно? — наклоняясь ко мне, целуя. — Нет, хорошо… — еле дыша, он кончает, замедляет движения, сводя их к минимуму. Отпуская руки, наклоняясь, целует меня, восстанавливаю дыхание, обнимаю его, прижимаясь ближе, и целую. — Ты устал? — он улыбается. — С чего бы? — делая резкое движение. — Ах-х… — крепче цепляюсь за него. — Значит, просто решил меня помучить? — на самом деле наслаждаясь этим, шепчу, смотря ему в глаза, нежно целую, он притягивает меня к себе, садясь на диване. — Да боже, что у вас за прикол-то? — цепляюсь за него, сгибаясь. — Вот это больно, чтоб ты знал, — целую его, он ухмыляется, опуская руки мне на бедра. — Давай, только медленно, — выгибаю бровь, смотря на него. — Что? — Ты мне указания даешь? — медленно начиная двигаться на нем, упираясь руками ему в плечи. — Да, и ты их выполняешь. — довольно говорит он, опускаюсь к нему, запускаю пальцы в его волосы за затылке, резко сжимая их в кулак, выгибая его шею, довольно сильно кусаю его, он вопит от боли. — Твою же, Том, больно! — с силой удерживаю его голову в этом положении, нежно проводя языком по месту укуса, слизывая выступившую кровь, целую в это место, начиная двигаться быстрее. — Будь умничкой, потерпи и не дергайся, — ослабляя слегка хватку, опять запуская в него зубы, уже легче прокусывая кожу, он не дергается, но стонет от боли. — Молодец, хороший мальчик, — шепчу ему на ухо, довольно резко двигаясь на нем, он кончает. — А тебе, смотрю, нравится, когда я тебя так называю, — опять слизывая кровь и целуя его, прикрывая глаза, чувствуя тепло, расходящееся по телу, опускаюсь на него ниже, закусывая губу, кончаю, выгибаюсь, упираясь рукой в его колено. — Боже, как хорошо… — выдохнул я, он удерживает. — Еще… — опускаю на него взгляд, он улыбается, нежно проводя рукой по моему телу под майкой. — Доволен, значит? — перевожу руку с его колена на плечо, наклоняюсь к нему. — Конечно доволен, — поднимаю его вторую руку к своему торсу, наклоняясь, опять начиная двигаться, медленно, тихо издавая стоны удовольствия ему на ухо. — Со мной же ты. Хочешь медленно, пусть будет медленно, лишь бы это был ты. — Даже так, Том? — целуя меня в шею, проводя по ней языком. — Тебе нравится, потому что это я? — Да, — выдыхаю я, прижимаясь к нему. — Не важно, что ты делаешь, лишь бы это делал ты. — Хочешь быстрее? — целуя меня в губы, улыбаюсь, отрицательно мотаю головой, целую его. — Просто хочу еще, — нежно говорю ему, смотря на него, чувствуя чужое наслаждение, возбуждение, радость, даже восторг, любовь. — Обними меня, а если я захочу быстрее, ты точно об этом узнаешь, — он обнимает, наваливаюсь на него, медленно двигаясь, жарко, отстраняюсь от его эмоций. — Чего ты хочешь? — шепчу ему. — То, что я хочу, ты не сделаешь, — нежно говорит он, целуя в шею, опускаясь на плечи. — Почему? — цепляясь пальцами за него, кончая. — Давай, двигайся сам, я устал, но я не хочу останавливаться, так что будь паинькой. — Я хочу, чтобы ты сказал мне кое-что, — сажусь прямо, слегка тяжело дыша. (Можно, я ему это скажу, хозяин?) — тихо спрашиваю, понимая, что он не даст этого сделать. «От чего же не дам, милый? — спокойно говорит он. — Но ты правильно сделал, что спросил, скажи». — Я люблю тебя, Рассал, — целую его, прижимаюсь опять, закрываю глаза, больно от того, что я не могу просто так это сказать. Он опять укладывает меня на спину на диван, отпускаю его. — Продолжай, — мягко говорю я, открываю глаза, улыбаюсь ему. — Ты рад? — Да, — медленно двигаясь, слегка увеличивая темп, наклоняясь, входя глубже и шепча на самое ухо. — Я тоже тебя люблю, Том, — я опять выгибаюсь от удовольствия, он кончает. — Давай чутка пожестче, — притягивая его лицо к себе, целуя. — Это как, чутка пожестче? — делая резкое движение, сжимаю пальцы на его плече. — Так? — Да-а, — улыбаюсь, опускаю руки, он опускает свои мне на бедра, двигаясь резко, но медленнее, сжимаю опять майку в кулак, закрываю глаза. — Жарко… — ощущение слишком знакомое, тело горит от возбуждения. — Давай быстрее, — сложно дышать, он ускоряется, улыбаюсь, открываю глаза. — Какой умница, — он кончает, двигается еще быстрее, задыхаюсь, ору от удовольствия. «Терпи», — довольный голос в голове. Выгибаюсь, сжимаю кулаки, не отвечаю ему, стискиваю зубы. Рассал опять заводит мои руки над головой, входит глубже, но даже не снижая скорость. — Господи! — с трудом дыша, закрываю глаза, он кончает, но продолжает, опять сжимаю кулаки, выгибаюсь. «Какой ты умница, хочешь ведь?» — нежно и так маняще звучит его голос. — Еще… — тихо простонал я. (Потерплю!) — резко отвечаю ему. По телу проходит разряд легкой боли. — М-м-м… отпусти, — он не сразу отпускает руки, притягиваю его к себе. — Хорошо… — прижимаю его к себе. (Пожалуйста, дай мне кончить), — нежно и тихо. «Милый, ты знаешь, что этого мало», — так же, как и я. По телу опять расходится боль, но уже сильнее. (Дай мне кончить, хозяин), — все так же, но чуть громче. «Хороший мальчик, расслабься», — опять этот сладкий голос. Целую Рассала, кончаю. — Господи, как хорошо… остановись… — тяжело дыша ему на ухо, обнимаю его. — С меня хватит. — Уверен? — целуя меня, улыбаясь и тоже тяжело дыша. — Да, дай мне передохнуть, — отпускаю его, он выходит из меня, разваливаюсь на диване, пытаюсь восстановить дыхание. — Принеси попить, пожалуйста, — стягиваю вниз майку, с трудом сажусь. «Ты не особо-то и устал, Томми. — Тихий приятный голос. — Зачем тогда остановился?» (Я могу больше, а ему это тяжело, — уже спокойно дыша, чего не скажешь о Рассале. — Раньше я так не мог). «Ты изменился, после того как вспомнил отца, — не меняя тона. — Почему?» (Не знаю, видимо, принял то, что знал с детства, — задумался я, забирая бутылку воды у Рассала, притягивая его к себе. — Я отступник, у меня в любом случае будет хозяин, и мне всегда будет больно). Целую Рассала. — Спасибо, иди в душ, — улыбаюсь ему, он хмурится, смотря по сторонам. — Иди, я все уберу, — открываю воду, пью. — Том, ты уверен? — все еще хмурясь, киваю.       Он уходит наверх, смотрю по сторонам. «Помочь с этим?» — с усмешкой, как и всегда, говорит Гард. (Объясни как, большего не надо), — не реагируя на его усмешку. «Представь, чего ты хочешь, чтоб все встало на места — в данном случае, — спокойно говорит он, сосредотачиваюсь на этом. — Хорошо, а теперь захоти, чтоб так и было. — Закрываю глаза. — Молодец». Открываю глаза, идеальный порядок и чистота. (Что еще я могу?) — спокойно иду к себе в спальню, стягиваю майку, залезаю в душ. «Ты много чего умеешь для своего возраста, — появляясь передо мной, ухмыляясь. — В чем-то даже слишком много, — притягивая к себе, целуя, поднимая мою руку к себе, смотрю на него в шоке. — Расслабься, милый, я разрешаю, — прижимаюсь к нему, целую, испытывая от этого наслаждение. — Ты все еще слаб, — поднимая руку с ожогом повыше. — Это от кинжала?». (Да, он обжигает отступника, как и человека с душой отступника, — убирает повязку, след довольно сильно воспален. — Это ведь не просто ожог?) «Нет, не просто, если ты порезался бы им, это могло тебя убить, — проводя пальцем по ожогу, морщусь. — Но на тебе все заживет, это я вылечить не смогу, милый». (Сколько он будет заживать? — обнимая его, но гладит меня по голове. — Почему ты это позволяешь?) «Ты хочешь, чтоб я тебя всегда ранил? — за волосы поднимая мое лицо вверх. — Может, месяц, не думаю, что дольше». (Нет, не хочу, но если ты наказываешь, зачем даешь поблажки? — он сильней сжимает волосы, улыбается. — Месяц это слишком долго). «Тебе от этого тяжелее, так? — целуя меня, киваю. — Ну и где тут поблажка?» (Ну, в данный момент мне хорошо), — нежно прикасаясь к его телу. «Я уйду и будет тяжело, — улыбается, отпускает волосы, и так тихо, на самое ухо: — Завтра я с тобой поиграю, а пока… — убирая от себя мои руки. — Будь умницей, Томми».       Остаюсь один, опускаю голову, сжимаю кулаки, пытаюсь унять это чувство влечения к нему, желания. Стою так пару минут, вроде успокаиваюсь, минут через десять выхожу из душа, натягиваю серые штаны, потягиваюсь. Выползаю на кухню, сажусь за стойку, закуриваю, опираюсь спиной о стену, закрываю глаза. — Ты даже в душ успел сходить? — удивленно говорит Рассал, не открываю глаза, улыбаюсь. — Что ты хочешь на день рождения? — открывая глаза, смотрю на него. — Только что-то выполнимое. — Чтоб ты был рядом, — подходя ближе, улыбаясь мне. — Это выполнимо? — Хороший вопрос, я не знаю, — печально говорю, затягиваюсь. — Могу сказать только одно, завтра после учебы я занят, — тяжело вздыхаю. — Но я постараюсь, а если у меня не выйдет, что-то еще? — Думаю, нет, — подходя вплотную, целуя меня. — Я ничего другого не хочу, — тушу сигарету, обнимаю его. — Ты обещал выключить телефон, как же ты можешь знать, что завтра занят? — Ну, при тебе он выключен, и я все еще тут, — целую его в шею, в след от моих зубов, ухмыляюсь. — Их слишком хорошо видно, — провожу пальцем по нему. — Ну и ладно, надо тебе руку обработать, — смотря на ожог, ухмыляюсь. — Нет, не хочу ходить в бинтах, ожог и ожог, хрен с ним, — приобнимаю его. — Знаю, кто завтра взбесится, увидев это, — целую его в шею. — Кто же? — обнимая меня, явно наслаждаясь и точно зная, о ком я говорю. — Ты знаешь, — провожу языком по шее, поднимаясь к уху. — Может, еще следов наоставлять? — Может, на тебе их оставить? — задирая мою голову за волосы, прикасаясь к шее губами. — Это взбесит не только его. — Гарда это даже не заденет, он просто сделает свои, — вжимаюсь в него, чувствую его зубы на шее. — Сильней кусай, от этого следы не останутся. — Может, я не такие следы оставить хочу? — целуя, слегка кусая. — Ведь тебя это заводит, Том. — Господи, да ты просто можешь раздеться, и меня это заведет, — прижимаюсь к нему, нежно шепчу ему на ухо. — Тогда я не дам тебе на меня смотреть, — целуя меня, стаскивая меня со стойки. — В мою комнату иди, — довольно сурово, улыбаюсь, иду к лестнице. — О-о-о да, кто-то решил поиграть? — захожу в его комнату. — И что дальше? — ухмыляюсь, внимательно смотрю на него. — В постель, — послушно иду к кровати, он притормаживает, завязывает мне глаза. — Жестоко, Рассал, — ложусь на кровать. — Думаешь, это жестоко? — переворачивая меня на живот. — Руки за спину, — завожу руки за спину, он стягивает их довольно сильно, стягивая с меня штаны. — Думаю, да, мне нравится на тебя смотреть, — резко поднимает меня за руки, опускает руку на мой член. — Да и прикасаться к тебе, — тихо издавая стоны, чувствуя его движения рукой. — Это заводит тебя ничуть не меньше, — тихо говорит он на ухо. — Тебе нравится, когда тебя связывают, ограничивают, ты от этого кайф получаешь, — так тихо, но грубо говорит он. — Господи, да-а! — довольно говорю я, выгибаюсь. — Но с тобой я и без этого получаю удовольствие, Рассал. — Помолчи, — сжимая мой член сильнее, дергаюсь, улыбаюсь от этого, он резко входит в меня, сжимаю кулаки, но молчу. — Молодец. — Знаешь, это больше в стиле Гарда? — тихо говорю я, он глубже входит, сильней сжимает член. — Больно! — дрожащим голосом. «А мальчишке явно нравится, — мягко произносит Гард. — Может, ему помочь быть с тобой пожёстче?» (Не надо, не лезь ему в голову, умоляю!) — голос все еще дрожит. «Но тебе же нравится, милый», — тоже чуть жестче. Рассал отпускает член и руки, опускает на кровать, вжимая в нее, чтоб я не мог двинуться, сам двигаясь быстрее, ору от боли. «А он и сам справляется, развлекайся, милый». — Насмехается Гард. — Рассал, господи… — пытаюсь двинуться, но он сильней вжимает в кровать, опять ору. — Что, с ним ты терпишь, а со мной нет? — жестоко говорит он, сжимаю кулаки, утыкаюсь лицом в одеяло, сдерживая вопль боли. — Делай что хочешь, — тихо и покорно, хоть меня и трясет от этого. — Если тебе это нравится, — голос не дрогнул, но на глазах проступили слезы, стискиваю зубы от боли, он продолжает двигаться резко, кончаю, выгибаюсь слегка, он за волосы поднимает к себе, опять ору от боли. Обнимает, выгибая мою шею, опираюсь об него, он двигается медленно, но входит глубоко. — Нравится?.. — слегка прикусывая шею, насаживая меня на свой член, резко входя до основания. — Тебе же нравится, когда я глубже вхожу в тебя?! — все так же продолжил он. — Да, нравится, Рассал! — вот теперь голос дрожит, сложно сдержать дрожь во всем теле, меня бьет легкая истерика. — Продолжай, делай все что хочешь! — в голосе чувствуется боль, он замедляется. — Нет, не смей! — все еще дрожу, но лучше так. — Продолжай, черт возьми! Давай! — он отпускает, опускаюсь на кровать, он выходит, переворачивает. — Не смей снимать это с меня! — ору на него. — Закончи то, что начал, блядь! — Том… — тихо и слегка испугано. — Нет, черт побери, Рассал! Теперь это не прокатит! — тише, но все равно на повышенных тонах. — Живо! — он нежно прикасается ко мне. — Нет, я сказал «то, что начал»! — резко придвигает к себе, входит, делая резкие движения. — Разозлись, блядь! — это совсем не то, теперь я в бешенстве, его чувства — по большей части паника. — Он заставляет это терпеть, подчиниться, делает, что хочет! Он бы не остановился, пока не получил удовольствие! — злость, вот она, движения становятся более жестокими, быстрыми. — Заставил бы умолять, орать от боли! И я буду… — вот теперь он в бешенстве. «Конечно станешь, милый, ведь я твой хозяин», — ласковый и довольный голос. Молчу. Чувствую руки Рассала, вжимающие меня в кровать, резкие жесткие движения, вызывающие боль. — Замолчи! — опять так же жестоко, с силой сжимая мое плечо, вою от боли. — Он бы заставил без слов! — слышу усмешку внутри, но в голосе ее нет, в голосе есть боль, выгибаюсь, его рука перемещается на горло, сжимается на нём, перекрывая кислород, но движения все такие же. — Ты что-то сказал? — этот жестокий голос на самое ухо, с трудом дыша, выгибаясь от боли, ухмыляюсь, рука сжимается сильней, задыхаюсь, он кончает, сознание начинает отъезжать. Он убирает руку, хватает за волосы, кашляю, хватая ртом воздух, он увеличивает темп, не могу восстановить дыхание, дернуться тоже не могу. — Давай… по… медлен… нее… — с трудом произношу я, пытаясь при этом не задохнуться, он лишь сильнее загоняет свой член в меня, ничуть не снижая темп. — Пожа… луй… ста… — кончая опять, выгнувшись настолько, насколько это возможно, он отпускает волосы, выпрямляется, берет под бедра, еще увеличивая темп. — БОЖЕ-Е… умоляю! — на выдохе ору, почти сразу опять кончая, он замедляется, но не останавливается, двигаясь медленно, но резко, прихожу к нормальному дыханию. — А теперь будь собой и сделай мне хорошо, — спокойно и ласково говорю ему. — Это больше не повторится, — тихо говорит он, начиная двигаться чуть быстрее, улыбаюсь. — Все нормально, просто будь собой, — дыша уже более-менее ровно, не чувствуя боли, получая удовольствие. — Прости, — наклоняясь, целуя меня, делая это нежно. — Не за что извиняться, все хорошо, — шепчу, целую его сам. — Быстрее, — улыбаюсь, он опять ускоряется, но не перегибает, дыхание опять сбивается. — Хорошо, — мне нравится этот темп, все эти ощущения, он снимает с глаз повязку, усаживая на себя, освобождает руки, с трудом обнимаю его, двигаясь на нем сам, целуя. — Хороший мальчик, — мягко говорю ему на ухо. — Скажи мне кое-что, что, я думаю, заслужил, — ухмыляюсь, целую его. — Ты знаешь, что я хочу услышать, Рассал? — Да, хозяин, — кончая, говорит он, смотря мне в глаза. — Прости, Том. — Все хорошо, — опять целую. — Но больше не называй меня так, ладно? — Ладно, — сползаю с него, устало опускаюсь на кровать, ложусь на спину. — Он правда все это делает? — Он делает хуже, больнее, страшнее, — закрывая глаза от усталости, вот теперь я вымотан. — Но не всегда, он делает и приятно. А ты всегда делаешь приятно. — Но явно не сейчас, — виновато и тоже устало. — То, что я сделал, ужасно. — Нет, не ужасно, да, жестоко, но мне было хорошо, иди сюда, — он опускается рядом, целую его, обнимаю. — Не вини себя за это. — Это насилие в чистом виде, Том, — в легком ужасе говорит он. — Считаешь? — улыбаюсь, поворачиваю его лицо к себе. — Насилие — это когда человек, которого ты любишь, заставляет тебя чувствовать боль, изменяет, вечно пропадает где-то с другими. Это обо мне, не о тебе Рассал. А боль я люблю… — Томас, я заставил тебя, ты не хотел этого! — прижимая меня к себе, ему больно. — Ну вот тебе опять больно, тебе всегда больно рядом со мной, — прижимаюсь к нему. — Я хотел, черт, да я сам тебя заставил, — целую его. — Я хочу любого тебя, что бы ты ни сделал. Меня не надо заставлять, я сам все сделаю, я умру за тебя, идиот, — опять целую его, забираю его боль, усиливая свою. «Поразительно, ты скрываешь чувства даже внутри себя, — отчего-то довольно. — Скажи ему, что чувствуешь, не скрывая в этот раз, покажи мне». (Ты сказал, чтоб я не любил! — с болью в голосе. — Я и не люблю!) «Любишь, милый, прячешь это. Не заставляй меня приказывать тебе, я ничего не сделаю тебе за это, я хочу понять, как ты это можешь спрятать, такое сильное чувство… — заинтересованно и без капли злости. — Давай, милый». — Я люблю тебя, больше всего на этом свете, — так нежно и тепло говорю ему, по телу расходится тепло, какое-то уютное состояние рядом с ним, спокойствие, нежность, детская наивная радость. «Восхитительно, — ласково говорит Гард. — Интересно, подожди, не прячь». (Прошу, не порти это), — с легким страхом. «Милый, расслабься, подожди немного», — без угрозы, приятно так звучит его голос. — После такого ты должен говорить мне, что ненавидишь меня, — виновато, улыбаюсь ему, он целует. — Я люблю тебя, Томас, прости, — от его слов восторг, тепло и так хорошо. (Пожалуйста, хватит, — больно от того, что это чувство не принадлежит мне одному. — Умоляю!) — сердце гулко бьется в груди. «Ладно, милый, успокойся, — все еще с какой-то лаской в голосе. — Расслабься, я его не трону». Все эти чувства как исчезают, остается только боль, невыносимая, на глазах опять выступают слезы, утыкаюсь ему в плечо. — Тебе не за что извиняться, — утираю слезы, сажусь. — Пойдем вниз, курить хочу, — с трудом поднимаюсь на ноги, натягиваю штаны, успокаиваюсь, смотрю на Рассала, улыбаюсь. — Что? — Слезы… — улыбаюсь шире. — Слезы, потому что эта фраза, это чувство для меня… слишком опасно, а не из-за того, что, ты считаешь, сделал не так, — обнимаю его, подходя к нему. — Успокойся, я в норме, ты ни в чем не виноват. — Меня пугает то, что ты любви больше боишься, чем жестокости к тебе, — гладя меня по голове, крепче обнимая. — Ты не представляешь, насколько это чувство опасно, оно заставляет людей делать ужасные вещи, толкает на то, на что они бы ни за что не пошли, — серьезно говорю я. — Это чувство куда более жестокое, чем любое другое. Это чувство может вызывать другие, и жестокость будет неконтролируемой. — Ты прав, но это не только плохое, — целуя меня. — Это же вызывает и нежность. — Нежность идет с этим чувством бок-о-бок, но не всегда, — отхожу от него, улыбаюсь. — Как и жестокость, но если нежность не переходит границы, то жестокость их стирает и рушит. Во мне мало нежности, зато жестокости и злости полно, как страха и боли, и все эти чувства в сочетании с любовью — очень гремучая смесь, хуже ядерной бомбы. — «Как точно сказано, милый. — этот манящий, сладкий голос Гарда. — Ты, думаю, еще похлеще будешь». Молча иду к лестнице, Рассал спускается за мной. — Хорошо, но ты не жестокий человек, Том. — Усмехаюсь на это, сажусь на стойку, смотря на него. — Я даже с тобой жестокий, а я… — осекаюсь, достаю сигарету из пачки. — А ты мне нравишься, представь, какой я с теми, кто мне не нравится? — подкуриваю. — Хотя лучше не надо, это страшное зрелище. — «Да не, милый, ты прекрасен, когда зол»,— довольно пропел голос. (Для тебя), — да, но для него это будет ужас, — на удивление спокойно. — Твоя жестокость не переходит грань, — подходя ближе, прикасаясь к моему лицу. — Переходит, Рассал, она переходит все мыслимые и немыслимые грани, но я рад, что ты этого не видел и не увидишь, — целую его, притягивая к себе, обнимаю. — Давай не будем об этом. — Насколько? Какую грань ты пересёк? — не отступая, продолжая тему, хмурюсь. — Просто скажи, и я перестану. — Если я скажу, ты не перестанешь, это напугает, отвернет от меня. Я не скажу, — спокойно говорю, смотря ему в глаза. — Я хочу спать и есть. — Не напугает, и я не отвернусь от того, которого люблю, Том, — целуя меня. — Могу приготовить что-нибудь. — Не надо, я подожду ужин, а пока вздремну, — тушу сигарету, сползая со стойки, он удерживает за руку, чтоб я не ушел. — Нет, Рассал, я не скажу. — Господи, почему? Ты убил, что ли, кого-то? — слегка раздраженно произносит он, отворачиваюсь, высвобождаю руку, иду в спальню, молча. — Томас…? — чувствую его шок и волнение.       Укладываюсь на кровать, опять обнимая подушку, закрываю глаза, он заходит за мной, молчит, просто ложится рядом. Оборачиваюсь, обнимаю его, устраиваюсь на его плече, не открывая глаз, стараюсь уснуть как можно скорее, он обнимает и гладит по голове.