Душа отступника.

— Нечего раздражаться, Рассал, я хочу слышать твой голос. — Он отрицательно мотает головой. — Я не подойду, если его не услышу. — Иди сюда, — довольно зло проговорил он, но я не сдвинулся с места, улыбаясь ему. — Вот и отлично, это явно не твое, — подхожу к нему, целую. — Я и так послушный с тобой и без этого. — Зачем ты уходил? — обнимая меня, притягивая за собой, ложась на кровать. — Помнишь, что я к эмоциям твоим восприимчив, знаешь, что ты чувствовал в тот момент? — целую его еще раз. — Представь, сколько это эмоций? — Тебе плохо? — волнуясь за меня, целую его, заглядывая в глаза, улыбаюсь. — Нет, мне хорошо с тобой, а будет еще лучше, если мы продолжим с того, на чем остановились, — обнимаю его. — Так что успокойся, Рассал. — Как ты это терпишь с ним? — переворачивая меня на спину, нависая надо мной, улыбаюсь, прикасаюсь к его лицу. — Я не могу иначе, но я рад, что с тобой такого никогда не будет, — целую его. — Давай не будем об этом, тебя это расстраивает. — Почему не можешь? — целуя в шею, шепча на ухо, входя в меня, обнимаю его. — Объясни мне это… — Я с детства знал, что у меня будет хозяин. — спокойно говорю, чувствуя его, обнимая. — Не знал, кто конкретно, но знал, что будет, в детстве я бунтовал по этому поводу, я понимал, что я сам не смогу решать, что любой выбор будет зависеть от желания хозяина… — он останавливается, смотрит в глаза, ему жаль, обидно за меня, улыбаюсь. — Не надо меня жалеть, Рассал, он позволяет мне многое, он жесток, да, но это не всегда так. Он позволяет принимать решения, не лишает эмоций и чувств. — Целую его. — Продолжай, я не такой как все, даже не как он. Но без хозяина я погибну, может, не так быстро, как Дэвид… хотя теперь ему это не грозит, — наслаждаясь его движениями и прикосновениями. — Давай не будем об этом, я и так его достаточно сегодня разозлил. — Том, но это же ужасно, ты не можешь даже шелохнуться, если он того захочет, а если он захочет, чтоб ты не дышал? — улыбаюсь, обнимаю его. — Мне не обязательно дышать… он не позволит мне умереть, я довольно интересный даже для него, — шепчу ему на ухо. — Тем более он не постоянно приказывает, да и вообще… он просто мог бы использовать меня как безвольную вещь, но я тут, я чувствую… — Ну, и насколько он сильный? — делая чуть более резкое движение. — Не злись, сильнее его только тот, кто был его хозяином… — прикрываю глаза от удовольствия, у него легкое замешательство. — Да, все мы начинаем с одного, а вариантов не так много: либо смерть, либо подчинение. Как по мне, первый лучше, но с другой стороны, хорошо, что он есть, ведь он не даст мне этого. — Ты реально хочешь умереть? Том, тебе всего восемнадцать, это же не нормально… — печаль и сильная, боль, грусть. — Успокойся, периодически я хочу, но это лишь оттого, что я считаю, что не справляюсь, но в том и суть. Он направляет, учит — да, мучает, наказывает, но за дело по сути, — целую его. — Хватит болтать, займись делом, — улыбаюсь, он хмурится. — Ты тоже умеешь, как он, заставлять подчиняться? — киваю. — Но я стараюсь не делать этого, по крайней мере, по отношению к тебе и Авери. — Он опять резко двигается, ускоряя слегка движения, ухмыляюсь. — Злишься, ну, есть за что, но я в жизни бы не позволил тебе остаться рядом, когда это угрожает тебе. Умру, но ты не пострадаешь, все что угодно сделаю. — Почему я этого не помню? — заводя мои руки над головой. — То есть на мне ты это точно использовал…? — Да, но только чтоб обезопасить. — Задирает мои ноги выше, резко двигаясь, входя глубже. — Черт… полегче, ты зол, я понимаю… — пытаюсь вырваться, он сильней сжимает руки. — Ладно, раз ты так… хочешь… — сбивается дыхание, морщусь от боли в руках. — Обезопасить от чего, Том? — заглядывая мне в глаза, входя резко и глубоко, кончая, вздрагиваю, стиснув зубы. — Ну-у…?! — отпуская руки, хватая за волосы, заставляя смотреть в его глаза. — От него, от себя, от тех, кто может убить меня, с остальными я могу справиться… — больно, но не физически, закрываю глаза, стараюсь успокоится. — Открой глаза, Том. — Недовольный голос, дергает за волосы, открываю глаза, смотрю на него. — Мне плевать, какой ты, я люблю тебя любым, пойми наконец. Не смей больше так делать! — Рассал, я убийца и очень опасен, а тот, кто мной владеет, еще опаснее, у меня есть враги, которым плевать, они могут убить, как ты не поймешь, мне не плевать, я хочу, чтоб ты жил нормально, — тихий голос, который пронизан такой болью, опять закрываю глаза, никак не могу успокоиться, поднимаю руку к его, пытаюсь отстраниться от чувств. — Мне плевать, что ты убивал, я понимал это с того самого момента, как меня тогда похитили, таким злым я тебя никогда не видел. Вообще плевать, что ты не такой, просто объясни мне. — Злость и много, раздражение. Отворачиваюсь слегка, пытаясь поймать то чувство. Любовь, цепляюсь за нее, дергаюсь, сердце пропускает пару ударов, резко открываю глаза. — Боже! — сжимаю кулаки и зубы, выгибаюсь. — Так сильно? Серьезно? — опять выгибаюсь, сердце бьется как бешеное. — Отпусти, пожалуйста… — он и не думает отпускать, обнимает крепче. — Рассал, пожалуйста! — с силой сжимая кулаки. (Останови это! Умоляю!) — воплю про себя. «Тише, милый, успокойся», — спокойный голос. Расслабляю руки, тяжелый вздох, откидываю голову. — Господи, насколько же сильно ты в меня влюблен… — меня слегка трясет, обнимаю его, утыкаясь ему в плечо, все еще тяжело дыша. — Что это было? — улыбаюсь, целую его, переворачивая его на спину, сажусь сверху, наклоняюсь. — Твоя любовь, — улыбаюсь шире, у него глаза расширяются от шока. — Представь, как я воспринимаю твои эмоции и чувства… твою боль, волнение, злость, страх…? Знаешь, это тяжело, особенно печаль и скорбь. Я больше ничьи эмоции так сильно не воспринимаю. — Ты же ими питаешься, так? — придя немного в себя от шока, притягивая к себе, целуя; киваю. — Имеет значение, какими? — Нет, эмоции и чувства подпитывают любые, но это вредит тому, у кого их забирают, — сажусь прямо, начиная двигаться, чувствуя опять его. — А еще кровь и вот это… секс вызывает кучу эмоций, и, если взять всего по чуть-чуть, это не навредит, но я могу сосредоточиться только на двоих… если с тобой, я забираю у тебя эмоции, но с ним — он забирает у меня не только эмоции, но и силы. — Зачем? — улыбаюсь, чувствуя его наслаждение, смотрю на него, он вопросительно смотрит в ответ. — Я для него пища, вещь, собственность, он волен делать, что хочет. — Он хмурится. — Успокойся, я не против этого, не важно, хозяин он мой или нет, от него больше пользы для меня, чем вреда, с ним я сильней. — Ты меня успокаиваешь этими словами? Вряд ли тебе по кайфу, что он делает, — садясь, обнимая, опуская меня ниже, ухмыляюсь, обнимаю его, ускоряя движения, тяжело дыша. — Мне по кайфу, когда не только я сосредоточен на тебе, но и ты на мне, а то ведь я и заткнуть могу, — ухмыляюсь шире, он резко вжимает меня спиной в постель. — Уже лучше, может, еще будешь и поактивнее? — Сам помолчи, Том, — резко двигаясь, ускоряя движения; ухмыляюсь, обнимаю его сильнее. — Хорошо, но тогда не останавливайся, — он закрывает мне рот рукой, убирает от себя мои руки, двигаясь резко, подаюсь навстречу его движениям, издавая тихие стоны удовольствия. — А зачем на нем сосредотачиваться, на мне — понятно, но он же забирает их у тебя? — убирая руку, целуя меня, выгибаюсь от резкого движения, кончаю. Тяжело вздыхаю, ухмыляюсь. — Больно, если не сосредотачиваться, очень больно… — закусываю нижнюю губу от наслаждения. — Еще…! — Больно? — выпрямляясь, поднимая мои бедра выше, начиная двигаться медленно, но входить глубже. — Но это в любом случае вызывает хоть какие-то болевые ощущения. — Улыбаюсь, смотря на него. — Нет, не вызывает, это больно, только если ты делаешь это редко и в первый раз, я бы даже сказал — это скорее странно и в первый раз вызывает дискомфорт, но мне в первый раз не было больно, но с ним больно всегда, — сжимаю одеяло, вздрагивая, прикрывая глаза. — Боже…! — голос дрожит, прикрываю рот рукой, заглушая стоны, он убирает мою руку. — Ты хочешь слышать мой голос? — киваю. — Ну, вот и я твой тоже хочу, мы тут одни, ори. — улыбается, смотря на меня, удерживая мою руку, входя глубже. — Господи…! — прикрываю глаза, опять дрожь в голосе, да и во всем теле, притягиваю его свободной рукой, целую. — Это слишком нежно для меня, хватит меня мучать, я тебя умоляю… — А мне нравится, ты такой милый сейчас, — ухмыльнувшись, продолжая двигаться медленно. — Тем более я обещал тебя наказать. — Милый, наказать… походу, у меня тоже есть определенный типаж… — продолжая тихо стонать от удовольствия, вздрагивая от каждого его толчка. — Не ной, тебе нравится, что я делаю, — наклоняясь к самому моему уху и так сладко и с легкой насмешкой. — Будь умницей. — М-м-м…! — сжимая губы, прикрывая глаза. — Как будто я вообще бываю другим… а-а-ах…! — хватаясь за его плечо, открывая резко глаза, срываясь на крик от быстрого и резкого движения, кончая. — А можно в таком темпе? — Нет, — хватая за волосы, задирая голову, слегка прикусывает шею, опять вою от удовольствия. — И ты далеко не умница, этого от тебя сложно добиться. — Разве сложно? — ухмыляюсь, хватаюсь за его руку, что держит за волосы. — Сильней. — Сжимает кулак, выгибаюсь. — Хорошо, быстрей, ну, пожалуйста…! — целует в шею, очень нежно. — Садист… — улыбаюсь, опять эти нежные прикосновения, двигается медленно, очередная волна дрожи по телу. — Господи…! Ну, пожалуйста…! — опять закусывая губу, сжимая пальцы на его руке, кончая. — Это издевательство… — Да что ты? — за волосы притягивая к себе, целуя, поднимает, упирая спиной в стену, обнимаю его за плечи, он ускоряет движения, ору от удовольствия. — Давай громче! — делая резкое движение, прикрываю глаза, хватаюсь сильней за его плечи, но крик сдерживаю. — Вот видишь… ах… — шепча на ухо, ускоряясь, ухмыляюсь, тяжело дыша целую его, опять затыкая себе рот. — Засранец… — ускоряясь еще; запускаю пальцы ему в волосы, прижимаясь к нему, тяжело дышу, целуя его в шею. — Будь паинькой, давай быстрее, — довольный, но суровый голос, улыбаюсь, когда он ускоряется. — Хороший мальчик… а-ах… м-м-м…! — выгибаясь, чувствуя, как он кончает. — Продолжай. — Он слегка замедляется, сжимаю его волосы в кулак. — Не зли меня, дорогой. — Он возвращается к прежнему темпу. — Молодец… м-м-м…! — ослабляю хватку. — У тебя отлично выходит командовать, Том, — опять кусая в шею и сильно, ору от этого, улыбаясь, слегка оттягивая голову, заглядывая в его глаза. — У меня хороший учитель… а-ах! — довольно жестко заявляю я к его злости, улыбаясь шире, целую его, чувствуя резкие движения. — Хороший мальчик… м-м-м! — отпускаю его волосы, кончая. — Зараза! — тяжело дыша. — Ты зря это сделал, Том. — Улыбаюсь, он зол, выходит из меня, кидая на кровать, разворачивая к себе спиной, хватает ремень и довольно сильно бьет им, ору, вцепляясь в одеяло, утыкаясь в него лицом, еще удар уже сильней по спине, по заднице и сразу еще один, опять ору, но в этот раз он держит за волосы, задирая мою голову выше. — Громче! — злой голос на ухо, очередной удар, сжимаю зубы, не издавая ни звука. Резко дергает за волосы, поднимаюсь, как он того требует. — На колени! — опуская меня на пол за волосы. — Рот открой! — ухмыляюсь, отрицательно мотаю головой, он заматывает ремень на моей шее, задирая мою голову, смотря мне в глаза, затягивает его, перекрывая дыхание, поднимаю руку к ремню. — Руки убрал! — задыхаюсь, в глазах начинает темнеть, слегка ослабляет ремень, не давая мне вырубиться, опять затягивая его. — Рот открой. — Открываю рот, ослабляет опять ремень, притягивая за волосы, беру его член в рот, подчиняюсь движениям его руки в моих волосах. Заставляя двигаться быстро и брать его все глубже, кончает, давлюсь, задыхаюсь, оттягивает меня от себя, кашляю, пытаюсь стянуть с шеи ремень. — Руки убери. — Упираюсь руками в пол, продолжая кашлять, восстанавливая слегка дыхание; дергает за ремень. — Сюда иди. — Поднимаюсь, сажусь на него, он входит в меня. — А теперь медленно и молча, ясно? — киваю, медленно начиная двигаться на нем, держась за его плечи, опускаясь слегка к нему, ремень тут же сжимается на горле, сажусь, как сидел, тихо издавая стоны. Он раздражен, но больше не зол, опять подаюсь слегка вперед, опять сжимает ремень. — Что, думаешь, раз я больше не злюсь, то все? — отрицательно мотаю головой, опуская голову, чуть ускоряясь. — Медленней и голову подними. — Замедляюсь, стиснув зубы, поднимаю голову. — Можно тебя поцеловать? — тихо спрашиваю, смотря ему в глаза. — Нет. — Тяжело вздыхаю, продолжая медленно двигаться на нем, он слегка сдавливает ремень, проводя второй рукой по торсу, прикрываю глаза, облизываю губы. — Открой глаза. — Слушаюсь, слегка прикусывая нижнюю губу, чувствуя, как он кончает, тихий стон, ремень сжимается сильней, затрудняя и так сбитое дыхание, сжимаю пальцы на его плечах, начиная задыхаться, кончая. Отпускает ремень, прижимает к себе, обнимаю его, целуя, опускаю голову ему на плечо, останавливаюсь. — Доволен? — тихий, совсем спокойный голос на ухо. — Да, прости, — прижимаюсь к нему, приподнимаясь, укладывая его на кровать, ложусь рядом, утыкаясь опять ему в плечо. — Я сволочь… — Нет, не сволочь, просто гаденыш, — гладя по голове; поднимаю на него глаза, он улыбается. — Что? — Почему? — у меня шок, да, я понимаю, что он любит меня, но не могу понять — почему. — Почему что, Том? — все еще улыбаясь и притягивая к себе, целует. — Почему ты так меня любишь, за что? — прижимаюсь к нему, закрываю глаза. — Я никчемный человек, сволочь, убийца, тварь каких поискать, наглый, эгоистичный, злой… я не могу понять… что тут можно любить…? — А еще, Том, ты сильный, готовый на многое ради друзей, ты будешь спасать и помогать до последнего, защищать тех, кто дорог, да, убьешь ради них, но вытащишь, — гладя меня и дальше по голове, тихо и спокойно говорит это, смотря в потолок. — Ты умный — объяснишь, вобьешь в голову, если надо, то, в чем надо помочь. Сильный, выносливый. Ты готов на самопожертвование, готов вынести любую боль, лишь бы не было больно другим, готов сорваться и поехать куда-то за город, чтоб спасти раненого друга. Готов набить морду или убить того, кто похитил дорогого тебе человека, даже того, кто угрожал хотя бы… — целуя, переводя на меня взгляд и улыбаясь. — В тебе много хорошего, не только плохое, но ты мне дорог весь. Я люблю тебя… такого тебя, какой ты, не что-то одно, а всего, с твоими недостатками и положительными качествами. Просто люблю. — Любишь, но я… я даже не могу сказать тебе этого в ответ, не могу просто быть рядом, я предаю… ненавижу себя за это… — обнимаю его крепче. — Ты дорог мне больше жизни… — Вот видишь, можешь. Да, не теми же словами, но можешь, — улыбаясь, целуя в голову. — Успокойся давай, а то опять накроет, а это реально страшно. Пойдем вниз, я пить хочу. — Спускаемся вниз, попутно натягиваю на себя белую футболку, поднятую на лестнице, усаживаюсь на стойку, закуриваю. — Сильно он машину побил? — обнимаю его, целую. — Ну ее увезли на эвакуаторе, надо менять стекло, одну фару и колеса, — спокойно отвечает Рассал, он расстроен из-за этого, но тут же какое-то сострадание и печаль, жалость. — Почему тебе его жалко, почему сострадание и печаль? — устало смотрю на него, он улыбается. — Потому что ему обидно и плохо, потому что он потерял то, что ему было дорого, может, он и не ценил это до этого, но теперь ему больно, — обнимая меня; тушу сигарету, хмурясь. — Терять больно. — Ты это мне будешь рассказывать? — улыбаясь, сползая со стойки. — Я побольше вас обоих о потерях знаю, Рассал, — целую его. — Пойдем, пройдемся, что ли? — А не поздновато ли ты гулять вздумал? — улыбаюсь, обнимаю его. — А что может случиться? — он тяжело вздохнул. — Ладно, не хочешь, значит, останемся дома, — целую его. — Пойдем тогда в душ.