Душа отступника.

      Поднимаюсь наверх, иду в спальню Рассала, он сидит на диване у входа, подогнув под себя ноги, сложив руки на груди. Он не зол, но расстроен. Улыбаюсь ему, протягивая руку. — Пойдем в постель. — Он резко хватает за руку, притягивает к себе, падаю на него, опираюсь на спинку дивана. — Ладно, можно и так, перестань только об этом думать, пожалуйста. — Том, я понимаю, ты зол, но, пожалуйста, не надо, я тебя умоляю… — сажусь на него сверху, улыбаюсь ему, целую, он обнимает и так печально и взволнованно смотрит мне в глаза. — Ну пожалуйста… — Рассал, я просто его напугаю, даже не прикоснусь к нему, — аккуратно обнимаю его, опять целую. — Забудь о нем, хватит уже. — Я не о нем переживаю, Том, я знаю, что ты можешь сделать… прошу… зачем тебе проблемы? — целуя меня сам, обнимает крепче, так нежно касаясь моей кожи. — У меня не будет проблем, а ничего из того, что я могу сделать, я не стану, — прижимаюсь к нему, стягивая с него футболку. — Сейчас он разбил машину, а кто сказал, что он не пойдет дальше в следующий раз? Если не остановить это, он решит, что ему ничего не будет, если он тебя покалечит. А за такое… — Рассал целует меня. — Не заканчивай фразу, Том, просто не трогай его, — поднимая меня. — Тебе завтра вставать довольно рано, давай спать ложиться. — За что ты меня-то наказываешь? Я могу вообще не спать, — это реально меня расстраивает. — Я тебя не наказываю, но тебе надо отдыхать, тем более он вряд ли даст тебе отдохнуть, — укладывая меня на спину на кровать. «Почему же не дам, если будешь паинькой — дам», — спокойно так и нежно говорит Гард, закрываю глаза, больно. (Я всегда паинька… — шепчу, стараясь унять боль, она резко уходит. — Спасибо). «Будь умничкой, Томми, расслабься, — усталый голос. — Не хочешь — не надо, просто побудь с ним рядом». (Я хочу, сильно хочу), — сажусь на кровати, Рассал хмурится. — Том, ты чего? — взволнованный голос. — Все хорошо, не хочешь, ладно, мне надо в душ, — стягиваю с себя все, иду в ванну, минут пять стою под ледяной водой, моюсь, выхожу. — Может, мне к себе пойти? — Рассал подходит, обнимает, закрываю глаза, утыкаюсь лбом в него. — Нет, Том, — целуя меня в макушку. — Ложись, я сейчас в душ схожу и приду, — гладя меня по голове; убираю его руку от себя. — Я к себе пойду, прости, — иду к двери, он останавливает, прижимает к себе. — Что с тобой? — крепко обнимает, тяжело вздыхаю, высвобождаюсь из его рук. — Стой, — не давая открыть двери; упираюсь в неё лбом. — Рассал, выпусти меня, мне холодно и я устал, ты прав, мне пора спать, — спокойно говорю, убирая его руку, чтоб выйти. — Иди в душ и тоже ложись. — Что с тобой происходит? Я тебя не выпущу, — опять опуская руку туда же. — Иди в постель, я серьезно, Том. — Пытаюсь опять выйти, он берет за локоть, оттаскивая от двери. — Не пойдешь сам, я донесу, — опуская меня на постель, нависая сверху, вжимая в кровать. — Ты будешь спать здесь, понятно? — Я не хочу… — отворачиваюсь от него. — Иди уже в душ… — Нет уж, ты тогда свалишь к себе, — целуя меня в шею, снимая с меня ошейник, нежно прикасаясь ко мне, останавливаю его руку. — Что не так, Том? — Я не хочу… отпусти, пожалуйста, — убираю от себя его руки, он садится на кровати, ухожу вниз.       Скидываю все с постели, одеваюсь, ложусь на кровать, укутываюсь в кофту, натягиваю на голову капюшон. «И как это понимать, милый?» — все так же ласковый голос. (Я устал, я не хочу жить, — боль, её очень хорошо слышно в голосе. — Просто дай мне уснуть…) «Спи», — приятный голос, меня тут же вырубает.       Открываю глаза уже в знакомом помещении, вижу отца, он что-то пишет в блокноте с приглушенным светом, молча смотрю на него, не чувствуя ни волнения, ни страха, за окном слышен дождь, даже буря. Он поднимает на меня глаза. — Тебя шум разбудил, Матс? — улыбнувшись мне. — Может, я боюсь…? — ни капли страха во мне сейчас нет, гроза меня никогда не пугала, я любил ее с детства. — Дети ведь боятся гроз. — Матс, ты не ребенок, совсем нет, — встает, закрывая блокнот, садится рядом на кровати. — Ты боишься совсем не детских вещей, умеешь то, что напугает любого взрослого. — Почему ты не избавился от меня, как только понял, кто я? — он гладит по голове, поднимаю на него глаза. — Раз я не ребенок, тогда и не веди себя со мной как с ребенком. — Матс, ты все равно мой ребенок, да, отступник, но мой сын, — улыбаясь, продолжая гладить по голове. — Я тебя люблю, и я не смог бы навредить тебе. — Ты убиваешь таких, как я, даже того же возраста, — убирая его руку от себя. — Что это меняет — я опасен что для таких, как я, что для таких, как ты, — укутываюсь в одеяло, поднимая на него глаза. — Меня невозможно контролировать сейчас, что будет, когда мне исполнится пятнадцать — двадцать лет, я свихнусь…? Мне трудно справиться с собой, меня мучают мои же эмоции, а в подростковом возрасте их еще больше. — В этом возрасте у тебя уже будет хозяин, который сможет сдержать твои эмоции, — обнимая меня слегка. — Ты опасен, да, но ты в состоянии контролировать себя. — Ты говоришь, что я слишком сильный для своего возраста, кто сказал, что найдется хоть кто-то, кто справится со мной? — укрываюсь с головой, мне холодно. — Да и почему я не могу быть хранителем? — Потому что ты отступник, Матс, я знаю о паре тех, кто сможет справиться с тобой в будущем, — обнимая крепче. — И я думаю, он успеет раньше. — «Он»? — слегка высовываюсь из-под одеяла. — И кто он? — На самом деле я думаю, он чувствует тебя и сейчас, поэтому он где-то рядом. — Я хмурюсь, он улыбается на это. — Матс, ты сам его найдешь, если надо, я знаю, но он не понимает еще, что его так тянет, многих тянет, но он ближе всех и сильней всех, с ним непросто справиться. — Я не хочу его искать, не хочу, чтоб у меня был хозяин, не хочу быть отступником, ты сможешь спасти души других, но не мою, зачем ты довел все до того, что меня уже даже не скрыть… зачем? — злость — вечный спутник моей жизни. — Ты мог избавить от страданий и меня, и вас с матерью, я бы не принес столько проблем, ты бы не тратил столько сил на это, это дало бы тебе лишних лет десять-двадцать жизни. Ты же любишь ее, представь, что будет с ней, когда ты умрешь?! — это уже не злость, это страх с ненавистью и болью, такой сейчас знакомой, но непонятной тогда. — Представь, что будет со мной, я не справлюсь с этими эмоциями, и каким бы сильным он там ни был, он тоже не сможет, а к этому прибавится ее боль и… — он приживает к себе, слезы, злость, боль, страх, много страха. — Я люблю вас обоих, Матс, — целуя меня в макушку. — Я не собираюсь умирать так рано, но и оставлять тебя без защиты — тоже. Ты не почувствуешь этого от моей смерти, хотя бы для того, чтоб он смог справиться с тобой. Он умен, он не даст тебе совершить глупость. — Сейчас я уже сильно сомневался, знает ли он, какой Гард на самом деле, а может, он и не о нем вообще. — Научит с этим справляться. — Как мне защититься от вас, если я только и умею, что убегать, а не защищаться. То, что я могу обезоружить и обездвижить, не сильно мне поможет, если вас будет, скажем, трое! — вроде успокоившись, вернувшись к серьезному тону, но все еще шмыгая носом. — Как вас убить? — Убить? — это явно выбило его из колеи, ребенок в четыре года, может чуть больше, не должен думать об убийстве. — Я слышал, как ты обсуждал это по телефону, ты убиваешь таких, как я, не находишь это нечестным, что вы можете убить таких, как я, а мы беззащитны и даже если сможем сбежать, это отсрочит смерть на пару недель, а то и часов, — убираю его руку, выползаю из-под одеяла, слезая с кровати. — А если ты ранен, то и пары часов нет, повезет, если двадцать минут… это нечестно, да, ты не хочешь, чтоб я знал это, но я сам тогда научусь… — Матс, хранители те же люди, мы не как вы, вас тяжело ранить или ослепить. Ты силён, трое с тобой даже сейчас не справятся, на тебя пошлют минимум десяток, — вставая, доставая кинжал; делаю шаг назад, он берет его за лезвие, протягивает мне рукояткой. — Возьми, любой смертельный удар, но именно смертельный, убьет хранителя. Бей в шею или любую крупную артерию, в сердце или глаз, чтоб лезвие вошло до рукоятки. Не допускай, чтоб окружили тебя или твоего хозяина, потеря одного или двух хранителей не остановит их, а вот тебя задержит ранение или смерть хозяина. Взбесит скорее всего, это будет их ошибкой, но если он погибнет, ты будешь медленно умирать без него. — Смотрю на кинжал, затем на отца, откладываю его на стол, залезаю опять под одеяло. — Кто он? — отвернувшись к стене, тихо спрашиваю отца. — Как его зовут? — Он сильный, его выслеживают хранители не одно поколение, и ни разу ранить даже его не удалось, за ним отправляют и больше десятка, но всегда возвращается один, и тот только чтоб сообщить, где тела, — тихо, как сказку на ночь, но я внимательно слушаю. — Обычно после этого он тоже быстро умирает. Ему много лет, его зовут Беорегард. — Оборачиваюсь на него. — Беорегард, а фамилия у него есть? — с каким-то недоумением. — Нет, нету, — гладя меня по голове, улыбаясь. — Он очень долго живет, но я ни разу не слышал, чтоб кто-то упоминал его фамилию. — Это странное имя, — отворачиваюсь обратно. — Хотя Матс тоже.