Душа отступника.

      Открываю резко глаза, слышу будильник, тяжело вздыхаю, смотря на Рассала, выключаю будильник, собираюсь вылезти из постели, но он тянет на себя. Ложусь назад, не трогая его, сонно протирая глаза, он целует, притягивая к себе. — Экзамен днем, зачем вставать в такую рань? — шепча мне на ухо, целуя в шею, запускает руку под кофту. — Мне надо поесть, собраться, дойти, и я не хочу потом нестись или опаздывать, — не останавливаю его, но и сам не трогаю. — Что случилось, за что ты злишься на меня? — нависая надо мной, заглядывая мне в глаза. — Или кто-то не разрешает? — улыбаюсь слегка, притягивая к себе, целую. — Он не запрещает с тобой спать, трогать… только любить нельзя, а в остальном он только «за» тебя, — глажу его по лицу. — И я не злюсь, просто больно, но мне в последнее время… в общем, это потому, что я не знаю, как я буду без тебя, но только не надо меня жалеть, или, как ты любишь, успокаивать, или устраивать трагедию, просто было плохо, вот и все, — опять целую его, он улыбается. — И я тебя люблю, Том, — стягивая с меня кофту. — Но думаю, встанешь ты чуть позже, я тебя отвезу на отцовской машине, — целуя меня, запуская руку в мои штаны. — Теперь-то ты не против? — слегка сжимая пальцы на моем члене. — Странный вопрос, если ты чувствуешь, что он стоит, не находишь? — запускаю руку ему в штаны на заднице, стягивая их с него. — Если я опоздаю, ты получишь — накажу, — шепчу ему на ухо, чувствуя, как он входит, прикрываю глаза, обнимаю его. — Ну и как же ты меня накажешь? — двигаясь медленно, но резко; сжимаю его кофту, кусает слегка мое ухо, облизываю губы, тихие стоны от удовольствия. — Свяжу и сам отымею тебя, — выгибаюсь, кончая, целую его, он ухмыляется. — Как можно жестче… а-а-ах! — Вот как, прям интересно… м-м… — сжимая мои волосы в кулак, ускоряясь; ухмыляюсь, с трудом дышу. — А-ах… быстрей… ах! — шепчу ему, чувствуя очередной укус в шею, ускоряется, кончает, прикусываю губу. — Еще… ах… — целую его, кусая уже за губу, он слегка дергается, чувствую кровь, целую опять. — Сколько возбуждения… а-ах… аж приторно… м-м! — облизываю его кровь со своих губ. — Ты не особо любишь сладкое, Том… ах! — целуя меня в губы и опускаясь к шее. — Сильно ошибаешься, ты очень сладкий… а-ах! — выгибаюсь, цепляюсь за его кофту, кончая, как и он. — Хватит, Рассал, мне надо в душ, — целую его. — Сладкий, серьезно? — ехидничает Рассал, ложась на кровати, смотря, как я иду в ванну. — С тобой можно? — киваю. — Да, сладкий, возбуждение в принципе сладкое, как и многие чувства и эмоции, связанные с чем-то приятным, — жуя завтрак, сделанный Рассалам. — Губа болит? — Нет, но вроде ты несильно укусил, но до крови, — наливая мне сок, стоя рядом. — Ты так пойдешь? — У меня есть клыки, они острые… — проводя языком по зубам, ощущая их куда более явно, чем раньше. Рассал хмурится. — А что не так с одеждой? — Мне теперь куда больше интересны клыки, — поворачивая мое лицо к себе; улыбаюсь на это. — Просто ты опять весь в черном, а на улице плюс двадцать, Том. — Мне не жарко, по крайней мере сейчас, а клыки пока не такие длинные, но острые, так что я могу укусить несильно, но кровь пойдет, — беру его руку, открываю рот, приставляя палец к клыку, слегка надавливаю, чувствую, как клык протыкает кожу без труда, Рассал морщится, облизываю кровь с его пальца. — Вот видишь? — продолжаю есть, он в легком шоке. — То есть пока не такие длинные, они станут длиннее? — тоже слизывая кровь с пальца. — Знаешь, мне теперь опять хочется… — Ну, терпи, что могу сказать, я сегодня пойду сразу к Гарду, — ухмыляюсь, залпом выпивая сок. — У меня не особо их заметно, а вот у него клыки прям видно, когда он улыбается, и они у него очень острые, и кусается он сильно, даже если учесть, что это не нужно. — Что с ним, кстати, ты был взволнован? — смотря, как я доедаю, убираю тарелку в посудомойку и сажусь на стойку, закуривая. — С ним все хорошо, он просто слегка ослаб и голоден, — опираюсь спиной о стену, смотрю на Рассала. — Голоден в плане? — улыбаюсь, он тут же злится. — Серьезно, почему ты так спокоен? — А ты почему спокоен, хоть и знаешь, что я делаю то же самое с тобой? — смотрю на время, на телефоне, перевожу взгляд опять на Рассала. — Я для него еда, ну, не только, но по большому счету это так. Меня не смущает, лучше я, чем люди. — «Чем люди»? А ты-то кто, Том? — подходя ко мне, обнимая. — Пока я по большей части человек, но со временем перестану им быть совсем, — целую его, подцепляя пальцем цепочку с кулоном на его шее. — Вот эта штука не даст ни одной из тех тварей, которой я являюсь, подойти к тебе подойти или стать для них пищей, достаточно сильных не так много, их всего двое: одного интересую я, вторую — он. От остальных кулон тебя спрячет или защитит, поэтому не снимай. — Серьезно, ты подарил это, чтоб… ты не тварь, Том! — смотря на кулон, тушу сигарету, целую его. — Я буду спокойнее, если ты будешь в безопасности, поэтому Гард достал это для меня, да и я еще та тварь, Рассал, — сползаю со стойки, потягиваюсь слегка. — Поехали, а то Метью меня не пустит, если я опоздаю. — Гард достал это для тебя? — офигевши смотря на меня; улыбаюсь, киваю. — То есть он это сделал, чтоб тебя успокоить? — опять киваю. — Ну, значит, он не потерян для мира…       На экзамен я успел, оказалось, что Авери сдает его с моей группой, Метью был сосредоточен, но меня вообще мало что заботило. Все быстро решив, уставился в окно, минут через пять Метью заметил, что я нифига не делаю, сказал сдать работу и идти восвояси. Что я сделал с большим удовольствием, спокойно вышел из школы, направился в курилку, там никого, огляделся и переместился сразу к Гарду. — И что это мы разгуливаем и время тянем, милый? — приятный голос за спиной. — Замри. — Тяжело вздыхаю, это не приказ, но я не шевелюсь. — Какой послушный. — Ну, ты же сказал замереть… — наслаждаюсь его голосом, прикасается слегка к руке, вздрагиваю, по телу опять проходит волна мурашек. — Повернись, — поворачиваюсь к нему, он улыбается. — Останови сердце, сегодня оно тебе не понадобится. — Останавливаю его, молча, смотря на него. — Говорить я не запрещал, милый. — Мне нравится слушать твой голос, это приятно. — Легкое прикосновение к лицу. — Как и это. — Нравится, значит, когда с тобой нежен, милый, это немного не твоя тема, — приближаясь и аккуратно целуя. — Снимай одежду. — Снимаю балахон и футболку, он прикасается к моей коже, проводя рукой по синякам на спине, стягиваю кеды и джинсы. — Все снимай. — Снимаю белье, даже кольца. — Ну, и что теперь? — чувствую жжение на спине. — За два дня такие синяки не исчезнут. — Опускает руку на шею, убирая синяки и мягко проводя рукой по шее. Протягивает мне свою кофту. — Надевай. — Надеваю его кофту, она велика, но я реально люблю ее — удобная. — Пока ты тут, будешь в ней ходить, — отходя от меня к холодильнику, доставая из него клубнику, садясь на стул у стойки. — Так и будешь там стоять, милый? — Ну, ты не говорил идти за тобой, — слегка ехидничаю, подхожу к нему. — Можно? — указываю на клубнику, он улыбается. — Открой рот. — Открываю, протягивает мне ягоду. — Ешь. — Откусываю от клубники, притягивает меня за руку к себе, целует, доедаю клубнику из его рук. — Любишь, значит, ягоды…? Миленько. — Я больше люблю ежевику, но вообще я всеядный, — улыбаюсь ему, опять откусывая кусочек от клубники, что он держит в руках. — Ежевика тоже есть, возьми, если хочешь, — отпуская меня; забираю остатки клубники, закидывая их в рот, открываю холодильник, там куча всего. — Что-то еще приглянулось? — Сыр? — поворачиваюсь к нему. — Бри и пармезан. — Да ты у нас гурман, там много чего есть, — улыбаясь. — Бери, что хочешь. — Достаю сыр и ежевику. — Не хватает только вина, ну это поправимо, — встает, идет к шкафу, который совсем не шкаф, а что-то типа холодильника для вин, достает бутылку и два бокала под красное вино. — Думаю, ты предпочитаешь красное…? — наливая вина в бокалы, придвигает один мне. — Ну, я думаю, я его предпочитаю, потому что ты любишь красное вино, — делаю небольшой глоток, вино отличное, в них, как ни странно, я тоже разбираюсь, хоть и не пью вина. — Но вот клубнику ты явно больше любишь, чем я. — Скорее, ты любишь ежевику больше, чем я, но от клубники бы тоже не отказался, — делая глоток вина, садясь назад. — Ты предпочитаешь более крепкий алкоголь, но вкусы в нем у нас схожи. — С чего вдруг ты решил это устроить? — улыбаюсь ему, все это, конечно, хорошо, но редко беспричинно. — И как ты себя чувствуешь? — Вот и скажи мне, как я себя чувствую, милый? — улыбаясь в ответ, делая еще глоток вина. — Ну, и я ем, как и ты, реже, но ем. — Сосредотачиваюсь на нем, он слабее, чем обычно, но все равно силен. — Ну, ты сильнее, чем вчера, что сделать, чтоб ты пришел в себя быстрее? — он приманивает к себе, подхожу, слегка прикасается к лицу, это приятно, но чувства опять уходят. — Только так? — Ты против? — продолжая забирать те эмоции, которые я бы предпочел сохранить; отрицательно мотаю головой. — А откуда тогда обида и грусть? — Ты редко даешь испытать с тобой сильно положительные чувства, я не против, но это обидно. — Приобнимает меня, улыбается, целует. Это вызывает бурю эмоций, резко сходящих на нет. — Если только так, я потерплю. — Милый, чем сильней собственность, тем сильней эмоции и ощущения, значит, это меньше времени займет, а сильные эмоции и чувства насыщают быстрей, поэтому тебе нравятся эмоции мальчишки, — опять целуя, проводя рукой по моей, опять пробивает до мурашек, закрываю глаза, эмоции растворяются, тяжелый вздох. — Но я вызываю у тебя сильные эмоции, а приятные и вовсе очень сильные, оттого что редкие. — Не такие редкие, но их мало, — открываю глаза, смотрю на него, хочу к нему прикоснуться, обнять, поцеловать. — Сейчас во мне больше боли и печали — это гадкие чувства. — Нет, не гадкие, сильные, как и ты, — проводя по лицу, улыбаясь. — Ну, поцелуй, если хочешь. — Подаюсь к нему, целую сам, но от этого нет кайфа, точнее, я даже не успеваю почувствовать. — Столько эмоций с одного поцелуя, ты меня поражаешь, милый. — Ты же должен помнить, как тебя тянуло к хозяину, да, это было давно, но ведь ты хотел… — целует опять, опускает на кровать. — Подними руки, милый. — Поднимаю руки над головой, не чувствуя ни злости, ни раздражения с его стороны, прицепляет мои руки к изголовью кровати. — Закрой глаза. — Закрываю, завязывает их, и на ухо: — Сосредоточься на ощущениях, — медленно проводя пальцами по лицу, опускаясь к шее; я сосредоточен, но чувствую это только физически, ощущений и эмоций я не успеваю уловить. Запускает руку под кофту, понимаю, что это приятно и что это мне нравится, но не чувствую. — Мой отец говорил, что ты будешь моим хозяином, ты пришел раньше, чем он погиб… — спокойно говорю, ощущая его теплые руки на теле. — На тот момент я чувствовал тебя слабо, но понимал, что тебя скрывает сильный хранитель, хотел понять почему, — касаясь губами уха, обжигая дыханием шею, в этот раз я почувствовал какую-то эйфорию от этого, очень четко, но недолго. — А еще я понимал, что ты силен, но никак не мог понять, какой возраст, — опуская руку на мой член; вздрагиваю, слыша легкую усмешку. — Тише, милый. Почему ты так возбужден? Ты же с утра развлекался с мальчишкой. — Потому что это ты, а еще я связан и не вижу… ах, — тихо издавая стоны; тело чувствует возбуждение, но чувств и эмоций нет — это странно, даже пугающе. — Он говорил, тебя ни разу даже не ранили, как это вышло сейчас? — Они думают, я мертв, но это к лучшему, — слегка кусая мою шею, облизывая с раны кровь. — Все равно сладко, хоть я и забираю их, интересно… — Объясни мне, что случилось? — зубы сжимаются сильней в том же месте. — М-м-м… больно…! — сжимаю кулаки, но стараюсь не дергаться. — Умница, потерпи, — мягкий голос, такой бархатный, обволакивающий, приятный. — Ничего интересного, милый, периодически они предпринимают попытки убить меня, но это заканчивается печально для них, убить их труднее, чем людей, но можно, они быстрей и оружие опасно для нас. — Нет, не так сложно, просто бить нужно их же оружием и по крупным артериям. А-а-а…! — выгибаюсь от боли и тут же кончаю. — А-ах… это странно без эмоций вообще, тело чувствует, но это сложно контролировать, — тяжело дышу, стараюсь успокоить не эмоции, их нет, а тело. — Сколько их было? — Думаешь, так проще их убить? — опять усмешка, продолжает двигать рукой по моему члену и прикасаться к телу. — Ну, твое тело явно не против этих игр, — целуя в губы, эмоции возвращаются, и эта эйфория накрывает с головой, опять кончаю, хоть он и убрал от меня руки. — Но так определенно лучше, — раздвигая мои ноги, медленно входит в меня, боли нет вообще, сжимаю кулаки. — Так не терпится, милый…? — эта усмешка заводит, облизываю губы, дышать трудно, жарко, в воздухе ощущается сладость, такая тягучая, как карамель. — Переизбыток эмоций? — резко двигаясь во мне; закусываю губу. — Ощущение, будто я под кайфом… а-ах… но мне нравится. — Отстегивает руки, в них слабость. Поднимает одну к себе, впивается зубами в запястье, я даже не ору, хоть и больно. — И этого мало… а-ах. — Поднимает мои ноги, отпуская руку, я не в силах даже ее поднять или сжать пальцы. Закидывает мои ноги себе на плечи, входя глубже и резче. — М-м-м…! — сжимаю левую руку, хватаясь за одеяло, сил все меньше, слабость усиливается, кусает за ногу, продолжая двигаться быстро и резко, кончает, но не останавливается. — Мне плохо, Гард… ах…! — начинаю медленно отключаться, кончаю, слегка выгибаясь. Он останавливается, выходя из меня. — Хороший мальчик, — опуская руку на правое запястье; вроде начинаю двигать пальцами, затем на шею. — Я тебе сухожилье в руке перебил, возможно, немного поболит, — целует в губы, чувствую на них кровь, снимает повязку, садит на кровати, глаза привыкают довольно быстро. Слабость еще есть, поднимаю руку к лицу, на постели куча крови. — Вот откуда запах…? — восстанавливаю дыхание, смотрю на Гарда, он улыбается. — А по поводу хранителей отец говорил, что нужен один удар, но смертельный, их кинжалом или нет, и они тут же трупы. Но ты и так справляешься. — Справлялся… они знают, что я оставляю одного, в этот раз не оставил, они будут их искать и на ее кинжале моя кровь, — гладя меня по лицу, так нежно и аккуратно, закрываю глаза. — Приятно? — Да, до жути хорошо… — наслаждаясь каждым прикосновением. — Сколько? — Зачем тебе это, милый? — притягивая к себе, обнимаю, наваливаюсь на него, голова кружится. — Тебе надо поспать и поесть. — Я не хочу есть, почему меня все всегда хотят накормить? — открываю глаза, смотрю на него. — Отец говорил, что на тебя всегда отправляют больше десятка человек. Мне интересно. — Хм-м… — ухмыльнувшись, гладит меня по голове, опять закрываю глаза. — Ну в среднем пятнадцать-двадцать человек обычно и бывает, в этот раз их было двенадцать, но, думаю, теперь они делятся на две группы. Поэтому они надеются, что я мертв, — целуя в голову. — Тебе надо поесть, потому что ты потерял много крови, обычный человек уже бы был мертв. — И ты всех убил? — не открывая глаза, беру его за руку, потом понимаю, что он не разрешал. — Прости… — убирая свои руки. — Холодно, и я не хочу есть. — Простить за что? — довольный голос. — Открой рот, — открываю рот. — Жуй, засранец. — Чувствую вкус ежевики, улыбаюсь. — Простить, что за руку взял, ты не разрешал. — Запихивает мне в рот еще одну ягоду. — Ты теперь с рук меня кормить будешь, как зверька домашнего? — Ты и есть зверек, только вот нифига не домашний, — усмешка. — Тебе надо что-то более существенное, мясо например, еще помрешь… — «Отступник не может умереть» — твои слова? — дает очередную ягоду. — Так что я переживу, и похуже бывало. — Если хочешь, можешь взять меня за руку, но ты должен поесть, — гладя меня по лицу, прижимаюсь к нему ближе, беру за руку, укрывает меня чем-то. — Спи уже. — Тебе ведь так неудобно сидеть…? — пытаюсь подняться, он прижимает к себе. — Будь умницей, Томми, спи. — Открываю глаз, смотрю на него. — Что? — Зачем ты это делаешь? — мне хорошо, конечно, но непонятно зачем. — Ты тратишь на меня время, я могу и один поспать. — Зверек, замолчи и спи, — улыбаясь, опять гладит по голове, уснул я быстро, скорее отключился даже. С Новым годом и Рождеством, всего самого лучшего, мира и любви, большое спасибо, что остаетесь со мной и продолжаете читать.🥰 Удачи в Новом году, творческих успехов, да и вообще успехов в ваших начинаниях.🥰