Госпожа Америка

      — Всё хорошо?       Гермиона дрогнула. Мужской голос вывел её из оцепенения.       Всё это время она неотрывно смотрела на картину в своих руках. Провела пальцем по краю рамы. Дерево было шершавым, настоящим, а розы… Розы казались живыми, но бездушно молчали. Ни осуждения, ни сочувствия. Ни понимания.       Питер подарил эту картину на их первую годовщину со словами: «Каждый шип лишь подчёркивает хрупкость бутона». Гермиона улыбнулась. А потом, оставшись одна, заплакала. Роза пахнет только розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Но не в её случае.       Она страшилась вспоминать, как пахнут розы в том саду, где оставила свои лучшие дни, но представляла, вновь и вновь ступая по пепелищу. Без шипов, без нежности, без права на второй шанс.       Прошлое преследовало её: в письмах Джинни, во встречах с Нарциссой, в бесконечных «почему» в глазах сына. И ни разу, как бы ей ни хотелось, палочка не дрогнула от нитей Обливиэйта.       Она не позволяла себе забывать, потому что знала — однажды придётся вернуться в Уилтшир. Пока Скорпиусу не исполнилось пять. Оставался месяц. И, возможно, сутки до встречи с тиграми. Однако за доброй улыбкой Питера, за готовыми чемоданами и рюкзачком с игрушками уже проглядывали их подернутые серебром глаза.       Вот только Гермиона перестала строить планы на собственное будущее. Оно больше не принадлежало ей — только тому, кто сейчас нервно бегал по комнатам, выбирая, какую игрушку оставить себе, а какую отдать малышам из детского дома.       Как быстро летит время. Кажется, ещё вчера она остановилась в немагической части Детройта, чтобы провести в нём самую спокойную жизнь вместе с сыном и разбитыми мечтами, а сегодня уже думает о том, как встретят её новую семью друзья, примут ли Питера.       Питера…       Нелепо.       Она усмехнулась.       По-настоящему пугающим был тот факт, что она мать четырехлетнего мальчика от Драко Малфоя.       Четыре года — и словно до них жизни не существовало. Вот Скорпи впервые произнёс «мама», а вот он уже бежит по лестнице со своим первым рисунком, завтра он пойдёт в лучший детский сад немагического Детройта, а потом будет и летняя школа, и спортивная секция, где он сядет на метлу под пристальным вниманием её наставника и впоследствии друга семьи — Артура Пламптона.       Сон, один долгий приятный сон. Однако холодная и снежная Англия уже готовила к пробуждению, напоминая о неминуемой встрече с боггартами. И пальцы сами тянулись к подвеске. Неосознанно. Почти машинально. Почти даже без мысли о том, что в Англии обычно туманно и серо.       — Боишься, что они не поймут?       Мужчина приобнял невесту, зарываясь носом в её волосы.       — Я думаю, они уже устали меня понимать, — горько усмехнулась Гермиона.— Скорее боюсь, что нас выгонят уже к вечеру.       Питер помолчал.       — В таком случае мы сходим в кино.       Со всей нежностью он поцеловал её шею, плечо, и Гермиона, растворяясь в прикосновениях, позволила ему забрать картину из рук.       Чемоданы — в пути, билеты — на тумбе, рюкзак с игрушками уныло подпирает дверь. Всё в порядке. В её порядке.       Оставалась только тревога. Привычная, бессмысленная, но упрямая. Она царапала хрупкий стеклянный купол, запугивая, дразня… И замирала, хитро улыбаясь в ожидании.       Гермиона посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Она зачем-то поправила и без того ровно лежащий ремень сумки.       Аэропорт гудел встречами и прощаниями. И напоминал, как почти пять лет тому назад в окне иллюминатора горело закатное солнце, как в маленьком флакончике у груди (на всякий случай) плескалось оборотное, как рука сжимала в кулаке подвеску в надежде, что перелёт с пересадками пройдёт гладко и без его внезапного появления.       В этой подвеске, кажется, осталось всё, что когда-то принадлежало им. Голубой камень в продолговатой спирали с механизмом у основания. Капля крови, поворот — и она окажется рядом с ним. Как и всё то, что они с того дня назовут прошлым, которое она ни за что не смогла бы выбросить, сжечь или расщепить. Только спрятать в надежде когда-нибудь исправить. Спрятать там, где никто не станет искать: Детройт, Главная библиотека, дальний стеллаж, «Освобождение эльфов как эволюция магического общества», Конфундус.       Четыре месяца Гермиона копалась в самых засекреченных стеллажах на нижних уровнях, пробираясь туда обманом, меняя палочки, чтобы изучать историю чистокровных, природной магии. Она искала ритуалы, которые хоть как-то помогли бы им, и, выбираясь из самых дальних стеллажей, замирала.       У причины были платиновые волосы, которые так и светились в приглушённом свете ламп. Каждый раз видя его издалека, она отворачивалась, зарекалась в следующий раз идти к выходу иным маршрутом. И шла одним и тем же. Мимо секции с подвеской.       Чтобы убедиться, что он не пришёл.       Она не могла не возвращаться. Её тянуло. Видеть его, ловить мимолётный взгляд, иногда даже стоять напротив по ту сторону стеллажа в образах неизвестных людей, вникая в труды Густава Бирна о природе стихийной магии, и наблюдать, как он искоса следит за всеми; как его взгляд изучающе скользит по полкам; как он перекладывает книгу за книгой, засучивает рукава, ерошит волосы, листает страницы и не находит. Злится.       Коснуться бы. Невозможно. Мучительно выжидать, пока не уйдёт, и осознавать, что это единственное, что остаётся: думать, что всё могло быть иначе. Если бы их любовь была соизмерима с реальностью.       Тихая, одинокая и беспощадная борьба велась по обе стороны стеллажа. Но когда подоспел шестой месяц и оборотное стало опасным для ребёнка, Гермиона прекратила свои визиты в библиотеку. Раз и навсегда.       Женщина у окна задёрнула шторку иллюминатора, и Скорпиус насупился.       — Там всё равно пасмурно, — потрепал мальчика по голове Питер, и они продолжили читать сказку.       До приземления оставалось меньше четырёх часов. И снова четыре. Гермиона усмехнулась и слегка прикрыла глаза.       А что было потом, спустя месяцы блужданий по библиотеке?       Потом наконец нашлись ответы. Неутешительные. Беспощадные. Вместе с визитом Нарциссы и семейной повитухи Малфоев. И впервые в жизни Гермиона сдалась, оставив всё на волю своей новой лучшей подруги — Судьбы. Ради сына. Ради Драко. Ради того, чтобы оба жили, даже если… В тот момент она почувствовала почти счастье, в спокойствии и миролюбивой тоске по несбывшемуся. И, окончательно оставив попытки переписать свою сказку, Гермиона встретила Питера.       Год-другой. Адвокатская контора, маленькое путешествие матери в Америку, снова адвокатские дела — и Детройт исчез, словно призрак.       Декабрь две тысячи четвертого подходил к концу, и Гермиона Грейнджер возвращалась в Британию.       Сырость. Очереди. Хитроу раздражал. Но стоя у панорамных окон, Гермиона видела, как падает снег и чувствовала — отпускает. Будто кто-то осторожно снимает с её плеч тяжёлую шубу, оставляя обнажённое тело нехарактерным для Англии холодам.       Скоро она будет дома. Там её ждут. Отец, в отличие от мамы, всё ещё злится, конечно. Не так, как раньше, но он помнит. Как ни парадоксально, Обливиэйт невозможно забыть. В течение этих лет, он узнавал о дочери из писем, со слов жены — Гермионе хотелось в это верить.       — Если надумаешь сбежать, сообщи. Я схожу за билетами в кино, — заговорщически прошептал у порога родного дома Питер.       Она улыбнулась в ответ, будто вспоминая, как это делается. Скорпиус ободряюще сжал ладонь мамы — он же её защитник. Так говорил Питер.       — Мам, а дедушка любит квиддич? Он пойдёт с нами на игху?       — Думаю… — Ну же, смелее, Грейнджер. — Если ты его пригласишь, ему понравится.       Скорпиус просиял.       — А Питегх пойдёт с нами?       — Чтобы вместо игры снова следить за одним маленьким непоседой?       Мальчик фыркнул, вспомнив, как беспрестанно вскакивал на балконе, свистел, прыгал, то радуясь, то негодуя. Но он же не виноват, что «Торнадо» так плохо в этот раз вели в счёте?       — Я буду настоящим джентльменом в этот гхаз, вот увидишь, Питеы, — уверенно произнёс мальчик и чуть тише добавил: — А то мама снова спьячет метлу.       — И буду права. Джентльменам не подобает летать по трибунам.       Гермиона поправила шапочку сына и нажала на звонок.       — Мам, — он дёрнул её за рукав пальто. — А можно я покажу фокус с исчезновением?       Ответить, что с бабушки достаточно подобных фокусов, не дали тёплые объятия матери. Судорожные и почти шёпотом сказанные слова про то, что скучали, что наконец дома. Дома. Слёзы подступали к горлу, завязываясь в тугой комок. Зажмурилась.       — Бабушка!       Мальчик скинул с себя мантию-невидимку.       — Какой… замечательный фокус! — несколько осторожно рассмеялась Джин, искоса глядя на Гермиону. — Но ты больше так меня не пугай. — Она поцеловала внука в макушку и, опомнившись, суетливо произнесла: — Да что ж вы стоите, как неродные, проходите!       Гермиона покачала головой, посмотрев на сына.       — Я чуть-чуть, — невинно глядя в глаза, обезоруживающе улыбнулся Скорпиус и следом за мамой зашёл в дом. Сложно не растаять. Впрочем, стоит ли забывать, кто его отец?       Отец.       Роберт Грейнджер стоял чуть позади. В глазах читалась настороженность и знакомая ей тоска. Гермиона неловко замялась, но отец обнял её, развеяв всяческие сомнения. Как в детстве. А может, это всё ещё сон…?       — Питер, — повернулась Джин, — рада, что теперь и вы у нас побываете в гостях. Надеюсь, захватили зонт, у нас тут такие снега намечаются…       — Это уже похоже на зонт? — улыбнулся Питер, доставая букет, слегка припорошенный снегом, из-за спины.       — Ох! — засмеялась она, смущённо принимая цветы. — Если бы все зонты были такими.       — Мистер Грейнджер, — кивнул он Роберту.       Рукопожатие получилось довольно сдержанным. Губы Роберта почти незаметно поджались, но Гермиона успела заметить то недоверие, с которым отец осмотрел Питера. Зная слишком мало, он видел слишком много. И дочь его понимала.       Готовься принимать камни в свой огород.       — Мам, — шёпотом. Умиляюще громким шёпотом произнёс мальчик и дёрнул Гермиону за рукав. Она стянула курточку с сына. — Пьедставишь меня?       Он мгновенно выпрямился, поправил воротник рубашки с важностью, достойной министра, и взглянул на мать с ожиданием. Гермиона не удержалась от улыбки.       Она повесила на плечики курточку и, передав пальто Питеру, заправила прядь за ухо:       — Что ж… — с нарочитой торжественностью начала она, и малыш загорелся от важности. Повязать галстук — и не отличишь от… — Пап, знакомься. Это Скорпиус.       Уголки глаз Роберта смягчились, а в сеточке морщин заблестела влага.              — Добрый день, Скорпиус, — сказал он, слегка наклоняясь и протягивая руку. — Какое… необычное имя выбрала тебе мама.       Похоже, в её огороде появится ещё с десяток новых камней. Когда-нибудь она даже подумает о колодце — не пропадать же плевочкам.       — Добгхый день, Обет Гхенджех, — на полном серьёзе отозвался Скорпиус.       — Зови меня просто дедушка, — мягко проговорил Роберт.       — Хогошо, пгхосто дедушка, — кивнул мальчик и, не колеблясь ни секунды, шагнул вперёд, чтобы обхватить мужчину за шею.       Секунда. Заклятая и прекрасная. Роберт нерешительно положил руку на спину внука, страшась вспугнуть мгновение. А потом обнял крепче.       Час кухонных посиделок за мясным рулетом и отменной шарлоткой плавно перетёк в то, чего Гермиона боялась.       — Мам, пожалуйста, — протянула она, когда Джин повела гостей в её детскую.       — Не лишай меня удовольствия показать всем мою крошку, — отрезала мать и открыла первый альбом.       Через полчаса они листали уже второй. Единственные, что Гермиона сохранила во время войны. Ради счастливой улыбки мамы и ради собственного стыда. Питер и Скорпиус хохотали, а сама Грейнджер прятала лицо в ладонях.       — Ты почти не улыбаешься, — заметил Питер, глядя на фото.              — Потому что у мамы смешные зубы! — расхохотался Скорпиус, показывая другой снимок.              — Интересно, как же они стали… такими? — Питер неопределённо махнул в сторону Гермионы.       Она замялась, но Джин пришла на выручку:       — В школе на одном курсе с Гермионой учился один вредный мальчишка, который постоянно её задирал. Однажды он запустил в неё заклинание — и её зубы выросли до подбородка.       Скорпиус расхохотался.       — Но потом… — Джин с улыбкой посмотрела на мальчика. — Добрая фея всё исправила и подарила твоей маме новую улыбку.       — Какой он невоспитанный! Надеюсь, ты с ним потом не дгхужила?       Нет. Просто появился ты.       — О, — протянула Джин, отвечая за дочь. — Они… Они были хорошими друзьями. Даже работали вместе. Думаю, ему просто тогда еще было не понятно, как выражать свои чувства.       Томатная паста «Гермионка»: лучшая смесь смущения и неловкости.       — А потом? — спросил мальчик.       Питер улыбнулся.       — А потом, — начала Гермиона, — я встретила Питера и жили мы долго и счастливо. Ко-нец.       — Какая-то когхоткая сказка, — возмутился Скорпиус и хмуро взглянул на бабушку: — Вообще на девочках, котогхые нкхавятся, надо сгхазу жениться.       Утверждение мальчика заставило всех рассмеяться. Но Гермионе стало нехорошо.       — А это что за причёска? — заметил Питер, разглядывая снимок с концерта.       — О… А это моя любимая фотография, — просияла Джин и повернулась к Гермионе. — Ты же понимаешь, я просто обязана рассказать!       Гермиона обречённо вздохнула, но усмехнулась и покачала головой — сопротивление бесполезно.       — В пять лет, — начала Джин, как заправский сказочник, — моя девочка решила, что раз у неё есть голова, значит, и парикмахерская лицензия…       — Я пошла пить чай! — отрезала Гермиона и, смеясь, направилась к двери.       Кто бы мог подумать, что самый страшный человек в Англии, — её собственная мать, у которой был отличнейший запас компромата? Даже после Обливиэйта. Но разве Гермиона могла быть против?       — Маленькими пластмассовыми ножничками для аппликаций… прямо под корень. Эдакая сущность в виде гномика.       — Я этого не слышала! — донеслось из коридора.       — А потом, — не унималась Джин с невозмутимой улыбкой, — она завернула это «волшебное преображение»… От Гермионы, 5 лет. Не суди строго…       Из детской раздался взрыв смеха. Джин подтрунивала мастерски и с такой нежностью, что Гермионе оставалось только возмущённо улыбаться, прикидывая, где всё-таки спрятать семейные альбомы.       В кухне горел свет.       Былая весёлость сошла на нет. Старая добрая привычка ковырять заусенцы напомнила о себе. И, сжав кулаки, Гермиона прошлась вдоль обеденного стола.       Она заварила себе чай и села напротив отца. Гермиона и не заметила, когда он вышел из детской.       Тем временем пальцы сами нашли «птичье молоко» и принялись отламывать от конфеты шоколадную глазурь. Пустая, тонкая и ненастоящая для нежной сердцевины. Складывая отломанные кусочки друг на друга, как в детстве, Гермиона размышляла, что ей следует сделать дальше. Несмелая мысль начать разговор закралась в голову, но Роберт Грейнджер опередил:       — Гермиона. Скорпиус… Питер, ведь, не его отец?       Гермиона полагала, что мама расскажет ему всю правду. Только она недооценила всей мудрости женщины, которая даже сейчас учит её справляться со своими ошибками самостоятельно. Принимать их. И взрослеть…       Она кивнула, сложив фантик пополам.       — А настоящий знает?       Не ответила. Роберт вздохнул.       — Почему?       Гермиона мысленно закладывала основание для колодца из брошенных камней. Фантик мялся в руках, суфле во рту таяло.       — Любишь ты принимать решения за других, Гермиона, — тихо сказал он и посмотрел в кружку.       Не любит, но иногда приходится брать на себя львиную долю ответственности и что-то решать. Например, покупать билет в один конец в неизвестное куда, потому что так и правда всем будет легче.       Её пальцы сжались.       Она не ждала, что отец поймёт. Просто надеялась, что выслушает. Хоть немного. И слова слетели раньше, чем она осознала то, о чём не раз думала вскользь:       — Может, я и эгоистка. Но и мне бывает страшно.       И оправдываться ей не хотелось… Так вышло.       Маленькая девочка, с блестящими от слёз глазами, смотрела на свои пальцы. И Роберт вспомнил, как пять лет тому назад подобным образом она сидела в Австралии. И тогда, отказываясь простить своеобразную заботу дочери, он оставил её. Ушёл. Сегодня — не мог. Кто знает, может быть, будь всё иначе тогда, сейчас бы и она была счастлива по-другому?        Маленькая кухня маленького дома в большом мире вероятностей. Каков процент случайности? Возможен ли?       Роберт Грейнджер поставил чашку в раковину, и Гермионе показалось, что сейчас он уйдёт. Она мысленно поблагодарила отца за то, что он с ней хотя бы говорит, и уже собиралась заплакать, как вдруг Роберт обошёл стол и сел рядом.       — Я… не перестаю поражаться тому, какая ты сильная, солнышко.       Она закусила губу, и мир всё-таки подёрнулся туманной дымкой от слёз. Брови отца нахмурились, и он, тщательно подбирая слова, продолжил:       — Я не сразу это оценил. Всё же… не ты должна защищать нас с мамой.       Уголки его губ дрогнули.       — Но ты невероятно смелая… и бесстрашная, тебе просто приходилось… Знай, что ты справляешься со всем так, как можешь. Ты делаешь не больше, не меньше — ты делаешь достаточно. И если кто-то отказывается это принимать…       Он аккуратно накрыл холодную руку дочери своей теплой ладонью.       — Это не оттого, что они тебя не любят. Они просто тоже боятся. Боятся тебя потерять. Боятся… Что не смогут сделать тебя счастливее. — На этих словах он улыбнулся. — Они… тоже эгоисты, как и ты.       Гермиона вздрогнула. Сколько раз она повторяла себе эти слова, но только сейчас они вдруг перестали причинять боль. Её глаза широко распахнулись. Отец говорил такие простые вещи, которые её мозг постоянно игнорировал, принимая за жалкие оправдания. Он притянул дочь. Она расплакалась, уткнувшись ему в грудь. И больше не саднило при мысли о семье.       Дома.       — Прости. — Сквозь слезы и всхлипы, пока Роберт Грейнджер поглаживал её по спине и вытирал мокрые дорожки на лице, повторяла Гермиона.       — И ты меня, — мягко ответил он. — Я должен был быть рядом.

***

      — Гарри, ты вещи прибрал?       — Да.       — А утку поставил?       — Еще час назад.       — А Джеймса покормил?       Джинни Поттер нервно металась по комнатам в поисках другого платья, поскольку прежнее оказалось слишком коротким.       — Джин! Всё в порядке. Джеймс спит, утка уже в духовке, а платье… Надень это.       — Ты его погладил? — Джинни просияла.       Гарри подмигнул и, тепло улыбнувшись, подошёл к жене. Она сидела у трюмо, едва заметно дрожа, стараясь застегнуть любимые серьги.       Не говоря ни слова, он бережно взял украшения, словно продолжая её движение, и мягко защёлкнул застёжки. В отражении их глаза встретились. Забота, близость, бесконечная нежность…       — Гарри, я так волнуюсь.       Джинни обернулась и взглянула на мужа снизу вверх. Гарри притянул её к себе, поглаживая плечи.       — Аккуратнее, мой маленький, пухлый снитчек, тебе нельзя волноваться ещё месяца два. Не забывай: ты раскрываешься только под конец.       — Моя воля, Гарри Джеймс Поттер, и я раскроюсь в бладжер, после чего ты месяц костей не соберёшь! Одного снитча с нас хватит!       — Тише-тише. — Гарри смеялся, обнимая её. — Ты знаешь, я ещё вполне ловок для бладжера, хоть и староват.       — О, иди к дракклу, Поттер.       Последовал лёгкий толчок в грудь. Гарри довольно улыбнулся.       — Только после вас, Поттер.       — Какой ты джентльмен, однако.       Джинни закатила глаза и вернулась на кухню — пора приниматься за напитки. Она была уверена, что Гермиона приедет гораздо раньше шести, минимум часа на два, то есть… уже через полчаса. Это же Грейнджер.       Поднявшись наверх, она надела платье, аккуратно выглаженное Гарри, и посмотрела на себя в зеркало. Идеально круглая, за что Поттер своё получил. Но лицо… Мешки под глазами уже выдают в ней мамочку под тридцать?       Джинни провела рукой по волосам, собранным в привычный, чуть лохматый пучок, и закусила губу. А Гермиона? Наверное, ни прыщика, ни отёка… Интересно, как она укладывает волосы? А что, если она их уже остригла? Наверное, сильно изменилась…       И тут Джинни поняла, что ничего не знает о Гермионе. А ведь когда-то они были почти неразлучны.              Джинни посмотрела в зеркало, потом невольно взглянула на полку рядом, где лежала старая фотокарточка, — одна из тех, что они сделали на первый совместный День рождения Пэнси. Слабо усмехнулась провела рукой по глазам, смахивая непрошенную слезу, и почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.       Надолго ли она? Впрочем, об этом можно позже.       Не время киснуть, Джинни.       — Гарри, а служба доставки уже приехала?       — Да.       — И вещи Гермионы…       — Джин… — Поттер прошёл в комнату, взял жену за руки и убедительно посмотрел ей в глаза. — Всё в порядке. Вещи разложил. Я даже постель ей застелил.       — Ой, что бы ты делал без магии? — улыбнулась Джинни.       — Обожаю магию, — шепнул ей на ухо Гарри.       — А я тебя.       Она чмокнула мужа в губы.       — Только у неё как будто слишком много вещей… — добавил как бы между прочим Гарри.       Наверное, надолго. Ну, и хорошо. Дома лучше. Да, так намного лучше.       — …И я так и не понял, зачем она взяла детский рюкзачок.       Мимолетная мысль заставила Джинни усмехнуться, но она быстро отмела все сомнения. Гермиона, скорее всего, осталась верна себе. Кому, если не ей, становиться хорошим министром после Кингсли?       Джинни почти слышала этот фразеологический штамп, который уже припечатался к образу Гермионы.       В конце концов, кто-то должен строить счастливый мир, пока остальные лопаются от любви и готовят пюре.       Потом Джинни представила Гермиону с кучей документов, в строгих нарядах. Спешит на деловую встречу. Эта Гермиона точно после смерти Глотика против кота — шерсть, заботы, еда, лишняя нежность. Что до детей… Такой мадам и семья не была бы нужна. Наверное.       Но их Гермиону она помнила другой. И с Малфоем… И с Глотиком, который обязательно вылезет из ниоткуда. И с собранием сочинений по уходу за цветами.       Джинни снова усмехнулась.       — Наверное, Джеймсу.       Она вплетала в колосок внезапное исчезновение подруги, обиду, Драко, Америку, странные письма с гермионовским «так будет лучше для всех». Кажется, Грейнджер всегда знала, как будет лучше для всех.              Вот только короткие разговоры по межгороду, пару писем в месяц, в которых ни слова о работе, семье, заставляли сомневаться.       — Гарри! Утка! Драккл, я совсем забыла!       Джинни стремительно спустилась вниз, по пути взмахом палочки собирая дым, и, приоткрыв духовку, стала спасать обуглившуюся заложницу ужина.       — Успела, — выдохнула она с облегчением.       — Прирождённая охотница! — раздалось из гостиной.       — А ты, между прочим, мог бы и сам достать! — проворчала Джинни, надрезая фольгу.       — Джин, когда речь об утках… — Гарри появился в дверях кухни, закатывая рукава. — Я предпочитаю не вмешиваться в дела охотников.       Джинни шлёпнула его полотенцем. Но он только рассмеялся и…       — Поттер! Поставь меня на место! — вскрикнула Джинни, когда муж внезапно подхватил её на руки.       — Убираю тебя подальше от ножей, — успокоил он её, унося в гостиную и усаживая на диван. — Ты ж мой стокилограммовый сниджет. — Гарри быстро чмокнул жену в губы и удрал прочь.       — Ещё одно слово — и второго точно снитчем назову! Понял?       Джинни попыталась вскочить с дивана, чтобы догнать Гарри, как вдруг раздался звонок в дверь, а в соседней комнате, судя по грохоту, проснулся Джеймс.       — Позже поговорим, — крикнула она вслед мужу и направилась наверх.       Тем временем Гарри уже открывал дверь.       Волновался ли он перед встречей с подругой? Нисколько. Просто уголок рта нервно дёргался, да и в горле слегка першило. После стольких лет… Нервничать было бы просто смешно. Да?       Он глубоко вдохнул, как тысячу лет назад перед матчем, и на выдохе…       — Гермиона!       — Гарри!       …они крепко обнялись.       На короткий момент всё действительно стало на свои места, будто и не было этих четырёх лет. Долгие объятия, казалось, сшивали образовавшуюся пропасть.       И тут Гарри заметил. Взгляд скользнул по незнакомому мужчине и задержался на мальчике. Уголки рта едва заметно опустились. Он смотрел с растущим осознанием. Черты — узнаваемые. Слишком узнаваемые.       — Питер, — протянул руку незнакомец. Голос был мягким, уверенным. Рукопожатие крепкое, как будто бы с вызовом.       — Га… Гарри. — Пожал, мельком взглянув на мужчину, и тут же вернулся взглядом к мальчику. — А это, я так понимаю…       Он хватался за любое хоть мало-мальски логичное объяснение. Но как ни пытался — всё сводилось к одному.       — Сюрприз, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как пальцы постепенно коченеют. Гарри жестом пригласил их войти.       — Скорпи, это дядя Гарри, — она размотала шарф мальчика. — Помнишь, я рассказывала тебе о нём?       — Пьивет, дядя Гагхи! — Мальчик улыбнулся и протянул руку. — А я видел тебя!       А я тебя нет…       От юного Драко Скорпиуса отличали только кудри, ямочки на щеках да лёгкие веснушки. Всё остальное — взгляд, осанка…       Даже протянутая рука…       Гарри чертыхнулся про себя и пожал маленькую ладошку в ответ.       — Привет, Скорпи, — наконец выдавил он, сдержанно улыбаясь и поднимая глаза на Гермиону.       Серьёзного разговора сегодня не избежать. И это чувствовали все.       — Гермиона!       Спасение в лице Джинни бежало, если её величественное переваливание с лестницы можно назвать таковым, на всех парах. Она бросилась в объятия, не обращая внимания на сквозившее напряжение.       — Джинни… Ох, какая ты… Круглая, — чуть отстраняясь, засмеялась Грейнджер.       — Уже как два месяца неоригинальная шутка, Герм, — закатила глаза Джинни и тут же снова стиснула её.       Не изменилась.       — Мамофка! У меня выпал суб!       Копия Гарри радостно слетела на метле по лестнице.       — Джеймс Сириус Поттер! Что я говорила о мётлах в доме?       — Я профто подметал! — невинно произнёс мальчик и тут же соскочил со своего транспорта, поставив его в угол.       — Ты положил зуб под подушку? — строго спросила мама.       — Неф, фейфяс! Я забыл! — с ужасом в глазах воскликнул Джеймс и помчался обратно наверх.       — Дети… — вздохнула миссис Поттер, оборачиваясь к ошарашенной подруге.       И тут повисла пауза. Джинни удивлённо охнула. В глазах слегка потемнело.       — Дети… — пожала плечами Гермиона, сама оправляясь от шока.       Мужчина рядом с ней шагнул вперёд.       — Питер, — представился он и, взяв Джинни за руку, мягко коснулся тыльной стороны губами.       Он был… красивым. Чисто выбрит, сдержан, уравновешен. Идеален.       Джинни машинально кивнула.       — Питер, — повторил он, улыбнувшись её растерянности, и на этот раз посмотрел прямо в глаза. Зелёные. Как у кота. Которого Гермиона ни за что бы не завела после смерти Глотика, да?       — Дж… Джиневра Уи… Джинни.       — Скогхпиус. — Повторюшка. А какой важный вид. Ему даже не пришлось склоняться к руке миссис Поттер — всего лишь взять в свои маленькие ладошки и отрывисто чмокнуть.       Джинни оторопела.       — П… приятно, — прошептала Джинни, вскидывая взгляд на Гермиону. — Гермиона… если это очередная шутка…       — Да что ж вы стоите! — поспешно перебил Гарри. — Раздевайтесь, проходите на кухню, чувствуйте себя как дома. Мы сейчас…       Он молча взял жену за расцелованную руку и повёл в спальню. Закрыв за собой дверь и привалившись к ней спиной, Гарри посмотрел на Джинни, лицо которой всё ещё выражало смесь потрясения, неверия, радости и злости.       — Гарри, это же…       — Да, — резко перебил её Гарри.       — Сколько ему? Четыре?       — Тише. — В его голосе звучала тревога вперемешку с нарастающим раздражением. — Думаю, Гермиона всё объяснит. Или… должна объяснить.       — А Драко? Он знает?       — Сомневаюсь. Ты же переписывалась с ней, разве она ничего не сказала?       — Только что будет «сюрприз», — тихо проговорила Джинни, качая головой.       — Да уж… — Гарри тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам. — Хорош сюрприз.       Оба смотрели теперь куда-то в сторону. Не глядя. И думая. О чём-то своём. И в это время жизнь зашевелилась где-то за дверью, что-то звякнуло, крикнуло, расхохоталось…       Гарри снова взглянул на жену. На её красивые и ровные линии лица, на милые веснушки на плечах, взлохмаченные пучком волосы… Наверное, ему слишком везло в этой жизни. И даже сейчас, глядя на Джинни, он понимал, что никогда ещё не был счастлив настолько.       — Ты знаешь, что я тебя люблю?       Джинни опомнилась. Едва заметно улыбнулась…       — Не будем заставлять гостей ждать. — Гарри подошёл к ней, чмокнул в щёку и игриво ущипнул за нос. — Идём.       Тем временем мальчики, не знавшие долгой застенчивости, уже вовсю знакомились и устраивали фокусные бои на кухне, то исчезая под мантией-невидимкой, то появляясь снова с торжествующими криками, пока Гермиона и Питер тихо переговаривались за столом.       — Джеймс, я же говорил тебе не брать мою мантию без спроса. Это для работы, — строго заметил Поттер.       — Но эфо Фкорпиуфа, — он выглянул из-под капюшона.       В подтверждение его слов, Гермиона кивнула:       — Она игрушечная, не как у тебя.       — Вижу, прятки — ваша любимая игра, да?       Хоть Гарри и улыбнулся, но в его взгляде Гермиона читала явный укор и закладывала в основание колодца очередной камень.       — Джеймс, почему бы тебе не показать Скорпиусу свои игрушки в комнате? — предложила Джинни, проморгавшись.       — О, мам, а можно? — радостно спросил Скорпи.       — Да-да, конечно, идите! — ответила Джинни за подругу. — Вдруг в комнате Джеймса еще и игрушечный воскрешающий камень завалялся…       Гермиона натянуто улыбнулась, глядя на Джинни.       — Пгхавда? — воскликнул Скорпиус.       Гермиона, поджав губы, подбадривающе кивнула сыну.       — О, а я покафу фебе фвой фуб!       — Думаю, мне тоже стоит сходить посмотреть на зуб Джеймса, — улыбнулся Питер. Гермиона благодарно кивнула. Он поцеловал её в висок и обратился к мальчикам. — Ну что, Джеймс, покажешь и мне свой фуб?       Поттер-младший заливисто рассмеялся и радостно закивал.       — Не против? — Питер обратился к Гарри. Получив довольно скорый кивок, они все вместе поднялись по лестнице в комнату Джеймса.       Гарри смотрел ему вслед, будто пытаясь мысленно взвесить, чем он был — защитой или прикрытием. Сердце главного аврора было не на месте, но если Гермиона ему доверяет… И потом, что может случиться?       Напряжение повисло в воздухе — густое, как дым из забытой в духовке утки.       Гермиону передёрнуло.       Когда топот на лестнице стих, Джиневра — а именно так её сейчас и следовало называть — вскочила с места:       — Какого драккла, Гермиона?!       Она смотрела на подругу во все глаза, пока та беспомощно комкала салфетку, которую прятала где-то под столом во время тихой беседы с Питером.       — Джинни, тебе нельзя волноваться, — Гарри, настойчиво усадив жену, встал и начал нервно шагать по кухне.       Наверное, в кухне было около тридцати квадратных метров. Шаг Гарри равнялся семидесяти сантиметрам. Возможно, Гарри прошел порядком двух кухонь по одной стороне от плиты, когда остановился и неожиданно тихо заговорил:       — Ты не представляешь, как мы переживали. Я с ужасом вспоминаю первые месяцы. Первый год. Потом это письмо… С ума сойти можно. Четыре года, Герм!       Салфетка тянулась в руках и снова складывалась в родные изгибы, оставляя на пальцах мелкие катышки.       Это не оттого, что они тебя не любят. Они просто тоже боятся. Боятся потерять тебя… Они тоже эгоисты. Как и ты.       Гарри продолжил мерить кухню шагами:       — Ладно — другой континент. Ладно — четыре… Да даже то, что вернулась с ребенком и неизвестным мужчиной — допустим! Драккл тебя дери! Это твоя жизнь. Не нам указывать…       Он остановился, потёр переносицу, затем резко развернулся:       — Нет! Ни хрена это не «ладно»! Неужели нельзя было просто поговорить? С нами! Я что, не понял бы тебя? — Он выдохнул и, взъерошив волосы, продолжил. — Я… Я имею право злиться. Я имею право напомнить тебе, что никто из нас — ни я, ни Джинни, ни даже, будь он не ладен, Малфой — не заслуживают такого отношения. Так… — его голос дрогнул. — Так не уходят из жизни друзей.       Салфетка стала крошиться на стол.       — Мы прошли Вторую магическую, Герм, и ты лучше меня знаешь, каково это — терять близких! Этот ребёнок… Он ведь не только твой… Но, сдаётся мне, вряд ли Малфой вообще в курсе о его существовании. Так?        Пальцы. Еле сдерживалась, чтобы не начать кромсать заусенцы.       — Видимо, так. — Он поставил руки на пояс и невидяще посмотрел перед собой. — А если бы с тобой что-то случилось. Не дай Мерлин авария или пожар…       — Я знала, на что иду, — вкрадчиво вписался голос Гермионы.       Гарри посмотрел на неё. Кажется, он видел её впервые. Сегодня он многое видел впервые. Что жена бесконечно красивая. Что он невероятно счастливый. И что любовь может творить чудеса…       — Тогда я не понимаю, — он сел прямо перед Гермионой, возвращая внимание к себе. — Почему не начать сначала по-настоящему — не только без нас, без Малфоя, но и без этого ребенка? Зачем эти крючки? Зачем сейчас возвращаться?       Она прикусила губу. Взгляд зацепился за детскую кружку с гномиками на столе. Ложка, которую так и не облизали от мёда…       — Без этого… ребёнка?       Вздох получился судорожным сквозь такую же нервную улыбку.        — Да, драккл тебя… Я не это… — Гарри замолчал на полуслове, осознав, что она вот-вот готова заплакать. — Прости, Гермиона…       Он замешкался. Мерлин, как он вообще посмел. Это же…       Джинни мягко положила руку ему на плечо, остановив порыв утешить подругу.       — Нет, Гарри, ты прав. — Она твёрдо взглянула на Гермиону. — Герм, мы действительно не знаем всего. Вернее, мы вообще ничего не знаем. Это… несправедливо что ли. Самое невыносимое — что мы не знаем, чем можем помочь. И я не представляю, каково Скорпиусу без…       — У него замечательный отец. Будет. Когда мы с Питером поженимся. — Раскрошенная салфетка сбилась в комок. — А то, что было с Драко… Рано или поздно это должно было закончиться.       Закипел чайник. Гарри повернул переключатель.       — Я уверена, что нам придётся встретиться. Но я не отдам Скорпиуса. Тем более в новую семью.       — Ты смеёшься? Ты сейчас о Малфое? — Джинни подалась немного вперёд. — То, как он тебя любил, да он никого… — она осеклась и чуть смягчила тон: — Гермиона, у него никого нет. Кроме тебя. И Скорпиуса. Теперь.       Но подруга словно не слышала. Она взяла вторую салфетку и завернула в неё комок старой.       — У него и этого нет и не будет, — тихо под нос проговорила Гермиона.       С тяжёлым вздохом поднявшись, Поттер снял чайник с плиты и разлил кипяток по чашкам. Одну кружку подвинул к Гермионе, вторую — перед собой, другую — Джинни.       — С молоком?       Гермиона качнула головой, неотрывно глядя перед собой на липкую ложку.       — Сахар?       Она снова покачала головой, и в этот момент тихо, почти стыдливо, проступили слёзы. Скатились по щеке, пока она всё так же смотрела перед собой. Пальцы продолжали мять бумагу, упрямо залепляя полости ногтями.       Джинни придвинулась и коснулась плеча.              — Ну вот, Гарри. Довёл девочку сахаром до слёз.       И плечи Гермионы дрогнули. Раздался слабый смех. Беззвучный, ритмичный и настоящий. А потом её накрыло. Дрожь, клокотавшая внутри, вырвалась в поток едва сдерживаемых рыданий.       Гарри и Джинни молчали, давая ей пространство.       Что было в этих слезах? Страх, сомнения, ложь? Нет. В них пряталась история — тихая, неприметная. Как старая книга с потрёпанными страницами, на полях которой остались жирные отпечатки пальцев, крошечные кусочки грифеля от попыток исправить то, что уже было написано. Этот переплёт стёрт, углы обшарпаны, но книга всё ещё держится неведомыми силами. Берегут. Потому что в ней слишком многое. Прощания, зачёркивания, черновики… В этих слезах писалась история.       Гермиона шмыгнула носом и сделала глубокий вдох ртом, пытаясь унять дрожь в груди.       — С сахаром, — судорожно. — Пожалуйста.       Три ложки. Три оборота. Поднесла чашку к губам, глоток. Тепло.       Напряжение спало.       — Знаешь, я закатала в этом году малиновое варенье, — аккуратно сказала Джинни и, поднявшись с места, подошла к погребу под окном. — И ты не можешь от него отказаться. Нет-нет-нет, Гермиона, — миссис Поттер уже открывала баночку. — Это по рецепту мамы. А у мамы по рецепту тетушки Мюриэль.       — А у тетушки Мюриэль от бабушки Тейси? — слабо улыбнулась Грейнджер.       — Главное — чтобы оно не пахло, как бабушка Тейси.       Смех тихо заполнил кухню, стирая напряжение последних минут. Дальше они говорили о детях и родах, о родах и детях. Периодически мелькало слово «работа», пока Гарри не вышел за Питером и мальчиками. Всё-таки намечался праздничный ужин.       — А как Скорпиус относится к Питеру? — спросила Джинни.       Ножка утки соскользнула обратно в противень.       — Ему нравится Питер.       Подруга понимающе сжала губы. Они сели за общий стол.       — Скорпиус очень похож на Драко.       — Кагхтавый Дгхако, — с улыбкой передразнила сына Гермиона.       — Рано заговорил?       Кивнула.        — С его-то генами неудивительно. Уже читает?       Завидя самодовольную улыбку Гермионы, подруга рассмеялась:       — Согласна. Довольно глупый вопрос. Научишь Джеймса так же? — подмигнула Джинни, и в это мгновение в зал вошли остальные.       За столом не смолкали разговоры о свадьбе, Америке, бывших однокурсниках, работе в Аврорате. Питера расспрашивали об Ильверморни и пакваджи, об адвокатской практике. Скорпиус с восторгом делился историями о тренере и первом матче.       А когда мужчины направились в зал…       — Ты его любишь? — как бы между прочим спросила Джинни, выключая воду и вытирая руки о полотенце.       Ей показалось, что Гермиона не расслышала вопроса — по-прежнему заплетала косичку по краю пирога.       — С ним спокойно, — ответила Грейнджер, когда Джинни уже не ждала ответа.       — Но ты его любишь? — замешкалась подруга.       Гермиона взглянула на кольцо машинально. И в переливах света оно показалось ей ещё красивее.       — Он мне очень нравится.       Позже, когда дом наконец затих, погрузившись в сон, Гермиона спустилась в кухню и заварила себе чай.       Малиновое варенье Джинни, которое ни разу не пахло бабушкой Тейси, согревало чем-то далёким. Из детства. Пока за окном бушевал нехарактерный для Лондона снегопад, она, в этом доме на площади Гриммо, чувствовала себя принцессой в маленьком уютном замке, в котором ей не страшны ни метель, ни тьма, ни драконы. Всё в порядке. В её порядке. И об этом напоминало кольцо на безымянном.       Сколько это продлится, оставалось только догадываться. Но в этот вечер начиналась новая история. История, где она должна быть счастлива.       Только как ночь ни длится — день опять придёт.