Госпожа Америка

      Закутавшись в мантию, Малфой брёл по заметённым снегом улицам. Можно было аппарировать или переместиться камином, но… Нет. Сегодня не хотелось торопиться. Впрочем, сегодня вообще ничего не хотелось — особенно после встречи с Поттером.       Однако Малфой шёл. Плутая в перекрёстках, он шёл в Аврорат, к Генри. Слепая надежда залить боль грела в этот вечер как никогда.       Фонари — безучастные свидетели его блужданий — зажигались один за другим. Пустые улицы отзывались эхом внутри.       Один. И Малфой благодарил судьбу за это одиночество.       Но только сегодня.       Только сейчас.       «У неё скоро свадьба».       Свадь-ба.       Он запрокинул голову и прокрутил слово ещё раз. Пары тёплого воздуха вырвались изо рта. Тело само рухнуло на заметённую снегом скамью, и желанный, нисколько не отрезвляющий холод проник сквозь мантию.       Интересно, какие цветы она выберет. Пионы? Нет, пионы — это слишком вычурно. Розы? Тень улыбки скользнула по лицу. Покачал головой. Щадящие хризантемы.       И всё же… Свадь-ба.       Воображение услужливо нарисовало конверт: «Уважаемый мистер Малфой, приглашаем вас на наше свадебное торжество, чтобы засвидетельствовать рождение новой семьи».       Драко Малфой в комедии положений. Сезон финальный. Билеты не возвращаются.       Забавно.       Он издал короткий, лающий звук — не то смех, не то кашель, — и шутка кончилась. Остался снег, падающий на чёрную мантию, а где-то в груди — упрямый и безответный вопрос: неужели по любви?       Он осёкся. Поймал себя на том, что всё ещё думает о чужой свадьбе, куда его вряд ли позовут. Словно это имело значение. Словно не было кое-чего поважнее — того, о чём он запретил себе додумывать, испугавшись.       Сын.       Четыре года у него был сын, а он и не знал.       Почему?       Картинка вспыхнула ярко, почти кинематографично: тёмный кабинет, строгий голос цедит: «Мисс Грейнджер, вы не пара моему сыну». Она соглашается и уезжает.       Он почти поверил. Почти. А потом вспомнил Поттера. Поттер, который тоже не знал ничего — ни о ребёнке, ни об Америке, ни о том, что его лучшая подруга живёт под чужим именем. Если бы ей угрожали, разве не к Поттеру она побежала бы в первую очередь? Разве не его попросила бы о защите?       Не то, не то…              А если стыд? Он увидел себя её глазами: бывший Пожиратель, метка на предплечье, фамилия, которую до сих пор произносят с гримасой. Что если она… стыдилась?       Салазар, какая мерзость.       Но в этом была своя логика: желание защитить Скорпиуса от позорного будущего вполне объяснило бы поведение Грейнджер. И если ради защиты нужно стереть их общее прошлое — что ж… Но тогда почему… Почему она не вернулась потом, лет через двадцать? Почему так скоро?       В любом случае она могла написать. Могла дать знать. Хотя бы одно письмо без требований и претензий: «У тебя есть сын». Одно короткое письмо — и четыре года пустоты превратились бы в четыре года надежды. Но не написала.       Он перестал перебирать версии, смирившись только с одной.       Она не хотела. Четыре года строила мир, в котором нет его. И преуспела. Не хотела…       Час.       Второй.       Третий.       Он сидел на обледенелой скамье, будто надеясь: физическая боль вытеснит душевную. Но мысли продолжали зудеть, не оставляя и шанса на передышку.       — Глупая Грейнджер.       Он спрятал руки в карманы и откинулся на спинку, подставляя лицо навстречу холодным и бестелесным снежинкам. Они, глупые целовали его веки, щёки и таяли, стекая обжигающей дорожкой.              Ни холодно, ни жарко.       — Мы тебя потеряли, — раздалось рядом.       Не обернулся, только спросил:       — И зачем ты меня нашла?       Джинни Поттер медленно, в силу своей объемности, опустилась на скамью.       — Потому что послезавтра Рождество.       Рождество… Новый год… Пасха… — без разницы. Один и тот же месяц тянется уже четыре года. Драко застрял в этой вечной петле между воспоминаниями о Грейнджер и работой в две смены, чтобы выбить эти воспоминания из головы.       — Так послезавтра же.       Драко посмотрел на Джинни — худенькая, несмотря на беременность, красные щёки, нос.       — Метель — это же идеальное время для прогулок, — саркастично выдохнул он, взмахивая палочкой. Тепло медленно разлилось вокруг неё.       — Рада, что ты разделяешь моё мнение. Так что насчёт Рождества?       — Оно послезавтра, Уизлетта.       — Тебе пора сменить пластинку, Малфео, — рассмеялась Джинни.       Драко скривился.       — Не вздумай повторять это снова. Зачем ты пришла?       Джинни прикоснулась к его предплечью и нарочито серьёзным тоном добавила:       — Поговорить по душам. Если твоя ещё при тебя.       — Поздно. Продал.       — Выкуплю. Галеона хватит?       — Поттер отхватил себе страшную язву.       — А ты отхватишь по шее, если продолжишь отвечать в том же духе.       Драко усмехнулся и, отвернувшись, посмотрел куда-то вдаль. Мир бесспорно потерял в этой семейке замечательных мозгоправов из Святого Мунго.       — Что ты хочешь услышать?       — Как ты?       — Не слишком очевидно?       — Представим, что я слепая и мне нужна достойная актёрская игра.       Малфой усмехнулся.       — Если я умру, как Джек Торранс в «Сиянии», ты сочтёшь мою игру великолепной?       — Ты не подумал о Гермионе.       Драко ничего не ответил. Снежинка упала на ресницу, он сморгнул — и не сразу.       — Мне кажется, она — единственная, о ком я только и думаю…       — Тяжело… Мне уже начать переживать?       — Как хочешь.       — Смотри, я ведь могу и переволноваться — будешь принимать роды.       — Не впервой.       О, Малфой спокойно принял бы роды у Джинни и во второй раз. Гораздо спокойнее, чем в первый. Тот день он не забудет никогда. Пять лет назад у неё отошли воды в его лаборатории, когда она отчитывала его за… Впрочем, неважно. Вместе с Джинни он учился дышать и при этом не падать в обморок. Колдомедики поспели довольно скоро — он как раз принял ребёнка и пытался разобраться, как отрастить третью руку, чтобы разрезать пуповину.       Интересно, а Патрик был в тот момент с Грейнджер?       И Малфой тут же мысленно себя отдёрнул. Он же запретил себе думать об этом. Он многое себе должен запретить. И запоминать имя Патрика в том числе.       — Прекрасная семейная традиция, — улыбнулась Джинни, выныривая из воспоминаний. — Я обязательно тебя позову на следующие схватки. Надеюсь, ты запомнил, как перерезать пуповину?       Он фыркнул.       — Уже точу зубы.       — Ты придёшь завтра на ужин?       Казалось бы, простой, почти обыденный вопрос — особенно для Малфоя, который давно стал частью семьи Поттеров. Только не сегодня.       — Может, это та самая удачная возможность, которая переворачивает жизнь, Малфой? — Джинни накрыла его ладонь своей.       Он вздрогнул. Слишком резкое прикосновение. Слишком обнадеживающие слова.       — Знаешь… Мне достаточно переворотов в жизни. Я не хочу её видеть настолько, что готов собственноручно стереть с лица земли. Не хочу видеть, как она улыбается ему, потому что я его уже ненавижу. Не хочу слышать: «Иди поиграй с папой Патриком»…       — Питером.       — Да хоть пи… — он сжал челюсти. — Плевать.       — Он зовёт его «дядя Питер».       — Как мило. Уже рисует его с мамой за ручку?       — Мило — это то, как ты ревнуешь, дурачок, — засмеялась Джинни.       Он закатил глаза.       — И что я скажу, если сын спросит, кто я?       — Правду. Он ведь и твой сын.       — Я не переживу, если он, по грейнджеровской милости, назовёт меня «дядя Драко».       Джинни расхохоталась.       — Перестань. Хоть Гермиона и поступила не совсем честно, она точно не способна навредить психике ребёнка. Даже если ему почти двадцать пять.       — Тебе смешно, а мне с этим жить.       Джинни перестала смеяться и внимательно посмотрела на Малфоя. Он был несказанно прав. Становиться в жизни другого гроссмейстером и двигать событиями гораздо легче. Но быть одной из этих фигур — невыносимая уязвлённость, ведь ты не знаешь, в какой момент судьба сделает ход конём.       — Мы ждём тебя завтра в семь, — не оставила ему выбора Джинни. — Можешь прийти раньше и, скажем, помочь с индейкой.       — А Грейнджер?       — А Грейнджер… Грейнджер не индейка, сама, надеюсь, когда-нибудь разберётся.       О да, он и не сомневался. Этот человек умеет решать проблемы. Ему лишь остаётся представлять, как завтра сядет за одним столом с её решённой проблемой и сыном, который даже не будет знать, кто он.       — Слушай… — он вдруг обернулся к ней. — А как ты сюда попала? Поттер совсем не следит за тобой?       — Это умиляет. Думаю, Гарри будет в восторге узнать, что в нашей семье теперь ещё есть и заботливый крёстный муж.       — Уизли!       — Поттер! Выучи наконец. Сердцем почувствовала, где пикси зимуют. Иди домой, хватит дурной головой яйца себе морозить.       Она сунула руки в карманы и исчезла, словно усилившаяся метель унесла её вместе с собой.

***

      Бархатное тёмно-зелёное. Это был её приговор, о чём она не подумала в магазине, пока мадам Дюбо убеждала: зелёный чудесно подчёркивает оттенок кожи.       «Змеиной», — услужливо подбросило сознание, и Гермиона шумно выдохнула.       А ткань между тем нежно обняла плечи, сжав сердцем грудь, по-свойски обхватила бёдра, пообещав при неосторожном движении задраться, и Грейнджер, раздражённо тряхнув головой, резким движением стянула треклятую тряпку, едва не разорвав шов. Надела шорты и футболку с эмблемой «Торнадо» — трофей сына с его первого матча. Волосы — в пучок, палочка — для фиксации, и никаких больше забот. Тем более о внешнем виде. Тем более сегодня.       Зелёный ей не нравится.       И подступившая краснота тоже.       Гермиона вдохнула и похлопала себя по щекам. Три шага до окна, три — обратно, до окна, обратно… В голове зазвучал знакомый мотив. Напевая, она продолжила мерить шагами комнату и думать, что в принципе всё не так уж и плохо, что Питер замечательно справляется, что Гарри всё ещё Гарри, а Джинни… Что ж, она хотя бы не осуждает. Да и может ли?       С тяжёлым выдохом Гермиона облокотилась на стеллаж с книгами. За спиной раздался глухой стук. Обернулась — всего лишь деревянная рамка. Рамка. Но пальцы, едва взявшись, дрогнули. Девяносто восьмой. Кажется, лучше Рождества и не придумаешь.       Вот Гарри, сонный, счастливый на диване. Джинни вязала ему этот свитер вечность. О, Гермиона помнила причитания беременной миссис Поттер, когда рисунок снова шёл не по чертежу. На коленях у Гарри сама Джинни, что-то шепчет ему на ухо, запустив пальцы в вечно растрёпанные волосы мужа. Где-то за ними обнимается будущая чета Забини. А на переднем плане… Что ж, Нотт — отвратительный фотограф, но кусочек его пальца безусловно восхитителен, особенно сегодня, когда Гермиона помнит наверняка, кому за этим пальцем принадлежит по-свойски лежащая на чужом колене рука.       — Мамочка?       Гермиона спешно поставила фотографию, заправила выбившиеся пряди за уши и посмотрела на сына. Фиолетовая, расшитая звёздочками мантия, шерстяные носки с оленями и безнадёжный вихор, маленькая часть её в этих белых, как снег, волосах. Его волосах.       — А кто это у нас такой нарядный?       — Фокусникам надо епетиовать в костюмах! — уверенно произнёс мальчик и подбежал к стеллажу. — Смотьи, чему меня Джеймс научил!       Скорпиус протянул бумажный самолётик.       — Оригами?       — Да! Но это ещё не всё. Я ещё вот так тепей могу, смотьи!       Он потянул Гермиону за руку на кровать и, удобно усевшись, положил самолётик себе на ладошку.       — Смотьишь?       — Смотрю, — улыбнулась Гермиона.       Скорпиус торжественно взмахнул игрушечной палочкой, кинула пыльцу на бумагу, и самолётик взмыл в воздух. Мальчик замер от восторга, схватился за руку мамы, а затем последовало радостное «бу-ум», и самолётик пал жертвой авиакатастрофы.       — Тепей ты! — обернулся к матери Скорпиус.       Гермиона хитро взглянула на сына, и самолётик без помощи палочки вновь ожил и стремительно полетел к потолку. Повторяя движения вслед за пальцем, он стал вычерчивать в воздухе фигуры: звёздочка, сердцечка, восьмёрка… Скорпиус замер с приоткрытым ртом. Он кричал «ещё» и хлопал в ладоши, и Гермиона продолжала.       — А я так когда-нибудь смогу?       — Конечно, — улыбнулась Гермиона и поцеловала сына в его волнистые, мягкие волосы, глубоко вдыхая сладкий аромат ромашкового шампуня.              Конечно.       Тем временем самолёт совершил головокружительный пируэт, спикировал и, подлетев к самому потолку, вспыхнул, рассыпавшись пушистыми снежинками. Скорпиус захлопал в ладоши.       — А тепей он должен жужжать так: бвж-ж-ж. Как тот, на котогхом мы летали.       — Сделаем ещё один?       И получив одобрительный кивок, она взяла с тумбочки Питера первый попавшийся лист. Мгновение — и уже новый самолётик с ладошки сына взмыл в воздух с громким «Бвжжж!», а вслед ему раздался заливистый смех.       Счастье. Видеть улыбку сына, быть частью жизни и надеяться, что это никогда не закончится, — кажется, большего и не нужно, чтобы быть по-настоящему счастливой.       Теперь.       По спине прошёлся холодок. Смахивая неприятное ощущение на сквозняк, Гермиона снова обняла Скорпиуса. Мальчик тут же заёрзал.       — Ма-ам, ну ты чего? — пробормотал он, выворачиваясь.       Но она сама не заметила как, вместо того чтобы разжать руки, легко, едва касаясь, прошлась пальцами по рёбрам мальчика. Скорпи взвизгнул, дёрнулся, но мама, зная все секретные точки, от которых сын мгновенно превращался в извивающийся комок радости, повторила движение увереннее.       — Не-е-ет! — завопил мальчик, заливисто хохоча и отбиваясь ладошками.       — Не-е-ет? — наигранно переспросила Гермиона и, поймав ручки, стала угрожать тем, что обязательно их съест.       А наспех сложенный самолёт продолжал парить над их головами, плавно скользя к двери.       Всё ещё тяжело дыша после смеха, Скорпиус обхватил шею матери руками и прижался мокрой, горячей, раскрасневшейся щёкой к её щеке.       — Ты самая лучшая мама на свете, — прошептал он. — Самая весёлая, — чмокнул в нос. — И са-а-амая кгхасивая. — В щёку. — И как это папочка упустил такую кгхасавицу?       — И ведь действительно… как?       Гермиона, кажется, забыла, как дышать.       По загривку пронеслась колючая искра. Пальцы сами собой вжались в спину сына.       Низкий, с едва заметной хрипотцой.       Несколько ленивый, манерно тянущий слова…       Этот голос невозможно было не узнать. Он пробирал до позвонков, стягивая кожу на затылке. И как бы крепко Гермиона ни обнимала сына, дрожь уже расползалась по телу.       Она поцеловала Скорпиуса в макушку, тщетно пытаясь вобрать в себя наивную детскую смелость, и медленно отстранилась. Заметив в глазах сына немой вопрос, который, кажется, все эти годы не давал нормально спать, нерешительно улыбнулась, глубоко вдохнула и… подняла голову.       Шар качнулся, сойдя с орбиты. Дверной проём в мгновение располовинил его, отделив родную, суровую Англию от далёкой и призрачной Америки. А на пороге — он. Драко Люциус Малфой. Подпирает плечом косяк и смотрит, как в пальцах, точно пойманное насекомое, медленно вращается её наспех сложенный самолётик.              Как долго?..       Щёки вспыхнули.       Самолётик в его пальцах замер.       Аккуратным, медленным движением он разгладил смятое крыло.       И только потом поднял глаза.       Может, завтра мы с тобой разойдёмся, как в море корабли, но сегодня я не позволю тебе от меня отворачиваться.       В горле стал ком.       О, если бы мне было плевать, у него был бы выбит только один зуб.       Стало темно.       Я не буду тебе под окнами читать Шекспира… Встань, солнце ясное, убей луну — завистницу: она и без того совсем больна…       — Привет.       И где-то промеж рёбер от его далёкого и родного «привет» стукнуло глупое сердце.              Малфой снова опустил глаза на оригами в руке и, не переставая разглаживать и без того ровные линии, спросил:       — Так как это папочка упустил такую красавицу? Не подскажешь?       Занозой под кожу. Двумя. Тремя. Четырьмя годами сразу. И никакого «Грейнджер».       — Думаю, он был слепым, — выпалил Скорпиус, за которым пока не водилось привычки игнорировать вопросы, считать их риторическими или неуместными.       Малфой усмехнулся, устало распрямил плечи и снова посмотрел на Гермиону. В глазах мелькнула насмешливая мягкость, и это… Это испугало сильнее любой грубости. Небрежно, совсем неаристократично, он засунул руки в карманы, спрятав в одном из них оригами, и слегка откинул голову.       — Может быть и так.        Скорпиус повернулся к маме и громким шёпотом спросил:       — Кто это?       И в этот момент вселенная схлопнулась, оставив саднящую игру в гляделки. Сколько слов, способных перевернуть мир, может уместиться в радужке глаз? Никто из них не знал наверняка, но каждый ловил во взгляде другого свои, невысказанные, однажды позабытые.       — Мам? — переспросил Скорпиус.       Гермиона часто заморгала.       — Это…       Это её кошмар. Её обжигающая боль. Её невозможное завтра.       Она прочистила горло.       — Это… Малфой. Мы… Мы вместе учились. И работали.       — Тот самый мальчик, котогхый тебя обижал?       В висках загудело, под рёбрами застучало, кожа на губах ссохлась. Захотелось разреветься. Или рассмеяться? О, этот громкий детский шёпот. Попытка улыбнуться вышла не очень убедительной.       — Тот самый, — выдохнула Гермиона. И было в этом что-то до дрожи страшное, отчего в голове набатом пробило имя Питера. А Малфой… Кажется, уголок поджатых губ дрогнул.       — Тебе стхгашно, мама?       — Я…       — Думаю, — протянул Малфой, — ваша мама, молодой человек, просто не ожидала увидеть старого друга.       Мальчик удивлённо посмотрел на маму.       — Так вы тепей дгхужите?       — Д-да, то есть… — Гермиона заправила волосы за уши. — Да. Мы уже много лет…       Скорпиус, обдумывая, многозначительно покивал и тут же хитро улыбнулся:       — Тогда понятно, почему у него такие же волосы, как у меня.       От щёк отлила кровь. Каждый дюйм кожи покрылся цепкими мурашками. Она посмотрела на сына, но фигурка мальчика стала размываться и превращаться в размытое фиолетовое пятно со звёздочками.       — И почему же?       В голосе Малфоя, помимо удивления, проскользнул едва уловимый смех. Гермиона осторожно подняла на него взгляд. Он же смотрел только на сына. Лёгкий прищур, сведённые к переносице брови, приподнятый уголок губ…       Так нельзя. Это нечестно.       — Как почему? — воскликнул Скорпиус. — Всё же и так понятно. Вы пгхосто, как я. — Мальчик вскинул руки. Пальцы Гермионы машинально впились в плечи сына. — Хогхоший человек!       И она выдохнула, нервно рассмеявшись, руки соскользнули с плеч мальчика.       Малфой моргнул. Раз. Другой. И на лице промелькнула тень совершенно нечитаемой эмоции.       — Хороший человек, — повторил он медленно, точно пробуя эти слова на вкус, и губы дрогнули в кривоватой, почти застенчивой усмешке. — Знаете, мистер, я это слышу до обидного редко. Обычно мне говорят куда менее лестные вещи.       — Значит… — Скорпиус приложил палец к подбородку. — Значит… Значит, плохо говогхят, — авторитетно заявил он и скрестил руки на груди, копируя жест, который наверняка подсмотрел у взрослых. — Вот мама говогхит, что надо смотреть не на слова, а на то, что человек делает. А вы… — он смерил Малфоя оценивающим взглядом, склонив голову к плечу, — а вы пгьишли. И мама больше не гхустная. Правда, мам?       Чрезвычайно довольный произведённым эффектом, Скорпиус развернулся к Гермионе. Но мама почему-то не улыбалась. Она молча смотрела на гостя в дверях, часто моргала и зачем-то сжимала в руках плед.       Малфой опустил глаза и поджал губы.       — Не грустная, значит, — негромко проговорил он. — Что ж… уже ради этого стоило прийти.       — Мама? — обеспокоенно позвал мальчик.       Она вздрогнула.       — М?       — Мы, кажется, поступаем очень некгхасиво.       Гермиона моргнула.       — Что?       — Ну как что? — Скорпиус всплеснул руками. — Мы всё ещё не поздогховались с твоим дгхугом. И ты нас даже не познакомила.       Он спрыгнул с кровати и решительно направился к двери.       Вдох.       Выдох.       Гермиона прикрыла глаза. Это не остановить. Тряхнула головой и, словно смиряясь, поднялась следом.       На ватных ногах, глядя исключительно в пол, она направилась за Скорпиусом в сторону двери и с каждым шагом вспоминала, что значит быть матерью, женщиной двадцати пяти, взрослой, сумевшей собрать себя по частям заново на другом континенте. Да, именно это. А не то, как вставала на цыпочки, чтобы сцепить за спиной руки в замок; как целовала, стоя ступенькой выше; перебирала пальцами пряди, ощущая мерное посапывание на животе, абсолютную беззащитность, абсолютную власть. Слабость.       С Питером иначе.       Иначе… Страх заставил вспомнить за три шага до, что стало в самом деле причиной расставания, и Гермиона поблагодарила Мерлина, что зелёные платья ей не идут и что она всё ещё умеет дышать.       Иначе не может быть.       — Пьивет, — проговорил звонко Скорпиус, приблизившись к двери.       Иначе. Долго. Счастливо. Так, чтобы навсегда. Чтобы завтрашний день существовал, и вместе с ним — они. Скорпиус. Питер. Лужайка у таунхауса. Новая игрушка от Анжелы. «А знаешь, Ллойд снова искал Кгхасного Кагхлика в туалете». Рыбалка. Новый вид червей. Маленькая Красная книга. Перепись населения муравьёв. И пусть буквы написаны в другую сторону — он сделал это сам.       Да.       И иначе и не должно быть.       Взгляд вверх.       — Здравствуй, Драко.       Она увидела это раньше, чем успела себе объяснить. Раньше, чем он сам успел скрыть под привычной ленцой. И на секунду — всего на одну ничтожную, невозможно долгую секунду — умерла от тупого и внезапного удара в сердце. Боль, дикая, ноющая, как неправильно сросшийся перелом, как врезавшийся в стену затылок, как падение на воду плашмя… Гермиона узнала её в его глазах, потому что видела раньше в зеркале. Каждое утро, каждую ночь, которые у них невозвратно украло время. Дни рождения, первый шаг, первое слово. Ни одного письма. Ни одной совы. Потому что каждый раз перед глазами вставало лицо Нарциссы Малфой. «Вы справитесь, мисс Грейнджер».       Справится.       И страх — липкий, животный страх, что её сын однажды не скажет «мама, смотьи» заставил Гермиону вздёрнуть подбородок. Больше нельзя пасовать.       — Знакомься. Это Скорпиус… — Голос едва заметно дрогнул. Твёрже. — Мой сын.       Малфой выразительно посмотрел на Гермиону и поджал губы.       — Значит, Скорпиус?       Она медленно втянула воздух через нос. Рука сама нашла плечо сына и легла чуть крепче, чем следовало. Подушечка большого пальца нервно скользнула по ткани мантии.       — Эх, мама! Ну кто так знакомит! — возмутился мальчик. Обернувшись к Малфою и по-грейнджеровски задрав нос, он откашлялся и с серьёзным видом произнёс: — Добгхый день. Меня зовут Скопиус! Мне скогхо пять. Я люблю динозавгхов, квиддич и блинчики с кленовым сигхопом. А как зовут вас, мистегх Малфой?       И мистер Малфой усмехнулся, не отводя взгляда от Грейнджер. Её броня была почти превосходна, если бы не это самое почти. Он качнул головой и опустился на колено рядом со своим сыном.       — Ну привет. Скорпиус. Меня зовут Драко.       Мальчик рассмеялся.       — Знаешь, у тебя такое станное имя. Дгхако. Пьям, как у меня!       — Думаю, твоя мама, как и моя, просто любит астрономию, — сказал он, мельком взглянув на девушку. От него не утаилось, как она потирала ногтями нашитую на мантию сына звёздочку.       — О, да. Мама очень любит звёзды! Она говоила… — И Скорпиус наклонился к уху Драко, чтобы продолжить шёпотом (тем самым громким шёпотом, от которого хочется провалиться сквозь землю): — …так вот, мама говоила, что они с папой часто смотьели на звёзды и даже летали к ним.       Малфой увидел, как Грейнджер прикусила губу, отведя взгляд в сторону. Будто не услышала. Уголок его губ дрогнул.       — Правда?       — Ага! — радостно подтвердил Скорпиус. — Мама знает про звёзды вообще всё. И папа знает.       — Верю, — тихо ответил Драко. — Наверное, твой папа — астронавт?       — Нет, он самый могущественный волшебник в мие, — парировал Скорпиус и тут же добавил: — Мне мама так сказала.       — Даже так? — протянул Малфой и посмотрел на Гермиону. Она уже давно разгладила каждую складку, но пальцы всё равно продолжали водить по нашитой звезде.       Мерлин, ей стоило колоссальных усилий не сгореть от смущения прямо на месте. Хотелось сжать ухмылку Малфоя до предела трубочки, лишь бы стереть это налипшее «даже так?»       — Фкопиуф, фы где? — донеслось снизу.       И это был не зов. Это был очередной приговор Гермионе Джин Грейнджер. Пальцы замерли. Ещё секунда. Ещё минута. Ещё день. Что угодно — только не сейчас.       — Бегу, Джеймс! — тем не менее бросил в дверной проём Скорпиус, и в душе раздался вой мольбы, сравнимый разве что с криком мандрагоры или пением сирен на суше, зазвенели тарелки, сердце стало отбивать чечётку — играй седьмую симфонию.       Но прежде чем сорваться с места, мальчик доверительно положил ладонь на плечо Драко и спросил со всей серьёзностью:       — Ты же никуда не уйдёшь?       Малфой несколько мгновений смотрел на него — скорый взгляд на Грейнджер — потом накрыл маленькую ладонь своей и с мягкой улыбкой заверил:       — Я никуда не уйду, Скорпиус.       — Вот и славно! — На щеках Скорпиуса заиграли ямочки. Её ямочки. — Всё-таки с дгухом всегда веселее, пгхавда, мама?       Гермиона была мертвецки бледна.       — Правда, Скорпиус, — ответил за неё Малфой.       — Ну вот. А я пойду к своему. Не скучайте!       И, шлёпая по ступенькам, мальчик стал спускаться вниз, унося с собой тёплую детскую простоту.       Повисла тишина. Тяжёлая, глубокая, щадящая в своей безграничности тишина, которую никто из них не спешил нарушать.       Он всё ещё стоял на одном колене. Перед женщиной, которую когда-то потерял. Перед матерью своего сына. Перед жизнью, которая могла быть его.       Слишком не кстати…       Чертыхнувшись про себя, Малфой поднялся.       Казалось, всего шаг. Сделай его — и снова она, живая, рядом. Но в этот шаг уместилось столько лет, боли, гнева, сожаления и разбитых надежд. И пережить их сейчас казалось легче, чем преодолеть расстояние вытянутой руки.       Резкий порыв ветра — и наваждение спало.       Гермиона рванулась к окну, чтобы захлопнуть его. Драко дёрнулся следом, но вовремя остановился.       Слишком.       — А в Америке палочками пользуются иначе? — Как по натянутой струне. — Или всё же им находится более достойное применение?       Гермиона захлопнула окно. Стало тихо.       — Можешь узнать у Питера.       Вот так. С ходу. Чтоб знал, что она не одна.       Обернулась и оперлась о подоконник, скрестив руки на груди.       — Я бы предпочёл, чтобы его палочки не существовало вовсе, Грейнджер. Или уже можно поздравить со сменой фамилии? — Он кивнул на кольцо у неё на пальце.       — Я… Просто помолвлена. С кем не бывает, да ведь, Малфой?       Выверенные до миллиметра реплики. И почти неконтролируемое желание коснуться хотя бы ими.       Прищурился. Скулы напряглись.       — Конечно. С кем не бывает… — поджал губы, принимая упрёк. — Что нового?       В глазах танцевали пикси, пока он с нарочитой непринуждённостью приближался на каждом новом слове.       — Как дела? Не знаю, может, родила?       Гермиона мысленно заложила в фундамент колодца ещё один брошенный камень.       Исподлобья она наблюдала, как он сокращал между ними расстояние, и неосознанно пятилась вбок. Ни один из десятков мысленных сценариев их встречи не срабатывал сейчас. Ни один.       Спиной она нащупала стеллаж, который изучала целую вечность назад. Не больше десяти сантиметров. Между ними. Воздух застрял в пробке где-то на периферии лёгких.       Напряжение било в нервные окончания. И он готов был послать всё к Салазару, лишь бы прижать её к себе, стиснуть в объятиях так, чтобы она наконец перестала быть призраком, уткнуться лицом в изгиб её плеча, вдохнуть запах волос… просто чтобы ощутить — она настоящая. Живая. Рядом.       — Боишься? — спросил Малфой.       Она вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. И он узнал этот дрожащий бесстрашный взгляд. Но его слишком трясло изнутри, чтобы он смог умилиться столь наивной браваде. Малфой склонился к уху, и горячее дыхание обдало кожу на шее:       — Правильно. Бойся. — Голос сорвался на полушёпот: — Потому что я сейчас совершенно не понимаю, что с тобой делать, Грейнджер.       От самого затылка до поясницы, прокатилась горячая волна мурашек. В животе скрутило.       А он смотрел в её распахнутые глаза, словно наслаждаясь этой сладостной мукой видеть её, ощущать свою власть и не иметь никакого права. Абсолютное поражение перед ней и ни капли торжества — только изнеможённое веселье истощённого своим контролем человека.       — Самое паршивое… — Его пальцы потянулись к её шее и, едва коснувшись, скользнули вверх, заправив выбившуюся прядь за ухо. — Я до сих пор не понимаю, хочется мне тебя придушить или…       Он осёкся сам и невесело усмехнулся.       — Впрочем, неважно.       Неважно. Гермиона резко отвернулась.       — Думаю, ты окажешь нам обоим огромную услугу. — Она сглотнула, собирая остатки самообладания, и продолжила звенящим шёпотом, в котором сквозила удивительная, почти пугающая решимость: — Я была бы рада никогда больше не дышать с тобой одним воздухом.       Её плечи всё ещё вжимались в стеллаж. Щеки едва ощутимо и болезненно касалось его дыхание, и она не могла заставить себя сделать шаг — ни вбок, ни навстречу.       — Сама строптивость, — хмыкнул Малфой. — И как только Детройт тебя вытерпел?       Уголки её губ против воли дёрнулись вверх. Всё ещё не глядя на него, она спросила:       — Экспромты — от природного ума?       Малфой с шумом выдохнул.       — Природа-мать умна, да сын её, кажется, безмозглый…       И в этот момент кончиками пальцев он нерешительно коснулся её руки. Дыхание сбилось. Она прикрыла глаза, и он скользнул пальцами выше: вдоль запястья, плеча, изгиба шеи. С её губ сорвался вздох. Где-то в глубине сознания билась мысль, что надо остановиться, оттолкнуть, — но тело предавало, почти дрожа от его осторожных движений. Почти готовое признать поражение. Словно и не было этих лет. Он вёл ладонью так, будто перечитывал забытую книгу — каждую строку — и боялся, что страницы рассыплются в прах. Слишком нежно. Слишком по-настоящему для бывших. Мерлин, верни ей эти четыре года жизни с Малфоем.       — И впрямь не можешь дышать со мной одним воздухом, — усмехнулся Драко, наблюдая за податливостью Гермионы.       Она резко повернула голову. В карих глазах полыхнуло что-то дикое, почти ненавидящее.       — Потому что ты мне противен, — бросила Гермиона, откидывая его руку. Но он ловко перехватил её запястье.       — Противен, говоришь? — Весёлый блеск глаз растворился в пугающей темноте расширяющихся зрачков. Он притянул её ладонь к своей груди. — Чувствуешь?       Гермиона молчала. Его сердце колотилось под её ладонью, и она знала: её собственное бьётся так же.       — Это называется отвращение, Грейнджер. Скажи мне, я тебе так же противен?       Можно было отдернуть руку — не отдернула. Можно было соврать — не соврала. Смотрела на свою ладонь, распластанную по его груди, на побелевшие костяшки его пальцев, всё ещё сжимающих её запястье.       — Вот именно, — выдохнул он, принимая её молчание за ответ.       Она думала, что после этих слов он, как всегда, съязвит, закроется, уйдёт. Но вместо этого он выпустил её запястье и тут же обеими ладонями обхватил её лицо.       — Четыре года, Гермиона, — сказал он тихо. — Четыре…       Она не ответила. Не смогла. Его большие пальцы скользнули по её скулам. Руки на её лице дрогнули.       Она клялась себе: выдержит. Даже если тело предаст раньше, чем разум. Даже если кожа вспыхнет тысячей ледяных игл. Даже если мурашки выдадут её с головой. Но подалась вперёд, чтобы уткнуться лбом в его плечо, и он замер. Вдохнул запах её волос. Мгновение. Одно маленькое мгновение, вырванное из прошлой жизни. Прошлой… Его ладони скользнули ей на плечи, отстраняя. Он прикрыл глаза, забирая в лёгкие как можно больше воздуха, и отступил.       — Раз уж так противен, — хрипло произнёс он. — Беги. Мне не привыкать. Теперь.       Нахмурился, усмехнулся и сделал ещё один шаг назад, переводя взгляд на окно.              Она неверяще смотрела на него — и не находила на его лице привычной колкости, только усталую, выстраданную решимость, от которой у самой подкосились ноги. Он не блефовал. Он давал ей свободу, которой она якобы жаждала. А она стояла и ненавидела его за это, потому что свобода вдруг оказалась не нужна. По щеке Гермионы скатилась глупая, неосторожная слеза. Предотвращая грядущий поток, она дёрнулась к двери.       Шаг.       Время предало — повернуло вспять, вытаскивая на поверхность забытые, глубоко зарытые чувства. На мгновение показалось, что сердце, снова согласилось ссориться, мириться, рваться на куски. Вместе с ним и она ударилась мотыльком в эту щемящую нежность, такую невозможную, чужеродную для Малфоя и родную только для неё. Но, видно, напрасно.       Три шага — и она захлопнет дверь, оставляя забытое и так болезненно напомнившее о себе в этой комнате. И теперь, когда всё сказано, когда они оба свободны, точно навсегда.              Шаг. Пальцы сжались в кулаки.       Шаг. К горлу подкатил обжигающий поток.       Ещё полшага — и дверь. Ещё секунда — и всё закончится. Она почти уговорила себя снова, что так правильно, так надо, так будет лучше, — когда его ладонь легла ей на талию.              Пальцы сомкнулись на ткани футболки, и прошлое сорвалось с петель, срастаясь с настоящим. Он не дал ей уйти. Прижал к груди, заключив в кольцо из рук.       Секунда. Другая.       Она почувствовала, как дрогнули его пальцы на спине, как тяжело поднялась грудь. Он не плакал — нет, Малфои не плачут, — но что-то очень близкое к этому было в том, как он прижался губами к её волосам, как зажмурился, сжал челюсть…       С замиранием сердца она вслушивалась и сдавалась, вжимаясь в его грудь и не стесняясь того, как крепко обнимала его в ответ. И страшилась отпускать.       Его рука медленно скользнула вдоль позвонков, считая каждый, едва касаясь и будто подбирая ноты на одной ему слышной флейте. Ведомый одним лишь ей и ему понятным компасом, где север — её глаза, а юг — глупое и застывшее между вдохом и выдохом «не смей», он сжал её затылок. Секунда опрокинулась в вечность.       Раз. Два. Три. Гермиона поймала себя на том, что считает его прикосновения, как будто каждое могло стать последним. Стояла, умирая, и ненавидела себя за то, что не может оттолкнуть. За то, что не хочет.       Слишком родной. И по спине, опережая мысли, побежали мурашки — лавиной, табуном, обнажённым криком, на который, казалось, не осталось сил отвечать «нет».              — Нет совести — прикинься, будто есть. Дура, — прошептал он ей в волосы. — Бежать она собралась…       Его чёрная рубашка вряд ли испугается туши, если она вдруг решит разреветься.       — Захочу — сбегу, — глухо прошептала в плечо. — Снова.       — Попробуй, — тихо ответил Малфой.       Сколько они так стояли? Дыхание постепенно стало выравниваться, пальцы на его спине перестали дрожать. А потом он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы видеть её лицо.       Гермиона непонимающе подняла глаза.       Ничего не объясняя, он протянул руку к её затылку и, не сводя с неё взгляда, вытащил палочку из растрёпанного пучка. Волосы тяжёлой, непослушной волной рассыпались по плечам. Пальцы коснулись бедра, и Гермиона вздрогнула всем телом, прерывисто выдохнув ему в плечо, когда он спрятал палочку в задний карман её шорт.       — Как самый могущественный волшебник в мие, — Малфой передразнил сына, — говорю тебе, что палочки используют иначе.       Гермиона могла бы сказать что-то против, но улыбнулась, почти смеясь, почти забывая о реальности, бывшей долгим сном.       И о том, что им уже не девятнадцать.       И о том, что дороги давно разошлись…       И о том, что дверь осталась открытой.       — Гермиона!       Из коридора донёсся голос Питера.       Она моментально выскользнула из объятий в сторону стеллажа. Дрожащие руки инстинктивно схватили первое неровно стоящее — рамку с рождественским фото — и вжались так крепко, будто в единственную опору здесь, в этой сумасшедшей комнате.       Драко не двинулся с места. Уперев руки в пояс, он смотрел перед собой.       У неё скоро свадьба.       Какая же странная штука жизнь. Насмешница.       Краем глаза он заметил в её взгляде неприкрытую мольбу и, повинуясь каким-то давно забытым правилам, подошёл к стеллажу. Сделать вид. В очередной раз. Просто потому что она этого просит. И он соглашается, даже если каждое такое «да» разрушает его самого.       Питер замер на пороге и перевёл взгляд с невесты на мужчину в комнате.       — Привет.       Драко встретился взглядом с непрошенным гостем.       Темные волосы, почти идеально уложенные. Выразительные брови. Зелёные глаза… И, по всей видимости, он из тех, кто привык всем нравиться. Полная противоположность.       Так вот что тебя привлекло, Грейнджер?       Холодное рукопожатие. Глаза в глаза, где так и зияли гордая решимость и холодный расчет.       — Драко.       — Питер.       Красноречиво.       — Рад наконец познакомиться.       — Уже наслышан? — Малфой искоса взглянул на Гермиону.       — Трудно не знать одного из самых влиятельных людей Британии. Особенно если он — биологический отец моего сына.       Уголок губ Драко нервно дрогнул. Он посмотрел на Питера с полуулыбкой:       — Повтори.       — Питер имел в виду, Драко, — её голос едва заметно дрожал, но то, с каким нажимом она выделила его имя, заставило его обернуться, — что после свадьбы он станет приёмным отцом для Скорпиуса.       Это происходило не с ним. Нет.       — Когда мы поженимся, тебе…             — Ах да, — перебил Малфой. — Прости, запамятовал. Помнится, ты спрашивала меня, согласен ли я, чтобы сын носил фамилию… Как тебя?       — Фостер.       Насрать.       — Именно.       — Значит, вы уже все обсудили? — Питер проигнорировал сарказм в голосе Малфоя. — Славно.       Нет, мать его. Ни черта это не славно. Какой к чёрту приёмный отец?       Питер приобнял Гермиону. Она чуть съёжилась, опустила взгляд и вернула фотографию на полку.       — Ты ведь не против, что теперь Гермиона под моей юрисдикцией?       Как будто её здесь нет.       — Признаться, Питер, — он готов ударить его: — Я счастлив за вас обоих! И как биологический отец Скорпиуса — с нетерпением жду приглашения на свадьбу. Мне плюс один — приду с мамой.       Питер хохотнул, не сводя настороженного взгляда с Драко.       — Что ж… Будет. — Он дружески похлопал Малфоя по плечу. — Там Джинни просила, чтобы вы спустились к детям, что-то с индейкой. А я ненадолго с Гарри в Косой. — Он снова поцеловал Гермиону: — Не скучай, любимая.       Малфой едва заметно усмехнулся.       — Не переживай, Питер, — он манерно растянул имя. — Разве с детьми соскучишься?       Парень сдержанно улыбнулся и, задержав на Гермионе взгляд чуть дольше обычного, вышел.       Свет, камера, мотор.       Малфой вытащил палочку из рукава и мягко захлопнул дверь.       — Это пиздец, Грейнджер.       И комнату заполнил вакуум Силенцио.       Пальцы Малфоя потянулись к галстуку, пытаясь ослабить тесную хватку. И лишь Моргана знает, как ему хотелось затянуть удавку на шее сильнее. Он перевёл взгляд от двери к Гермионе.       Его губы растянулись в какой-то пугающе безумной улыбке. Он качнул головой, словно отгоняя лишние мысли, и закусил щёку изнутри. Неверяще усмехнулся, посмотрев прямо в глаза, и отошёл на пять далёких шагов.       — Какой же пиздец…       Он стоял посреди комнаты, невидяще глядя перед собой и стягивая пряди к макушке. Ластиком стёртый мир.       — Не так я хотела, чтобы всё произошло, — под нос произнесла Гермиона.       И Малфой хмыкнул.       — А как, Гермиона? Чего ты вообще хотела? — он посмотрел на неё в упор, не переставая улыбаться. — Мне очень интересно послушать, каков был твой гениальный сценарий на эту замечательную жизнь.       Что ж, для начала в этом сценарии не должен был появиться Питер. Но она же не станет об этом говорить?       — Молчишь? — Пять шагов, просто протяни руку. — Ты вообще понимаешь, в какое дерьмо нас втянула?       — Я? — Она резко выпрямилась, прочистила горло и уставилась на Малфоя. — Это я втянула?       — А кто? Кто, по-твоему? В чём моя вина, если ты так упорно отрицаешь свою? Скажи мне.       То, с каким прищуром он смотрел на неё; то, как надвигалась эта гроза! О, в любой иной ситуации ей определённо стоило бы задуматься о безопасности, но рядом с ним…       — Я думаю, не мне это тебе говорить.       — Правда?       Ближе.       Сколько боли, сколько злости, сколько… Она видела его, как себя, и не могла ему ничего противопоставить. Пока.       — Ты правда считаешь… — Три шага. — Что за те годы, что я просиживал в какой-то чёртовой библиотеке Детройта, искал тебя, не зная даже, по твоей милости, что стал отцом, я не заслужил хоть немного откровения сейчас?       Шаг.       — Какая разница, что считаю я, Малфой? — Гермиона всплеснула руками. — Это всё… Это всё бессмысленно. Я почти замужем. Ты…       — Что я, Грейнджер? — Он остановился. — Ну же, договаривай.       — Нас ждёт Джинни, — отрезала Гермиона и отвернулась.       Малфой покачал головой, поджал губы в улыбке и впервые за долгое время почувствовал, как подрагивают пальцы: ему хотелось стереть кулаки в кровь, лишь бы отпустить это накатывающее «какого хрена?»       — Ты неподражаема. Ты просто…       — Просто что? Думаешь, тебе одному… — голос Гермионы дрогнул. — Знаешь что, Малфой! — Она сделала резкий шаг навстречу и ткнула ему пальцем в грудь, в глазах стояли слёзы. — Ты так ничего и не понял за четыре года. Все эти годы ответы находились прямо под носом, но ты даже не удосужился задаться верными вопросами. Помолвка с Асторией? Не хочешь в архивах покопаться? Думаешь, я по приколу улетела? Правда так думаешь? После всего, что я тебе говорила? Я думала, ты меня знаешь. Знаешь, как я… — Голос снов дал трещину. — А ты…       Он крепко перехватил её запястье. Пальцы сомкнулись на его груди.       — Я четыре года не знал, жива ли ты. А ты ждала, что я что? За неделю разберусь во всём этом пиздеце и прибегу к тебе с высунутым языком?       — Я не ждала! — она попыталась высвободить руку.       — Нет, ты ждала! — он дёрнул её ближе. — Ты ждала, что я всё пойму. Как? Ты хоть представляешь, сколько раз я прокручивал ту последнюю неделю? Что это вообще было? Сколько раз я потом просыпался в пустой квартире и забывал, что тебя больше нет? Сколько раз я говорил с тобой вслух, зная, что ты не ответишь? — Его голос сорвался.       Она почти касалась носом его губ, тогда как его пальцы всё ещё сжимали запястье — и она чувствовала, как подрагивают его руки.       — Ты ушла навсегда, — повторил он тише, его почти трясло. — А теперь стоишь здесь и говоришь, что я тебя не знаю. Может, это ты меня не знаешь? Может, ты даже не представляешь, на что я был готов ради тебя. До сих пор готов, несмотря…       — Именно поэтому я ушла! — перебила Гермиона.       Малфой отшатнулся, словно от пощёчины. Её руки выскользнули из ослабленной хватки.       — Прекрасно. Великолепно! Ахуенно, я бы сказал! — Он усмехнулся, голос дрогнул. — Как же я рад, что спустя столько лет ты решила сказать чуть больше, чем нихуя о своих чувствах.       — Ты неправильно меня понял, — быстро добавила Грейнджер, делая шаг вперёд.       — Ну куда мне с моим пониманием. Я же не твой великий и ужасный пидор!       — Питер!       — Насрать!       — Я ушла не потому, что… Я просто не простила бы себе, если бы ты…       — Если бы я что?       — Я решила, что ты не должен выбирать между мной и всей своей жизнью.       — Да почему мне вообще пришлось бы выбирать? — В его голосе сквозило почти отчаяние. — Если бы ты объяснила… Так нет же, ни объяснения, ни элементарной подсказки. Ты решила!       — Потому что ты принял бы неверное решение!       — Да плевать, какое решение принял бы я! Ты же всё равно сделала по-своему. Потому что ты — упрямая, самоуверенная дура, Грейнджер!       Он уже почти пожалел, что сказал это, когда Гермиона взревела, обошла его и направилась к двери, попутно вынимая палочку из кармана и распечатывая проход.       — Грейнджер!       Остановилась. Пальцы в нервной спешке потянулись к шее и, сдёрнув цепочку, позволили подвеске упасть и со звоном поцеловать пол.       — Я столько раз хотела её выкинуть, чтобы ты никогда меня не нашёл.       — Я всё равно тебя не нашёл, — скривился в ухмылке Малфой. — Если бы по-настоящему хотела — выкинула бы, как и всё то, что между нами было. Это ведь правильное решение, не так ли?       Гермиона закусила губу и посмотрела в сторону. Нахмурившись, она снова взглянула на Драко и произнесла с улыбкой:       — Правильным решением было бы тебе остаться в Париже, Малфой.       Дверь с глухим звуком захлопнулась, а спустя секунду в комнате раздался звон разбившегося стекла.