Путь наверх

Забираться по лестнице – трудно. Каждая ступенька – небольшое испытание. Лететь вниз – легко. – Какая у вас шляпа! Никакой! Удар. Не требовалось больше избегать атак, укрываться за чем-то, пытаться уговорить тех, кто хочет разорвать тебя на части. Если бы трупы Фриск не исчезали, всё Подземелье было завалено ими просто потому, что монстры считают, что имеют право убить чужака и вырвать душу. Душа – всё, что требовалось. Не получить силой, так изобразить дружбу, чтобы воспользоваться её силой. Удар. – Мы неплохо показывали мышцы друг другу, Аарон. Но больше я не играю по вашим правилам. Каждая новая смерть давалась легче предыдущей – и дело не в пресловутой силе и точности. Куда легче сосредоточиться на ударах, если перед тобой не потенциальный друг, даже не живое существо, а очередная мишень. Просто ещё один шаг на пути к цели. Только Санс и Папирус не такие – одного взгляда на них хватало, чтобы по телу пошла дрожь, дышать стало труднее, а сердце сжалось с тоской. Столько вместе прожито, чтобы просто так отмахнуться от этого. Столько общих эмоций, чтобы перестать видеть в них таких же личностей. Останься они и сопровождай на пути во дворец – и Фриск бы сдалась, сломалась, не в состоянии причинить им вред. Но они каждый раз оставляли её, чтобы после представить очередную нерабочую ловушку-головоломку. Игра. Это всё часть сломанной игры! Голоса птиц стали тише и звучали реже. – Почему на этот раз все плитки серые, а лабиринт обесточен? «Тебя не остановить. И ты не играешь по их правилам. Всё просто. Умопомрачительно просто». А вот голос Чары стал громче, увереннее и как будто бы самодовольнее, жёстче, хлёстче – как удары кнутом. – Вывески «Добро пожаловать в Снеженеград» нет, – удивлённо заметила Фриск. Девушка провела пальцами по месту, где должна была её встречать эта надпись. Пустота. Звенящая и холодная. Город тоже оказался пустым – брошенным. На глаза навернулись слёзы, когда Фриск прочла оставленную записку: «Пожалуйста, только не трогайте мою семью», – рядом с деньгами и товарами. Понимание – монстры считают её чудовищем – пришло. – Но я же… Девушка упала на колени перед прилавком. «Делаешь только то, что должна. Да». Показалось, что изящная сильная рука помогла подняться, потянув наверх. Фриск накрыла рот ладонями и несколько раз спокойно вдохнула и выдохнула. Голова перестала кружиться, хотя в затылке и осталась непонятная лёгкость. Мимо ёлки пришлось пройти с гордо поднятой головой: для плохих детишек ничего нет от Санты – и плевать. Санс молча стоял, привалившись к дереву. – Хей. Я знаю, что ты делаешь. Если продолжишь в том же духе, скоро сразишься с моим братом. – Фриск подалась вперёд, но промолчала. – Если причинишь вред ему, у тебя будут большие неприятности. Глазницы скелета полыхнули синим так ярко, что девушка инстинктивно зажмурилась. Открыв же глаза, она не обнаружила рядом с собой никого. – Это… – Фриск выбирала нужное слово. Мысли роились фактически по двум полюсам – страха с «он действительно опасен?» и сожаления с «как вообще это возможно – угрожать друзьям?». «Ещё не поняла? Ты для них – не более чем инструмент, и сейчас ты делаешь не то, чего от тебя хотят». – А ты? Что во мне видишь ты, Чара? «А есть ли вообще я – Чара? У нас ведь на двоих одна красная душа. Моего тела нет. Мы обе это знаем. Может быть, мы и есть – первый и последний человек в этом Подземелье». – Но которая из нас настоящая? «Та, что видит сон о нас и заперта в нём, пока мы не сможем выбраться». – Так легко отказываешься от собственной личности и права на жизнь? Фриск усмехнулась. «Я просто мыслю категориями, которые шире того, что открыто взору. Но, если хочешь, можешь считать меня кем-то вроде старшей сестры». – Так что дальше? «Сохраняй решимость. Время для большой паКОСТИ». – Прекратите на меня давить! – выкрикнула девушка. – Сделай это, не делай того? А мои желания вообще в расчёт не принимаются?! «Твоим желанием было сбросить оковы, которые на тебя навесили монстры в своей так называемой «счастливой концовке»? Тогда просто нужно покончить с этим». – Для тебя всё так просто! Никаких оттенков, моральных выборов, никакой жалости! «Как там было? Оставьте жалость для песочницы: на войне она не нужна. Сейчас именно тот случай. Я не могу прекратить эту войну, моя девочка. Это сможем сделать мы только вместе». Фриск устало кивнула и зашагала вперёд, навстречу судьбе. Наконец сквозь бурю стал заметен знакомый силуэт, девушка даже улыбнулась, но усилием воли прогнала эта выражение. Для неё здесь нет места радости. – Остановись, человек! – Фриск решила не слушать. Зачем, если словами всё равно ничего не изменить? – Эй, перестань идти, когда я разговариваю с тобой! Я, великий Папирус, должен сказать тебе кое-что. Первое – ты чертовски странный! Не только тем, что тебе не нравятся головоломки. – Девушка лишь усмехнулась. – Но то, как ты тащишься с места на место… то, как твои руки покрыты грязной пылью. Фриск вздрогнула. Пыль. Серый пепел убитых монстров. Тяжесть грехов на плечах. – Ощущение, будто… ты идёшь по неправильному пути. Однако! Я, Папирус, вижу в тебе великий потенциал! Каждый может быть хорошим человеком, если попытается! «Те шесть, что они убили, тоже были хорошими? А как хороша была ты, когда открыла для них путь наверх и осталась в ловушке…» – …Человек! Я считаю, что тебе нужна помощь! Кто-то должен направить тебя на путь истинный! Но не беспокойся! Я, Папирус… буду рад быть тебе другом и наставником! Я приведу твою жизнь в полный порядок!!! Вижу, ты приближаешься. Неужели предлагаешь обнять, приняв предложение? Вау-у-у! Мои уроки уже действуют! Я, Папирус, приму тебя с распростёртыми объятиями! Скелет развёл руки в стороны. На глазах снова были слёзы, Фриск тяжело вздохнула. И отсекла Папирусу голову. – О, бедный Папирус… – череп продолжил говорить, даже упав в руки, а затем, когда тело рассыпалось, на землю. Тяжело дыша, девушка обняла себя и почувствовала, будто в шею дышит кто-то тёплый. Будто не плечи легли мягкие руки. – Я всё ещё верю в тебя, даже если ты так не думаешь… – прошептал напоследок Папирус, и останки его унёс ветер. – Не надо в меня верить, Папирус… Это бесполезно. Всё уже решено. Но почему-то не было уже той грусти, как секунду удара. Не так жгла метель, будто отступая под жаром разгорающегося в сердце огня.