Над скалами больше не летают чайки

      Матс зажгла последнюю из восемьсот шестидесяти девяти свечей. Её изящные нежные пальцы с заостренными ноготками болели — их покрывал застывший воск. Кожа под ним пылала. Но это было несравнимо с тем жаром, что царил сейчас в главном храме Аувурса — Гутфритре. В высоком белокаменном гроте горели десятки факелов и напольных жаровен, освещая его древние стены, изрезанные плавными линиями — изображениями столь огромными, необъятными, что распознать их можно было лишь зная о существовании оных.       Восемьсот шестьдесят девять.       Матс отступила от священного алтаря, озаренного светом зажженных свечей. Каждый отпущенный ей год, она прибавляла к ним новую, и завтра главной жрице предстояло осветить храм следующим трепещущем огоньком, как это делали все служители Гутфритра на протяжении сотен лет.       Жарко. Огонь лизал оголенные ступни ног. Женщина, облаченная в легкий, почти невесомый золотой балахон блаженно вдыхала ароматы, источаемые плавящимися огарками и улыбалась сквозь прикрытые веки. В предвкушении, она закусила губу и сладко выдохнула горячий воздух.       «Завтра», — думала жрица, ощущая на своей, покрытой мурашками, коже бесплотные взгляды изображенных богов. Она благоговейно обвела взглядом округлые стены, смыкающиеся где-то в вышине, там, куда не доставало красно-желтое сияние, там, где на них были выточены безразличные глаза её древних покровителей.       — Слар, — Матс распахнула горящие глаза, словно её громкий возглас позволил бы рассмотреть великие реликвии храма, — Незримый! Покровитель всех ветров, брат покорителей морей и океанов, — женщина медленно двинулась по священному кругу, вознося руки в широких рукавах вверх навстречу древним. Фоул и Нул — дети мертвых и живых звезд — солнце и луна, — глаза жрицы опускались, следя за направлением изображений, и её голос дрогнул, затихая. — Гайялат — порочная холодная, рождающая нас, твердыня и ты, — Матс, трепеща от благоговейного ужаса перед жестокой покровительницей Аувурса, которой всецело принадлежала её душа, стала на колени. — Мораал — её беспощадно карающая сестра. Глубинная Бездна, где многие из нас находят вечный покой, — женщина прислонила одну ладонь ко лбу, вторую к тонкой шее, начиная молитвенный ритуал и закрыла глаза. — Или вечные муки.       Голос её дрожал от напряжения, вытягивая из души слова, обращенные к жестокому божеству. Слова складывались в плавную песню, льющуюся из напряженного горла жрицы. Стоя на коленях, она медленно раскачивалась из стороны в сторону, не отнимая рук, не открывая глаз. Всё её естество сливалось в один жаркий поглощающий танец и глубокий надрывистый голос, звучавший внутри и снаружи. На коже женщины выступили крупные бисерины пота. Становилось трудно дышать. Под веками замерцали невероятные вихри, сталкивающиеся друг с другом, рассыпающиеся на мириады переливающихся осколков. Они вспыхивали, словно рожденные звезды и гасли, как засыпанные землей костры. Время теряло свою силу. Оно искажалось — замедлялось и ускорялось в зависимости от звучавших нараспев слов, срывающихся с сухих губ священнослужительницы. Её тело, раскачивающееся всё сильнее, сотрясалось в конвульсиях, пот просачивался сквозь сжатые веки, щипал язык и разъедал, трущиеся о горячие камни, колени.       Матс молила богиню бездны о спасении своего старшего сына.       Никогда ранее она не посмела бы обратиться к ужасающей Мораал с такой ничтожной, унизительной, недостойной просьбой, но сейчас… Жрица скривилась — кожа на её ногах слезла и обожгла сознание едкой вспышкой боли. Сжимая зубы, она с большим рвением начала выдавливать из своего замутненного сознания заученные с самого рождения слова, отдаленно замечая нарастающий над ее головой гул. Сердце тяжелыми громкими толчками гнало кипящую кровь в натянутых жилах. Кости выкручивались под натиском неистового ритуального танца, но женщина улыбалась. Высоко над её головой, там, откуда за ней наблюдали безразличные пустые глаза, где смыкались своды Гутфритра раскатисто рокотали первые порывы грома.       Жрица смеялась.       Вой ветра приносил с собой вожделенную прохладу. Она проливалась ледяным дождем по покатым стенам белокаменного храма, затапливала одурманенное сознание барабанным звучанием и градом, сыплющихся с небес, капель.       Последний крик, обращенный к великой Бездне, вырвался из содранного горла служительницы и утонул в свирепствовавшей стихии. Матс лежала на горячем полу, блаженно распластав пылающее тело под холодными осколками капель, прорвавшихся сквозь старые трещины в своде. Они ударялись о липкую кожу, заливались в глаза и жадно раскрытый рот. Жрица слизывала их с растрескавшихся губ и размазывала восковыми пальцами по полу. Медленно приходя в сознание, она думала о том, что богиня услышала её зов — постыдная просьба будет исполнена. Тяжело поднимаясь на трясущиеся ноги, женщина запахнула золотые одеяния и стараясь гордо держать голову, поплелась к выходу из святилища. Теперь всё зависело только от неё самой.       Неся в подрагивающей руке ярко пылающий, бьющийся во все стороны от сквозняка, факел Алай медленно продвигался к своим покоям. Он заметно хромал на правую ногу, не переставая скалить зубы и поминать морским чертом Бораха, прищемившего её дверью. Время давно перевалило за полночь, когда первый сын Аскетилла переступил порог отчего дома, поддерживая под руку сонного Нирина. Семья юного пьяницы была не последней в Илинбаре, и оставлять бедолагу на произвол судьбы вместе с невменяемым удильщиком Алай не стал. Он аккуратно уложил его в гостевой спальне, предусмотрительно скинув грязные сапоги и подбросив поленьев в горящий камин. Гостей в первом городе Аувурса любили и всегда ждали.       Темная ночь, властвовавшая в спящей обители главной семьи острова, могла закончиться в одно мгновенье. По крайней мере, так казалось спешащему в свою кровать мужчине. Голова его кружилась, хотелось пить, но больше всего он страшился того, что не успеет коснуться пуховой подушки перед неприятным разговором с отцом. Алай ненавидел сложности. Всю свою жизнь он не знал тревог и невзгод, не участвовал в конфликтах, спорах, исключениями не были даже пьяные потасовки, которые Борах затевал во всех городских тавернах, куда его еще пускали. И вот, когда он нуждался во всем своем самообладании, силе и вере его угораздило напиться.        Чернота коридора сгущалась так же, как сужался высокий каменный проход между тремя залами. В комнате, ведущей в покои младшего брата, был едва заметен чуть брезжащий свет — не спала прислуга. Дверь во вторую гостевую была нараспашку, озаряя помещение приятными огненными красками тлеющих углей в камине. Дальше лестница на второй и третий этаж огромного, окутанного тишиной, Илинбара. Она закручивалась по спирали и была неуёмной гордостью матери. Матс часто сама участвовала в ее реконструкции, боясь доверить свою любимицу грязным рукам местных каменщиков.       Алай сморщился сильнее, чем от боли в ноге. Представлять, что будет с матушкой, когда она услышит его разговор с отцом было просто невыносимо.       «Не сейчас. Плевать.»— думал он, припадая на ногу и тяжело пыхтя, забираясь по извилистому гиганту, соединяющему этажи древнего жилища. «Спать. Только спать.» — мысль билась в его затуманенном мозгу, как раненая птица и что есть сил гнала его наверх, в спасительную гавань желанной спальни. Наконец, подошва сапог коснулась ворсистого ковра. Шаги утонули в мягкой дорожке перед запертой дверью в его комнату. Алай протянул подрагивающие пальцы к металлической ручке. Поворот. Дверь плавно отворилась, впуская усталого, обессиленного путника в свое теплое лоно. Факел опустился в настенные крепления, освещая большую келью с выходом на балкон, где гремел ветер, прибой и капал затихающий дождь. Сердце мужчины болезненно сжалось. Не поворачивая головы к горящему огню в камине, у которого стояла темная фигура, он тяжело выдохнул и опустил раскалывающуюся голову.       — Здравствуй, мама.       От пристально взгляда холодных безумно блестящих глаз ему стало не по себе. Несмотря на горящий камин, в комнате было сыро. Вода, принесенная ураганным ветром, дрожала на каменном полу балкона, темнела неприятными пятнами на прикроватном ковре, стекала крошечными каплями по отсыревшим стенам, даже парила в воздухе. Но мурашки на коже припозднившегося человека вызвало отнюдь не это.       — Сегодня, я молила о тебе Бездну, — безжизненным тоном ответила замершая у камина женщина и отвела от него презрительный взгляд.       «Ну, конечно», — тяжело выдохнул Алай и завалился на заправленную кровать. Перина покачнулась под упавшим на неё телом. По комнате раздался удовлетворительный стон.       Матс была хорошей матерью. Она отличалась сообразительностью, выносливостью и неизмеримым упорством, чем порой доводила своих сыновей до нервной потрясухи. Более того, привила обоим неугомонным чадам любовь к чтению и письму.       Любовь.       Матс сложно было назвать любящей кого-либо или что-либо. Она была фанатична, а в сочетании с ее остальными качествами, с самого детства была определена в послушницы жрицам храма Стихий, где обрела больший дом, чем под принявшей её крышей Илинбара. Алай нехотя открыл глаза в ожидании долгой тирады, но от темной фигуры, греющейся у огня, не исходило ни звука. Понимая, что должен начать разговор сам, он вяло поднялся и опустил ноги на пол. Рука потянулась к графину до верха наполненному кристальной водой. Громко отпив вожделенную жидкость, он вытер рот сырым рукавом и уставился на некогда обожаемую мать. В детстве, когда в его ранимом сердце жила наивность и чистота, он боготворил эту прекрасную энергичную женщину, заменяющую ему весь мир. Теперь, некогда ласковая, умная, строгая, но справедливая, она вызывала в нем странное неконтролируемое волнение, страх и желание быть, как можно дальше. От Матс веяло опасностью. Он чувствовал это каждый раз, как ее зеленые глаза, его зеркальные отражения, обращались в его сторону. Фанатичное стремление защитить, дать ему лучшую жизнь, отдать всю себя до последней капли крови, одновременно и восхищали, и заставляли первого сына рвать на себе волосы, да тихо кусать локти. Это злило. Мать упрощала жизнь настолько, что Алай переставал замечать, как из неугомонного ребенка превращался в инфантильного холеного человека, который практически ничего не добился в жизни сам. А то, чего добился, был полностью обязан Матс. Вся его жизнь, окутанная абсолютным достатком и спокойствием, вывела мужчину на узкую кривую тропку, кончающуюся у Последнего Грота.       Каждый раз, смотря на свою обожаемую в прошлом мать, Алай испытывал перед ней стыд и отчаяние. Все её жертвы для лучшей доли сына оказались напрасны из-за неё же. Она толкнула его в пучину новых чувств, желаний, чего-то запретного, острого и непонятного.       «Она сама!» — кричало все внутри человека, медленно поднимающегося навстречу напряженной фигуре, и, следом же, приходило осознание, как и всегда, горьким ядом проливаясь по венам. «Нет. Не только она.» — признавать свои ошибки он умел, но делал это крайне редко, да и то лишь в собственных мыслях. «Я всё испортил. Мама, всё что ты дала мне я безжалостно уничтожил собственными руками.» Алай прислонился плечом к каминной полке, уставленной огромными раковинами и поднял взгляд, из-под трепещущих от тревоги ресниц, на молчавшую гостью. «Мне так стыдно. Мне жаль.»       — Ты так устаешь в последнее время. Зачем всё это? Тебе надо беречь…       — Ты знаешь зачем! — огрызнулась мать, протягивая ослабшие руки к пылающему огню. — И прекрати говорить со мной, как с умирающей старухой!       Алай терпеливо вздохнул, вновь прикладываясь к спасительному графину с ледяной жидкостью и украдкой взглянул за плечо матери — стихия, бушевавшая всю ночь, наконец-то затихала. Живительная прохлада смочила горло и дышать стало сразу же легче.       Прекратить.       Алай не мог этого. Выражаться с ней извиняющимся тоном стало для него обычным делом, ведь ничего другого ему не оставалось. Вынужденная вежливость к ней — единственное, чем он мог хоть немного успокоить свою совесть.       — Я всё узнала.       Сердце человека, опирающегося на теплые камни, замерло и сорвалось в ледяную пропасть.       — Капитан Берал прибывает в порт завтра в полдень. Всё время, что есть у нас в запасе — не больше недели. А может, и пара дней.       — Что ты имеешь ввиду? — мужчина прочистил горло, отодвигаясь от перешедшей на едва различимый шепот матери чуть дальше. Судя по всему, её очередной бредовый замысел не имел к ним с Гэлл никакого отношения.       — Я всё устрою, — глаза жрицы лихорадочно блеснули в полумраке. — Ты отправишься на его корабле на Континент.       По комнате раздался нервный, напряженный смех. Первый сын прикрыл рот ладонью, сотрясаясь под гневными глазами хищницы, выжидающей идеального момента для прыжка. Он потряс, раскалывающейся на крошечные осколки, головой и сокрушенно выдохнул, пытаясь унять непрекращающийся хохот.       — Прости, что? Что ты сказала? — мысли закружились невероятным водоворотом, путая и без того неясное сознание. — Забыла? У меня скоро свадьба.       Из искривленного рта незваной гостьи вырвалось влажное рычание. Женщина брезгливо передернула плечами, повернулась к вдруг затихшему чаду, и выражение её лица не сулило ему ничего хорошего.       — Думаешь, я позволю этому позорному браку сломать тебе жизнь?! — шипя и брызгая слюной, словно ядовитая змея, Матс отшатнулась от огня и в один молниеносный прыжок оказалась перед побледневшим лицом сына. — Я подозревала, что твой отец выжил из ума, но, чтобы настолько, — в темноте, озаряемой лишь алыми бликами пламени, блеснул её злобный оскал. — Жена-селянка, дочь калеки — священника, чье одно существование оскорбляет нашу веру! Ты думал, я дам согласие на это извращение, стоя у жертвенного алтаря перед ликом древней Бездны? Если так, то ты так же глуп, как и твой старик! В его руках ты просто жалкий, ведомый на закланье агнец!       — Довольно! — Алай грохнул кувшином по каминной полке, расплескивая воду. По комнате раздалось недовольное шипение, повалил пар, застилая своей серой дымкой перекошенные от ярости лица двух человек. — Сейчас ты думаешь только о себе! — стараясь не повышать голоса, первый сын отвернулся от матери, не в силах наблюдать, как из-за ее спины медленно распускаются кольчатые щупальца-фантомы. В полумраке спальни они болезненно дергались, натыкаясь на каменные стены и жадно припадали к полу, хлюпая присосками по крошечным лужицам. Руки жрицы начинали мелко трястись от обуреваемого ею гнева. — Тебе противна мысль, что мы возьмем в дом селянку. Вот, что тебя злит на самом деле! Хотя в трактатах твоей почитаемой богини не указано, что мне не позволено взять в жены ту, которую хочу, — голос Алая окреп, переходя на более уверенные и громкие интонации. Он чувствовал, что пора расставить всё по местам, а там будь, что будет. Сил, жить в страхе и лжи больше не осталось. — В отличии от того, что указано на его последних страницах. Тех, что просвещены древним ритуалам таинства брака. Тебе о них напомнить? — Алай издевательски улыбнулся, став в позу оратора. — «Право тысяча двести седьмое, позволяющее первым сынам брать в жены первых дочерей. Право, не допускающее уклонений и упразднений, нарушение которого, влечет за собой позор обеих семей, попрекание народом и обречение немилостью у священных Древних», — он поклонился, отчаянно наблюдая за выжидающей матерью и внутренне сжался, стараясь не выдать своего волнения. — Хотя, это бы следовало услышать не только тебе, но, как ты и сказала: «выжившему из ума» отцу, который сознательно наплевал на прописные истины твоей почтенной Мораал и дал согласие на брак со средней дочерью, ненавистного вам калеки!       «Всё. Назад пути нет.» — Алай выдохнул. Тело его почти лихорадило — все внутренности жгло изнутри, во рту сухо, боль в голове нарастала, а вид извивающихся за спиной окаменевшей матери щупальцев, которые бились об пол бесплотными тенями так, словно их облили желчной кислотой, заставлял ноги мужчины подкашиваться.       — Вы разбудите весь дом.       Тихий властный голос устрашающим укором прозвучал за открывающейся дверью спальни. Горящие огнем взоры обратились к вошедшему в спальню высокому широкоплечему человеку лицо которого покрывала бурная растительность. Кустистые брови были седыми и прятали за собой глубокие серые глаза, льняные жесткие волосы лежали на плечах и создавалось впечатление, что они переплетались с длинной пепельной бородой, обрамлявшей тонкие бескровные губы, плотно сжатые в угрюмую линию.       Аскетилл с горящей в руке свечой, шагнул к застывшим, словно соляные столбы, фигурам жены и сына. Его массивное тело заполнило собой почти всё пространство, вытесняя пьяные фантомы — скользкими тенями они спешили раствориться во мраке сырых углов. Холодные глаза прибивали ноги к полу, грудь едва вздымалась при звуке его шагов, а влажный воздух раскалялся от тяжелого дыхания. Глава рода и дома Илинбар ждал объяснений, и пламя в его руке не смело даже колыхнуться.       — Какого дьявола здесь происходит? — рыкнул он, заставляя жену вздернуть заостренный подбородок и метнуть уничтожающий взгляд на замершего сына.       — Твой первенец, не согласен с принятыми решениями, — сквозь зубы процедила Матс, складывая руки на груди. Её красные ногти впились в белую кожу, оставляя на ней розовые полумесяцы.       — Решениями? — густые брови Аскетилла сдвинулись, а взгляд опустился на громко сглотнувшего перед ним мальчишку. Алай нервно выпрямился, вытирая выступивший со лба пот, мелко дрожащей ладонью.       — Да, отец, — превозмогая боль и страх перед родными, мужчина взял себя в руки, вспоминая, ради кого он всё это делает. «Для Гэлл. Для самого себя.»— Я не согласен с принятым решением матери, о моем тайном отплытии на континент прямо перед свадьбой.       Матс не пошевелилась. Под гневным, укоризненным взглядом своего мужа, обещающем ей все земные и подземные муки на гордом лице не дрогнул ни один мускул.       — Она не желает свадьбы с селянкой, дочерью ненавистного священника, как и я, — голос Алая едва не дал слабину, привлекая звериный лик отца к своей персоне. — Я тоже не желаю свадьбы со средней из дочерей, так как по древнему писанию имею пра…       — Средней? — Аскетилл неуловимым движением скомкал отсыревшую рубашку сына и рывком подтащил зажмурившегося отпрыска к своему обезумевшему лицу. — Что ты сказал? Средней дочери? — голос главы дома почти достиг крика, когда Алай открыл глаза. В них защипало. — Откуда тебе известно о ней? Отвечай! — отец встряхнул обвисшего на его руке сына и замер, таращась безумным взглядом на бледного парня.       — От первой дочери Элура. От Гэлл, которую люблю уже давно и возьму в жены только ее одну! — прошипел в омертвевшее лицо родителя мужчина и почувствовал, как хватка того ослабла. Крепкие пальцы бессильно разжались, выпуская тут же отшатнувшегося человека, а взгляд опустел, ища позади сына его, вдруг растерявшуюся, мать.       Молчание, повисшее в верхней спальне нарушал лишь рёв волн, да грохот сердец. Позади Алая что-то зашуршало. Он обернулся, наблюдая, как его мать бездумно смотря в пол, опускалась на заправленную кровать.       — Что? — потрясенно выдохнул он, начиная переживать все сильнее. — Что происходит?       — Налей-ка себе вина. — мрачно изрек Аскетилл, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Нам пора поговорить, сын. — глава дома Илинбар отвернулся от замерших в спальне близких и тихо закрыл в нее дверь.