Над скалами больше не летают чайки

      Дверь отворилась со скрипом, заставляя воспаленные глаза Гэлл сжаться крепче. В крошечную комнату, деловито шурша юбкой, влетела Уннер с большим деревянным подносом. Гэлл почувствовала её недовольный взгляд и подняла тяжелую голову от влажного матраса брата. Сестра стояла напротив, скупо поджимая губы и переводила взгляд с содержимого подноса на бледных узников плохо пахнущей спальни. — Они вернулись? — хрипло прокашлялась помятая и уставшая сиделка, растирая красноватые глаза липкими ладонями. Уннер нетерпеливо грохнула свою ношу на низкий столик и юрко открыла крошечное окошко над потолком.   — Нет, — она явно нервничала — тёрла запястья, пятилась к двери и старалась не смотреть на развернувшуюся перед ней картину. «Болезнь — это не только раздача указаний и блестящие колбочки с микстурами, дорогуша. Болезнь — это страх и боль, в которой необходимо марать свои руки.» — Брина надо вымыть и покормить.  — Что-ж, — Гэлл тяжело расправила затекшие руки и плечи, — это ответственное дело. Не буду тебе мешать.  — Нет, — вскинулась сестра, цепляясь за резную ручку двери. — Мне некогда. Я готовлю обед. Кто-то же должен! А ты проспала всё утро! Хватит бездельничать. Полотенце у камина. Возьмешь сама — сколько можно за всеми вами гоняться? — она выскочила в коридор, грохнув деревянной преградой, оставляя узников во вновь сгущающейся тишине. «Где же они? Почему так долго?»       Мысли в голове метались, как перепуганные мыши. Брин не приходил в себя с середины ночи. Она смотрела на его запавшие глаза и заострившееся бледное личико, чувствуя, как в сердце заползает могильный холод. Сколько подобных ночей она провела подле этого матраса, сжимая в руках ослабленную ладонь мальчишки? Сколько раз пересказала славные подвиги любимого Брином пирата Велара? Сколько плакала и сотрясалась от ужаса при звуке, вырывавшихся стонов и хрипов из его груди? Сколько раз молилась и была услышана? Теперь всё было иначе.       «Время уходит. Его уже почти не осталось.» — Гэлл устало поднялась на ноги. Затекшие, опухшие от напряжения, они противно гудели и подрагивали. Сегодня, как только дверь откроется, и под крышу Гиливара вернутся его постаревшие дети, она, наплевав на последствия, расскажет всё Элуру. Брин — его единственный сын, его наследник… Отец ни за что не упустит возможность спасти глупого мальчишку от смерти, тем более, если это избавит семью от ненавистной дочери. Гэлл окинула жадным взглядом подгоревшую жареную на углях треску с горьким луком и стакан теплого кислого молока.       «Хороша хозяйка», — она злорадно хмыкнула, отворачиваясь от столь желанного завтрака, возвращаясь к проблемам первостепенной важности. Гэлл закатала рукава мятого платья. Ловкими движениями она распотрошила всё белье, сваливая его на пол беспорядочной кучей, аккуратно перетащила на неё крошечное тельце. Скрипнув зубами от натуги, перевернула тяжелый матрас на сухую сторону и застелила его свежей простыней. За ней последовала наволочка и тонкое одеяло. Когда кровать приобрела лучший вид, она медленно раздела вялого больного, придерживая его мокрую голову в ореоле слипшихся кудрей.       «Кожа да кости». Гэлл почувствовала, как глаза защипали и раздраженно растерла их ладонями. «Не время распускать слезы!» — злясь на саму себя, на свою беспомощность и трусость, она принялась вытирать брата влажной тряпкой. Вода, принесенная невестой Алая, успела остыть, но это её уже не останавливало.       «Чем скорее я с этим управлюсь, тем быстрее вернутся родители. Надо спешить. Чем быстрее я всё сделаю, тем быстрее весь этот кошмар закончится! Я, наконец-то, во всем признаюсь! Я расскажу правду, уеду из этого мерзкого воняющего смертью, Гиливара и заполучу для Брина лекарство! Я буду жить в собственно доме, где меня уже ждут. Где я услышу первое ласковое слово, почувствую его приторно-сладкий вкус! Буду впитывать его с первыми лучами восходящего солнца до первого отблеска лунного света на волнующейся воде, и никогда — никогда не насытюсь. Меня будут любить. Будут желать и жалеть»…       Тело в её руках болезненно трепыхнулось, выталкивая в реальность разгоряченное сознание. Наваждение схлынуло, так же внезапно, как и пленило её разум.       — О, Бездна, — всхлипнула девушка, прижимая к себе застонавшего мальчишку. — Прости меня, Брин, — она уложила в постель бессознательного кроху, аккуратно прикрывая одеялом его растертую старой тряпкой, тоненькую ножку.       Гэлл неторопливо покинула опостылевшую комнату, втягивая носом свежий воздух. Она аккуратно прикрыла за собой дверь, оставляя маленькую щель, на всякий случай и медленно двинулась в свои покои. Хотелось вымыться, наесться до отвала и упасть на чистую постель, забываясь вечным сном. Но возвращаясь в свою скромную обитель, под звук порхающей на первой этаже Уннер, её постигло полное разочарование. Ступив за порог спальни, в нос удар всё тоже кислый, отвратительный запах. Девушка обессиленно привалилась спиной к стене и громко вздохнула.       Делать нечего.       Она уныло улыбнулась прыгающему у ее ног лису и протянула большой кусок жареного лакомства, который тот проглотил, едва ли не с ее пальцами.       Уборка в отведенном ей углу не заняла много времени. Выбившаяся из сил, вымотанная морально и физически, она сидела на чистом сыром полу, бессмысленно следя за прыжками ярко-бурого пятна. Засидевшийся взаперти зверь, недвусмысленно намекал на желание покинуть опостылевшую клетку и исчезнуть за первым же зеленым холмом. Губы Гэлл растянулись в подобии милостивой улыбки. Истерзанный мыслями разум мутился, подсовывая ей глуповатые мечты о счастливом скором будущем не только для себя, но и для лиса. Еще чуть-чуть и надобность скрывать его огненную шерсть исчезнет.       Алай обожал зверька. Алай обожал всё, что было теплым, мягким и милым, а если это всё проявляло ум и доброжелательность — становилось едва ли не священным и неприкасаемым. Доказательством тому была не одна пара дорогих заморских погрызанных Кальфом сапог за которые он так и не был удостоен ни одного хлесткого обидного слова.       Гэлл фыркнула, отбиваясь от начавшего лезть в лицо зверя и покладисто поднялась на ноги. Густой оранжевый хвост с белой кистью шумно билься об ее колени и девушка поспешила запихнуть, сходящего с ума от нетерпения, друга в старый пыльный мешок.       «Я докажу им. Им всем, что не хуже любого из них! Что я человек, что имею право на счастье. И даже после стольких лет безразличия, которым они вскармливали меня неизвестно за что, чуть ли не с пеленок, я способна сказать им спасибо!»       — Мама!       Гэлл выронила из рук почти невесомый мешок и тот, грохнувшись на косые ступени древней лестницы, скрылся неуловимым комком из лап, усов и тертой мешковины среди ног толпящихся у входной двери приезжих.       — Мама! — звонкий, дрожащий голосок Уннер, тонул в заполонившем пространство гостинной гуле голосов и шарканий истоптанных подошв. — Почему так долго? — невеста прыгала среди неторопливо раздевающихся теней, из которых мало по малу стали видны узнаваемые черты. — Я думала, что уже…       — Почему огонь не горит? — рявкнула Асдис, проталкиваясь к остывшему камину. Она смерила побледневшую внучку свирепым взглядом, и та кинулась на шею к едва стоящей на ногах Пале. — Ничего доверить нельзя…- кряхтела старуха, кидая паленья в голодный зев. — И это будущая жена дома Аскетилла? — захохотала она, смачно плюнув на пол, от чего лицо Уннер приобрело пунцовый оттенок. — Я же велела тебе лишь одно- поддерживать огонь!       — Но, я же столько всего должна была успеть! — вздернув острый нос, пискнула Уннер, отцепившись, наконец, от усаживающейся за пустой стол матери.       — Следить за огнём! — разочарованно потрясая клюкой, Асдис взглянула на застывшую в тени второго этажа, старшую внучку и лукаво прищурилась. — Трудно представить, что ты не самое страшное, что могло приключиться с этими чертовыми поганцами.       — Асдис, — голос Элура, такой спокойный и тихий, заставил всех присутствующих замолкнуть. Из комнаты близняшек унылой бледной тенью выползла Эир и робко стала за плечом едва дышащей старшей сестры. — Проводи лекаря Плима в комнату Брина и дай всё необходимое.       Гэлл потрясенно выдохнула.       «Лекарь. Они привезли с собой лекаря! Беда может обойти этот проклятый дом стороной и в этот раз!»       Через порог Гиливара переступила длинная нога тощего человека. Лекарь Пейн тащил за собой необъятный сундук, который царапал пол, и вдобавок к этому дурно пах. Когда долгожданный гость поравнялся с затаившей дыхание Уннер, через порог переступила еще одна фигура, замотанная в грязные, рваные тряпки, увешанные амулетами из жемчуга и битых раковин с западного кряжа. Девушки закатили глаза, от усилившейся вонючей волны, разошедшейся по всему поместью, но не сдвинулись с места. Сундук был абсолютно не причем.       В Гиливар пожаловала Брёль — ведунья. Или то, что от неё осталось. У Брёль не было дома. Аувурс был ее колыбелью и когда-нибудь, когда солнце сядет в последний раз, станет её могилой. В последний раз ведьму видели предки Асдис, когда на остров опустился зеленый туман. Неведомая погань отравляла воздух несколько месяцев, пока гниющее создание в бряцающих камушках и акульих зубах, выйдя к Храму Стихий, не усмирило бушующее безумство природы. Она, как никто другой умела перешептываться с жестокими Богами, отваживая от их бестолковых детей неминуемую смерть.       Когда мерзкая старуха, скрипя половицами, добралась до лестницы, сердце Гэлл сжалось от благоговейного трепета и ужаса. Спина покрылась липким потом стоило безмолвной Брёль поравняться с её плечом. Воздух вокруг ведьмы шевелился, был горячим и пульсирующим, словно чьё-то отравленное сердце.       Руки Гэлл коснулись влажные холодные пальцы. От нахлынувшего кошмара, девушка отпрянула, дернула руку на себя, но цепкие пальцы, подобно щупальцам обвились на её запястье, заставляя судорожно всхлипнуть от душившего страха.       — Он ждёт тебя слишком долго, — раздалось тихое шипение из черного провала рта, видимого из-под грязных косм и надвинутого капюшона. — Спасая, спасешься, — Брёль дыхнула в мертвецки-бледное лицо Гэлл гниющим мясом. Тело девчонки затряслось. Её рука в цепкой клешне незваной гостьи, извивалась всё сильнее.       — Пустите, умоляю, — едва слыша собственный трусливый голос, старшая дочь, в отчаянии рванула руку, что есть сил, заставляя ведьму покачнуться. Грязный балахон на ее нечесаной голове съехал наискосок, являя глазам пленницы пустые, выклеванные чайками глазницы.       — Бездна зовёт тебя, девочка, — разжимая белые пальцы, Брёль, медленно продвинулась вверх. — Тебе осталось лишь откликнуться.       Древняя старуха бесшумно скрылась за дверью в комнате спящего мальчика, заслоняя горбатой спиной лекаря Пейна и Асдис. В звенящей тишине, Гэлл растирала закоченелые пальцы, стараясь сбросить с запястья невидимое щупальце. Эир, прекратившая пялиться в закрывшуюся за таинственной делегацией дверь, медленно обошла сестру и спустилась к такому непохожему на себя близнецу. Хрипло кашляя в некогда могучий кулак, глава семьи взял слово:       — Дети мои, присядьте рядом, — Элур откинулся на высокую спинку стула. Безмятежный, мирный, он окинул взглядом своды Гиливара, дочерей, жену и остановил взгляд на маявшейся на ступенях Гэлл. — Тебе нужно особое приглашение?       «Послышалось? Или отец действительно удивлен?» Одёрнув платье, Гэлл не двинулась с места. Лишь глубоко вздохнула, стараясь собраться с силами.       — Нет надобности, — Эллур поднял вверх руку, и рот девушки с глупым щелчком захлопнулся. — Мы возвращались от лекаря, когда на дороге от Последнего грота нас нагнал гонец. Он нёс весть из города, — глаза отца прищурились, и трепещущая душа девушки едва не покинула тело.       «Он знает».       — Позволь я всё объясню. Отец я…       Рука Элура вновь поднялась вверх.       — Весть о том, что первый сын Аскетилла женится лишь на первой дочери, согласно традициям и обычаю. — Элур поднялся над пустым столом, упирая ладони ладони в его холодную гладь. — Алай, его отец и жрица-мать желают видеть своей невестой тебя, Гэлл.       — Что? — задохнувшаяся от возмущения Уннер вскочила с насиженного места. Глаза ее засверкали лихорадочным огнем, а крошечные кулачки сжались до бела. Эир жалобно подняла на сестру бездонные глаза и робко тронула за локоть. — Что это значит? — зашипела та, раздраженно отталкивая некогда родную до боли руку.       — Тише, — Пала гневно смирила дочь взглядом, — сядь, глупая, — жена хозяина дома впервые повысила голос на любимицу семьи, чем выбила почву из-под ног не только у всхлипнувшей девицы.       Ладони пастушки покрылись липким горячим потом.       — Еще вчера, я бы прогнал тебя палкой по всему побережью, — тихо продолжил Элур, хмуря седые брови, — но после того, как нам явилась Брёль, — мужчина воодушевленно вдохнул полную грудь сырого стылого воздуха. Едва разгорающийся огонь в камине, пока только робко прогревал его камни. — Я понял, что должен сделать. — Элур взглянул на дочь и без тени сомнений произнёс столь желанное, столь долгожданное и невозможное: — Я даю согласие.       Она не слышала, как мимо, заливаясь слезами и сыпя проклятия пронеслась гневная фурия, некогда называвшая ее старшей сестрой. За ней, размахивая руками в тщетных попытках усмирить бушующий вулкан, нежным ветерком скользнула онемевшая тень. Прошла безмолвная нервная мать и смиренный отец. Хлопали двери, закрывались окна… Гэлла стояла на кривой старой лестнице, обнимая себя за плечи и улыбалась. Страшно, натянуто, она скалила зубы. Напряженные губы уже дрожали, но девчонка ничего не могла с собой поделать. Она чуть заметно покачивалась, и неверя в случившееся, потряхивала кружащейся головой.       «Я даю согласие», — гремел в ее голове волшебный голос, ослепляя и оглушая своим приторно-сладким вкусом.       «Я, наконец-то, свободна. Спасена!» — Гэлл подняла взгляд на широкую дубовую дверь, через порог которой совсем скоро она переступит последний раз и с неприятным чувством увидела, что та заперта на железный засов.       «Я даю согласие»…