Скованные одной цепью

      После произошедшего Кристина начинает вести дневник. Эмоции, вновь заигравшие внутри нее, требуют выхода хотя бы на бумаге. Потому она берется за небольшой блокнот каждый раз, когда ей хочется выплеснуть топящие ее с головой чувства. Она с неохотой замечает, что каждый такой раз наступает после их с Эриком участившихся встреч.       Она же… Становится причиной его нового страха. Теперь он боится оставлять ее одну. Боится ее молчания. Боится ее пустого взгляда. Боится того, что мрачное желание собственной смерти продолжает преследовать Кристину. И он не может этого скрыть от нее. Да и в самом деле даже не пытается.       За прошедшую мигом неделю она проникается жалостью к этому отчаянно влюбленному в нее человеку. Ведь он погиб бы. Погиб вместе с ней. В то же мгновенье, как нашел бы ее бездыханное тело посреди созданной им специально для нее уютной спальни в стиле Луи-Филиппа. Она непроизвольно касается пальцами марлевой повязки на своей шее, сделанной им ей перед сном. — Чертова эгоистка, — шепчет сквозь зубы Кристина, резко вырисовывая пером в своем блокноте незамысловатые узоры, вспоминая злосчастную ночь.       На бумагу вдруг капает влага и Даае не сразу понимает, что это ее слезы, скатывающиеся быстрыми ручьями по лицу. Ее распирает от злости на саму себя и проклятого Призрака, ставшего вдруг непривычно заботливым и внимательным, каким был когда-то совсем давно, в ее далеком детстве. — Почему ты не был таким всегда?.. — бессознательно задает вопрос вслух Кристина, выпуская перо из подрагивающих от рыдания пальцев.       Если бы только был… В памяти Кристины хранились ужасающие истории работников театра о многочисленных злодеяниях Призрака Оперы: о его жестоких расправах, изощренных убийствах. Она никогда не говорила с Эриком об этом, потому что боялась. Никогда не пыталась его понять да и не хотела вовсе. Теперь же она все чаще задавалась этим вопросом.       Как человек, столь отчаянно умеющий любить, был способен на такие ужасающие деяния? Ведь в сердце, заполненном любовью, не может оставаться места для такой жестокости…       Вопросы продолжают терзать светлую головку Кристины, пока она тяжело поднимается с постели и тихонько направляется к выходу из спальни. Ей нужно просто выпить теплого молока с медом и царство Морфея обязательно примет ее в свои объятия и избавит от тяготящих размышлений.       Отворив приделанную Эриком на место резную дверь, она выходит в затянутую легким туманом комнату у озера, освещаемую лишь светом многочисленных свеч в высоких канделябрах. Это место полюбилось ею еще в первый визит в подземелья — оно по прежнему завораживает и тяготит Кристину.       Она с бессознательной улыбкой медленно шагает по просторной комнате, машинально касаясь пальцами одного предмета за другим: плавно скользит ладонью по величественному органу, бездумно глядя на лежащие на нем нотные клавиры, прикасается к небольшому мольберту, стоящему рядом с величественным инструментом, и замечает на нем еще мокрый от красок рисунок. Она не понимает, что на нем изображено, но мрачные цвета, использованные Эриком, заставляют девушку проникнуться необычайной тревогой. — Не спится? — слышит она мелодичный голос мужчины за своей спиной и заторможено оборачивается на него.       Призрак облачен целиком в черное. Рубашка на его груди непривычно расслаблено распахнута на груди, а фигура впервые за все время, что она его знает, не напряжена. — Да, совсем потеряла сон, — отвечает тихо Кристина, одергивая руку от рисунка.       Он медленно направляется в ее сторону, все так же сильно хромая на одну ногу, — Даае виновато опускает взгляд в пол и прикусывает губу. Она страшится, что это ранение навсегда сделает его калекой. — Могу сыграть на скрипке, хочешь? — спрашивает неожиданно он, оказавшись совсем близко к ней. — Старые французские колыбельные всегда усыпляли тебя в детстве.       Она поднимает печальные голубые глаза на Эрика. От нее не укрывается совсем легкая улыбка, играющая на его не укрытых черной маской губах, и едва уловимый запах дорогого алкоголя. — Да, пожалуй, — зачем-то соглашается она, не желая вновь оставаться в одиночестве.       Призрак кивает ей на банкетку у органа и она послушно на нее опускается, складывая руки на коленях. Он берет в руки струнный инструмент и изящно прижимает его к своему плечу.       Она с первых нот узнает мелодию и расплывается в искренней улыбке. Она была совсем малышкой, когда впервые услышала ее у театрального Алтаря. Призрак тогда был совсем другим. Он был ее Ангелом. Ангелом Музыки, нежно оберегающим свое невинное дитя.       Он заботился о ней и стремился радовать изо дня в день. Он дарил маленькие подарки, значащие для нее бесконечно много: полевые цветы, раритетные сладости, которых Кристина никогда не видела на рынках, самодельные игрушки. Он пел песни и играл на разных инструментах. Особенно сильно она любила звуки флейты и скрипки и он об этом помнит.       В ее мысли вновь проскальзывают надоедливые вопросы, ответы на которые она и не надеется никогда получить. Однако по окончании сказочной мелодии из детства решается и спрашивает у Эрика будто не своим голосом: — Я могу кое-что спросить? — Конечно, мой Ангел, — чересчур мягко для себя отвечает Эрик, обращаясь к ней прямо как в то время. — Раз уж сон совсем не идет, я поставлю чай.       Девушка легонько кивает, двинувшись за удаляющимся на кухню Призраком. Он сразу ставит чайник на раскаленную буржуйку и оборачивается на Кристину с пытливым взглядом. — Меня мучает вопрос, — она садится напротив него на укрытый пледом стул и встречается с его золотистыми, прищуренными глазами, горящими в прорезях маски. — Рабочие сцены да и актеры нередко говорили о том, какие безжалостные убийства совершал Призрак Оперы. Рассказывали такие подробности от которых в жилах стынет кровь. И я…       Она замолкает, обдумывая вертящиеся на языке слова. Призрак складывает руки на груди, тяжело облокачиваясь спиной на кухонный шкаф. — Продолжай, — севшим голосом подталкивает он, невольно сжимая руки в кулаки. — Я не понимаю, как это мог быть ты, — заключает она и внимательно наблюдает за тем, как меняется его лицо. — Ведь ты… Такой заботливый и чуткий и, я теперь понимаю, у тебя доброе сердце. Что двигало тобой тогда, в твоем пугающем меня прошлом?       Она отчетливо видит, как напрягается все его тело, а лицо резко бледнеет. Будто ее слова глубоко ранят в его самую душу. Он несколько бесконечно долгих секунд сохраняет молчание, а затем коротко отвечает, тотчас отворачиваясь к закипающему чайнику: — Я никогда не убивал, Кристина.       Она хмурит тонкие, светлые бровки, не понимая как это возможно. Ведь в Опере ходили слухи о десятках убийств, совершенных им. Мужчина разливает кипяток по кружкам и добавляет немного заварки. Тяготящая тишина заставляет Кристину поерзать на стуле в ожидании.       Развернувшись к девушке, он протягивает ей горячую кружку и, понизив голос, продолжает: — Даже когда казалось, что у меня нет иного выбора, я находил другой путь. Я был на грани лишь раз… В том ужасном месте, где я жил, были жестокие правила и нечеловеческие наказания. К нам вообще никогда не относились там как к людям. Но и тогда обошлось без крови. Мне помогла сбежать Антуанетта. — Но как же… — Буке? — опережает ее Эрик, печально усмехаясь, и она понуро кивает головой. — Это настолько нелепое стечение обстоятельств, что даже оправдываться будет глупо. Но я лишь хотел припугнуть его. Я не собирался сталкивать его вниз с этой чертовой петлей на шее… Безусловно, в этом есть моя вина и я признаю ее. Но называть меня убийцей — это слишком.       Он делает глоток горячего чая и прикрывает искрящиеся в свете свечи глаза. Погруженная в собственные мысли девушка сохраняет молчание. Все, что ей было о нем известно, оказывается ложью. Она вообще не знает человека, с которым сосуществует под одной крышей вот уже несколько месяцев. Не знает человека, который заботился о ней с самого детства. Не знает вообще.       Она зло выдыхает, поднимая на него влажные от скопившихся слез глаза, и, резко поднявшись с места, шагает вплотную к нему. — Почему ты все это время молчал?! — отчаянно восклицает Кристина, в сердцах хватая его за ворот накрахмаленной рубашки и грубо встряхивая. — Почему позволял мне думать, что все эти мерзкие слухи правда? Почему никогда не говорил о себе?! Эрик!       Она кричит на него, требуя ответов. Опешивший мужчина глядит на нее широко распахнутыми глазами. — Я не думал, что это может хоть что-то изменить, — прошептал он, не силясь двинуться с места. — И не предполагал, что это для тебя важно. — Может быть и не изменило бы! — гневно отрезает Даае, быстро отступая от него на шаг, восстанавливая дистанцию между ними. — Но стоило хотя бы попытаться!       Призрак прикрывает глаза и кротко кивает. Если бы он только знал о том, какие страхи живут в потаенных уголках души Кристины, он непременно рассказал бы ей правду. Однако непоколебимая уверенность в том, что причина непритворного ужаса в ее светлых глазах, проявляющегося каждый раз, когда он к ней приближался, состоит лишь в его устрашающей внешности, никогда не покидала Эрика. — Прости, мне стоило рассказать об этом уже давно, — сдается он. — Твое молчание убивало меня все эти месяцы, Эрик! — продолжает выплескивать негатив Кристина. — Спустя столько времени я не знаю человека, за которого должна выйти замуж! С которым должна стать одной семьей. Это… Безумие.       Он не может не согласится с ней, но и рассказать ей обо всем… Он не способен переживать вновь все то, что запер далеко в своей памяти, поклявшись никогда более не вспоминать. Не способен говорить о том, что каждую ночь приходит к нему в кошмарах, что вынуждает его по несколько суток обходиться без сна. — Я человек, — выдыхает обессилившая от бушующих внутри эмоций Кристина. — Мне нужно общение, Эрик. Я не могу быть просто трофеем, услаждающим твой взор. Мне нужны эмоции и чувства, мне нужен человек рядом, а не одно лишь название «муж». — Ты не должна, Кристина, — прерывает ее он. — Не должна выходить за меня замуж. Ровно как и не должна быть здесь, если ты этого не хочешь. Я тебя не держу более. Этот мир только для меня, а тебя… Тебя он убьет.       Она дослушивает его до конца и, окинув поникшего Эрика испепеляющим взглядом, быстро покидает кухню, вынуждая его мучиться в догадках о том, какое решение она для себя примет.       Ее поведение кажется ему совершенно противоречивым, непонятным. Он совсем теряется в ее чувствах и желаниях и совсем не может предугадать, что будет дальше. Сокрушенно вздохнув, он обхватывает пальцами полупустую бутылку вина и наполняет очередной бокал, надеясь забыться и утопить в пьянящем напитке свои отчаяние и боль.