Краш-жених-муж

Синяя иномарка бесшумно неслась по пустыне, в бесконечной прямой дороге, над надвишающимися сумерками. Среди желтого песка проносились фургоны, дряхлые машины и грузовики, без них Чуя и Дазай не чувствовали себя одиноко. Солнце под начало вечера достигло своего пика по жаре, даже воздух раскалился, как угорь на шипящей сковородке. Они открыли окна, чтобы впустить немного воздуха. Чуя поверх темных очков смотрел на дорогу, уверенно держа руль. Стоило этому вечно паникующему пареньку усесться за машину или байк, то он в миг сменялся: под рокот искусственного зверя лицо Чуи озарялось ухмылкой. Пальцы свободной руки мерно постукивали по машине, и Дазаю так хотелось накрыть ее. Но он этого не делал: боялся, что Чуя смутится и потеряет весь свой уверенный и сексуальный вид, или еще хуже, парень растеряется, и машина вылетит с дороги. Было бы смешно врезаться в кактусы… Дазай высунул голову, как жизнерадостная собака, и его непослушные волосы облепил жаркий ветер. Он несдержанно вскрикнул, наслаждаясь моментом. Чуя усмехнулся. — Весело катить без причины по пустой дороге? — Почему без причины? Мы едем на неизвестный фестиваль посреди пустыни, — сказал Дазай. — Ты вообще любишь музыку? — Ну, да? Но нет ничего определенного. Дазай слушал всякое: от приемлимых Twenty one pilots до Meghan Trainor. Когда всякий раз ему становилось грустно, он начинал тверкать под Me too — своевольная терапия сломанных чувств. Будь подростком, Дазай с гордостью показал подборку эмовских песен: здесь и My chemical romance, и Depeche mode. А что слушает Чуя? Наверняка у него хороший вкус. — А ты? — спросил Дазай с улыбкой. Накахара нервно вспотел. Загляни, кто поздним вечером в их комнату с Тачихарой, у него бы взорвались глаза. У каждого есть понятие слуха и ритма, каждый может вертеть бедрами так, что бы это посчитали красивым. Чуя и Мичизу не могут. Чуя и Мичизу — ужасные танцоры. Они носились по небольшой комнате под Ники Минаж и Карди Би, выворачивали тела, словно у них поломаны кости и суставы. Неудачные попытки косить под латинские танцы после клипов Шакиры, разные виды тверка, после которых Чуя растянул руку (в одно время они хотели накачать жопы и каждый день приседали, пока не наелись мороженым), даже танго и вальс. Они пробовали все. Их танцы не танцы, а оккультное призвание Сатаны. Если же они не танцевали, они плакали. Под кэти перри и ван дирекшон, как самые послушные мальчики-отличники, забирались на гору из одеял и подушек и становились бесформенной кучей из слез и соплей. — Тоже ничего одинакового, — и чтобы разговор не пошел дальше, он взглянул на плейлист Есано. — Давай посмотрим, что тут. Стоило включить музыку, как их обдала волна тяжелого рока. Сморщившись, Чуя убавил звук и помотал вперед, пока не послышались песни из восьмидесятых. Это однозначно была Кое — такое играло у нее дома. — Come and get your love — запел Дазай звонким голосом с насмешливыми нотками. Пальцы Чуя замерли. Он выгнул брови и косо, чтобы не терять из зрения дорогу, пялился на Осаму. А тот, понимая, что за ним смотрят, выгнулся в хитрой ухмылке и запел еще сильнее. — What's the matter with you feel right Don't you feel right baby. Его голос завораживал. Точнее, заманивал, и Чуе казалось, что Дазай очень хочет, чтобы они попали в аварию, потому что другой причины смущать его Накахара не нашел. Парень потряс засмущавшимися ушами и сконцентрировался на дороге. Все-таки Осаму музыкант, черт возьми! Нечему тут удивляться и пялиться. — Хорошая песня, — сказал Дазай между припевами. — Напоминает детство. Чуя, будто красный от жары, неловко затряс головой в такт, и они поехали дальше.

***

Чуя заехал в крошечный уголок, чудом оставленный двумя машинами, и выдохнул. Они так долго блуждали между автомобильными лабиринтами, что хотелось остановить машину прямо на дороге. Если ее можно так назвать: неприхотливый грунт на небольшой площади, посреди пустыни. Дазай, вертевший в нетерпении головой, первым вылез из машины. Он успел обогнуть иномарку три раза, пока из нее не вышел Чуя с бутылкой воды и двумя билетами. Парень со вздохом посмотрел на уходящее за горизонт солнце. Оно в спешке обмазывало небо оранжевыми красками, и температура стремительно снижалась. Дазай захватил для них теплые толстовки, и они двинулись на фестиваль. Стояло оживленное столпотворение. Сотни машин галдели, мигали фарами, с фырканием останавливались, и, казалось, толпа только нарастала. Чуя надеялся в ней не потеряться и задохнуться. Они двинулись по еще не остывшему песку, который сразу забрался через тонкую подошву кроссовок. Другие тоже комично взбирались, падая и валяясь, и все ругали огранизаторов за глупое вхождение. Дазай со смехом представил, что где-то был нормальный вход. Парни пересекли крутую гору из сыпящего песка, и перед ними предстало то, ради чего они пришли. Сцена, огромная, как целый университетский кампус, блестела в предзакатных лучах. Конечно, сейчас в ней не было чего-то удивительного, прожекторы и экраны выключены, организаторы буднично раскидывали шнуры, попутно ругаясь друг с другом. Рядом со сценой расползлись лавки, крохотные по сравнению с размером сцены. Дазай к ним уже потянулся, но Чуя отдернул его. — Нам надо показать билеты, — парень указал на нечто, похожее на ограждения, с суровыми двухметровыми мужиками и очередью, чьи размеры пугали. Парни быстренько юркнули под конец. Дазай обхватил пальцы Чуи и тут же воскликнул: — Да ты замерз! Накахара не смог и рта открыть, как Осаму приказал вытянуть руки и бережно одел его толстовкой. Длинные пальцы горячей щекоткой прошлись по бокам, под самой толстовкой, и у Чуи вспорхнули бабочки. — Спасибо, — прошептал он, боясь поднимать покрасневших щек. Хорошо, что солнце опустилось, и в сумерках мало что разглядишь. Ведь так? Руки остались покоиться около ребер — казалось, что они выжжены. А огонь только разгорелся, когда Чуя все-таки осмелился поднять взгляд. Прищуренные глаза блестели, парень с легкостью определил в них затаившуюся шалость. — Что ты собираешься сделать? — с закрадывающемся подозрением проговорил Чуя. Дазай хихикнул и защекотал его. — АаААаАААаааА!!! — Чуя подскочил, извиваясь как уж. Он покраснел, визжа и прыгая, но руки Осаму продолжали зверски пытать рыжего. Парень вытаскивал из художника хрипливый смех и сам не мог сдержать улыбки. Чуя в панике дернул Осаму за космы и врезался в впереди стоящего мужчину. Под стон Осаму Накахара хрипло пустился в извинения. Его наградили равнодушно-хмурым взглядом и развернулись. Чуя восстановил дыхание и схватил Дазая за грудки: — Я боюсь щекотки! Еще раз выкинешь такое, то я… я — Что? — Осаму продолжал лукаво сиять. — Не возьму тебя на фестиваль, понятно! — выпалил он первое попавшееся и отпустил футболку парня. — Нет, только не это! — Дазай выпучил глаза с деланным страхом. — Чуя, сжалься! Накахара закатил глаза и чуть оттолкнул надоедливого парня. Тот растянул гадливую улыбку до максимума и засветился, как рождественская елка. Хотелось крепко врезать, чтобы не улыбался так, вот только как глаза отвести и руку поднять? Чуя вдруг понял, насколько они близки стали. Дазай перерос из симпатичного первокурсника, которому бы точно вдул, в хорошего друга, которому он бы все равно вдул, но с любовью. Он боялся, что медленно влюбляется в него. Это уже не легкое увлечение — Чуе хочется узнать поближе Осаму, поддерживать его в нелегкие моменты и просто быть рядом. А хочет ли того же Дазай? — Чего ты застыл? — парень легонько толкает его и кивает в сторону толпы.— Двигаемся. Чуя встряхнул волосами, покраснев. Он взял за руку шатена (что стоило больших усилий), и они гуськом придвинулись к очереди. — Тебе тоже стоит надеть кофту, — замечает Чуя. — Не хочешь сам этого сделать? Дазай откровенно смеется. Ну-ну, а то не понимает, что он физически не дотянется до его наглой рожи. Рыжик опять ударяет парня (похоже это войдет в привычку), он издает крякающий звук и поднимает руки. На них косо озираются впереди. Похоже, к концу их просто зарежут. — Хорошо-хорошо, сам надену. Дазай запутывается в куске ткани, что-то пищит и смеется, но в конце концов выбирается из капюшона с лицом победителя. Чуя же стоит с лицом родителя, заебавшегося от капризов ребенка. Вот Кое и Есано хорошо — Кека ни одного лишнего писка не издаст. Но все нытье по поводу тупого поведения Осаму заканчивается, когда Дазай осторожно обхватывает кончиками пальцев его руку. Чуя в ответ зажимает ее, и они с улыбками молчат. Очередь неспешными шажочками исчезает за оградой. Парни в какую-то минуту и сами доходят до нее, не веря глазам — у них затекли и замерзли ноги. — Билеты, — устало требует щуплого вида парень, и Чуя с нетерпением вручает две помятые бумажки. Тот во что-то вчитывается и кивает, разрешая им пройти. Чуя и Дазай проходят с видами триумфаторов, словно они не подошли ближе к сцене, а отвовевали или выиграли в лотерее. Парни с восторгом вскидывают руки к темному небу, где взошли первые звезды. Солнце давно исчезло, давая разыграться людским похотливым желаниям в ночи. Чуя уже успел разглядеть жмущихся парочек и их «я не я, если не засуну свой язык в твою глотку до конца». Он думал, что парочки проводят в этой категории нешуточные соревнования, потому что — ну, почему их так много?! Нельзя вертеть языками где-то в другом месте? Дома, например? Он бы никогда не засунул свой язык в чужой рот в публичном месте. Если бы ему сказали засосать Дазая сейчас, он бы, конечно, сделал это, но без лишних глаз и максимально романтично, под музыку и легким чмоком. Как в самых лучших мелодрамах. Пока Чуя думал о чужих языках и их неприятных местонахождениях, они дошли до лавочек. Дазай тут же купил разных побрякушек: от светящихся браслетов до игрушки-сувенира, смутно похожего на трехглазого кота. Чуя, принимая его, нервно улыбнулся. Наконец парни дошли до сцены. Народ уже собрался, и они юркнули куда-то в серединку, слева от большущих экранов. Чуя с удивлением понял, что ему не хочется спать. И что они с Дазаем спокойно держатся за ручку. Черт. Это же войдет в привычку. Накахара пытался впитать все до мельчайших моментов: вздернутый нос Осаму, покрасневший на кончике, его худые запястья с дюжиной дурацких светящихся браслетов и улыбка, потерявшая вечно насмешливый тон. Она теперь искрилась как-то по-детски и по-счастливому, словно им не за двадцать, а по пять, и они нашли грязную побрякушку в песочнице. Возможно, так и выглядят настоящие улыбки. Чуе нравилось все. Холодный воздух, забирающийся под толстую кофту, отрывки пьяных разговоров, и откровенный смех, звеневший в бездонно черном небе. Назойливый шум и песок в кроссовках, проверка микрофонов и предвкушение непонятно чего — парень тонул в этой пустыне от переполненных эмоций. Вдруг все загорелось. Яркая вспышка красного, облетевшую тысячную толпу, врезалась в глаза Накахары. Он зажмурился, а когда открыл глаза, то чужие затылки, сливавшиеся в одни, сцена, небо переливались неоновыми цветами. Не было предметов, не было людей: они слились в один единый цвет, который замирал на несколько секунд и вспыхивал несуществующей, фантастической палитрой, за гранью обычных красок. Был лишь смутный силуэт обычного и понятного мира — его четкость потонула в светящихся браслетах, на руках, в едином порыве поднявшихся в воздух, в его расширившихся глазах. Чуя больше не мог руководить собой. Он с широкой улыбкой развернулся к Дазаю, и руки, поднятые наверх, остановились. Если вся толпа была бесконечной галактикой, то Осаму — самой яркой звездой. Нет, черной дырой, всепоглощающей и разрушающей живое, на данный момент Чую. Бабочки не то что вспорхнули, они прорвались через кишечный тракт, к самим легким, потому что он не мог больше дышать. Он больше не мог на кого-то смотреть, кроме Дазая. Если все тонуло в смутных бликах, то он представлялся целостной картиной, с крупными мазками, деталями и неточностями: воспаленные прыщи над бровью, рубец около губ, широкие поры. Но Чуя никогда не считал их неточностями. Дазай был для него идеален. Яркие цвета поочередно ложились на живое лицо парня. Он выглядел как настоящий Иисус, возвышенное существо, спустившееся с небес, и Чуя был бы не прочь стать святой Марией. Казалось, весь фестиваль был создан для него, чтобы Чуя просто наслаждался, как он вскидывает руки, прыгает и кричит. Накахара никогда не видел Осаму таким счастливым. Капельки пота проглядываются под градом неоновый палитры, когда наконец Дазай замечает застывшего Чую. Он ему ребячески подмигивает и возвращается к сцене, с новой силой прыгая и поднимая руки. Шум разговоров потух об мощный бит. На экране появилось смуглое лицо, прикрытое кепкой. На миг на нем появляется уверенная ухмылка, и он поднимает микрофон. Толпа взрывается криками, и фестиваль официально начинается с быстрого речитатива мужчины. Чуя не вслушивается в слова. Он подхватывает общее чувство восторга и начинает трясти головой в такт музыке. Рыжик не стесняется нелепо танцевать, задевая ближайших соседей. Но те не обращают внимания — их взгляды обращены напрямик к смуглому музыканта. Под припев хлопки толпы возврастают. Некоторые, знакомые со словами, подпевают мужчине, и так проходит первая песня. Чуя чувствует, как под кофтой собирается неприятный пот. Ему хочется снять ее, но резкие порывы ветра напоминают о холодной пустыне. Парень поглядывает и на Дазая, следя, как бы он ненароком не снял толстовку. Тот и не думает об этом, тряся взмокшей шевелюрой. Он не помнит, когда дерзкого мужчину сменяет высокая девушка с таким же высоким голосом. Ее репертуар был похож на Майли Сайрус, поэтому Чуя больше не отдает отчета в своих действиях. Парень никогда так не отдавался танцу. Он не стесняется толпы, Дазая, у которого забирает пару браслетов, дико кричит и корчит рожицы. Его щеки горят от бессознательного смеха, а горло саднит, но парень больше не чувствует вечных стыда и смущения. Чуя хочет одного — высоко прыгать под песни. — Это самый лучший день! — хрипит он, опрокидывая голову. Дазай смеется и кивает, соглашаясь.

***

Они возвращались в ночи. Фары освещали бесконечную дорогу вместе с полной луной и мигающими звездами. В тонкую створку окна влетал холодный ветер, пускающийся мурашками по спине. Никто не собирался ее закрывать — они еще не остыли от фестиваля. — Я сегодня не смогу уснуть, — признается Дазай. Его мелодичный голос непривычно хрипит. Он откидывается на кресло полумертвой тушей, но глаза оживленно бегают по салону. Чаще всего они, конечно, останавливаются на Чуе. Тот без причины улыбается. Несмотря на боль в ногах и пробирающуюся через адреналин усталость, он готов горы свернуть. «Главное, говна не навернуть,» — думает Накахара, стараясь внимательно следить за дорогой. — Тебе так кажется, — наконец отвечает он, зевая. Его голос тоже сипит. — Вот приедешь домой, ляжешь и тут же уснешь. Сейчас перевалило где-то за полночь. До утра еще далеко, но и ложиться спать смысла не было. Хотелось отправиться в ближайший круглосуточный супермаркет, закупиться едой и отправиться на набережную, жарить зефирки. Чуя затарабанил по баранке и решил включить музыку. Рука, обвитая ярко-детскими браслетами, остановила его. Дазай покачал головой на его беззвучный вопрос: — Давай посидим в тишине. — Хорошо, — Чуя с удивлением убрал руку. — Здесь так хорошо, — Дазай с улыбкой выдохнул и примостился около окна. — Только бесконечная пустыня, ты и я. — И еще твои глупые сувениры. — Эй, они не глупые! — возмутился парень. — Вот увидишь, когда я запульну в тебя этой фиолетовой коровой, тебе так не покажется. — О чем они думали, когда делали ее, — Чуя закатил глаза, когда Осаму вытащил из кармана пучеглазую корову ядерного фиолетового цвета, а после недолгого молчания неловко спросил.— Тебе понравилось? — Спрашиваешь, — Дазай мигнул насмешливым огнем и вдруг нежно посмотрел на него. — спасибо. — Ну, это не меня надо благодарить, — щеки Чуи порозовели. — Все равно ты пригласил меня, а не кого-то другого. — Я хотел пригласить именно тебя. В салоне зависло молчание. Чуя старался не смотреть на нежные глаза Дазая, отливавшие темным шоколадом. — Чуя, я… — он приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, но осекся, смутившись. Его длинные пальцы задрожали. Он дернулся, а потом вернул привычную улыбку, спрятав волнение, — какое выступление тебе больше понравилось? Чуя с разочарованием выдохнул. Он ожидал другого. Разумом парень понимал, что предложение не то что руки и сердца, а простого «давай встречаться» — крайне маловероятно. Сколько бы Дазай не пыжился, как петух перед курицей, он такой же смущенный трус, как и Чуя. Они ходят вокруг и около, вместо того, что бы признать свои чувства и вести себя по-взрослому. Чуя понимал это. Но сердцу не прикажешь остановиться так бешено биться и ожидать самого невероятного. Возможно, он выглядел слишком разочарованным со спущенными бровями и подрагивающими ресницами или просто долго не отвечал, потому что Давай вздохнул и развернулся к окну. Что он там пытался увидеть, за кромешной тьмой, в бесконечной пустыне, оставалось секретом для Чуи. — Ты любишь звезды? — Что? — Чуя поперхнулся от неожиданности. — Это единственное, что тебя интересует сейчас? Дазай пожал плечами. Накахара сильнее сжал руль и вгляделся в полосу дороги, освещаемую фарами. «Лишь бы не разбить машину, лишь бы не разбить машину, » — билось у него в голове. — «Не думай о Дазае, думай о дороге, дороге…» — Говорят, за городом звезды сияют ярче, — парень пропустил мимо ушей вопросы. — Не хочешь проверить? — Прямо сейчас? Чуя все-таки посмотрел на шатена и тут же пожалел об этом. Он сиял усталой, но счастливой улыбкой, прикрывая глаза и тормоша запутавшиеся волосы. Да, парень поднимал лишь уголки губ: не было ни ослепительного ряда зубов, ни широкой гримасы, ни бешеного позитива в глазах. Но Чуе хватало и этого. Через такие мелочи проскальзывало настоящее счастье: глухая ночь, ледяной ветер, спутанные волосы и искрящиеся глаза. Он бы хотел собирать их на протяжение всей жизни. Как раритетные фантики и хранить далеко, под пыльным фотоальбомом, вдали от чужих глаз. Потом под старость достать, сидя в кресло-качалке, и с улыбкой понимать, что жизнь растратил не зря. — А давай, — с невиданной решимостью улыбается Накахара и резко тормозит на обочине дороги. Лицо Дазая до комического вида вытягивается. Чуя прыскает и первым вылезает из машины. Ветер, мельком ласкавший его уши из тонкой створки, обдал холодным вихрем. Чуя, поднимая грудную клетку, вдохнул так, что разом наполнил лёгкие. Они проехали довольно много, поэтому затекшая спина отдалась ноющей болью. Чуя затряс руками и корпусом туда-сюда, впуская в полную кофту еще больше мерзлого воздуха. Позвонки мигом покрылись мурашками под хлопок двери — Дазай выглянул из другой стороны машины. — Холодно, — изрек он, оглядывая наконец причину, из-за которой они вышли. Чуя тоже последовал его примеру. Он опрокинул голову. И задохнулся от нахлынувшего ветра. Или от чувства восхищения, вспорхнувшего с самых кончиков пальцев. Ему казалось, что он пошатнется от безмолвной силы природы, от ее необыкновенного величия и в то же время обыденности. Звездный купол мерцал, качаясь из стороны в сторону, но оставаясь на месте. И не поверишь, что эти маленькие, легкие точки, словно неопрятные кляксы на пожелтевшей бумаги, создающие неповторимую абстракцию, всего лишь пустой цвет давно умерших планет. И ведь они тоже когда-то умрут. Но будут ли также светить после смерти? Дазай схватил его за руку. Ошарашенный Чуя, с восторженным блеском в глазах, повернулся к нему и без слов понял, что он чувствует тоже самое. Его губы затряслись в попытках что-то сказать, но Осаму приложил к палец и прошептал: — Ничего не говори. Так они и стояли. Дикий ветер завывал с крупинками песка, иномарка безмолвно мигала фарами в полной темноте, ожидая обнаглевших пассажиров, иногда проезжали фуры и с недовольством сигналили им, а двое парней, прижавшись друг к другу, игнорировали их. Единственное, что их волновало — звезды, чужая рука и собственное сердце, никак не унимающееся. Первым остыл Чуя, когда заметил, как дрожит Дазай. Он его чуть подтолкнул и нахмурился. — Полезай в машину, ты замерз. Шаловливый взгляд парня говорил, что никуда он не полезет. Дазай слабой, но горой стоял перед Накахарой, собираясь и его не пропускать. Чуя слабо ударил его в локоть, но шатен перехватил пальцы, вновь переплетая их. — У меня есть идея, — заблестела хитринка в глазах парня. — В машине же есть, что есть постелить? — Что ты собрался делать? — Чуя застыл, с опаской смотря на друга. — Сможешь забраться на крышу? Дазай уже рылся в багажнике. Рыжий завыл, хватаясь за щеки и подскочил к нему. — Ты что! Есано прихлопнет меня за малюсенькую царапину! А вдруг не выдержит? Мы же не маленькие дети. Дазай наморщился и махнул рукой. Другой он вытащил два плотных пледа и вручил один Чуе. Тот все еще стоял с вытянувшимся лицом и надеялся, что Осаму так шутит. — Как она может не выдержать? — парень закатил глаза. — Я такое сто раз вытворял, когда и маленьким был, и в старшей школе. Однажды даже заснул. — ЧТО, — Чуя поперхнулся от смеха, но встретив серьезные глаза шатена, засмеялся еще сильнее. — КАК?! — Так получилось, — парень немного покраснел. — Перестарались с текилой. То есть я перестарался и сказал, что пойду домой. В итоге залез на машину друга и благополучно заснул до утра. А потом сотни фоток и флотилия нарисованных членов на лице! Чуя, весь красный и задыхающийся, кряхтел на обочине и пытался не умереть. Дазай, в конец раздосадованный, чесал нос и раздраженно пыхтел: — Да хватит смеяться! Не так уж и смешно. Наоборот, меня жалеть надо! — Ой, бедненький, перепил текилы. Ой ой ой, принесите ему анальгина и стакан воды, не видите, он не может встать с крыши! Чуя зашелся во втором приступе неостановимого смеха-кряхтения-стона, пока Дазай, оскорбленный и красный, больше не дожидаясь глупого рыжика, в два счета залез на крышу. Накахара, временный хозяин машины, замер, а потом пустыня озарилась испуганным визгом. — Ты чооооооо, — он мигом встает и прыгает на месте от страха. — слезай! — Нет, — Дазай показывает ему язык и отворачивается. — Я тебе избью! Спускайся! — А ты меня достань, — гадливо хиихикает шатен. Не собираясь больше слушать рыжика, он раскладывает плед по всей крыше и падает на собственные руки. Чуя скрипит и, подпрыгнув от злости, закидывает плед на крышу. Дазай радостно укрывается им, пока Накахара пытается залезть на крышу. Как у этой… долговязой скумбрии! получилось так легко залезть? И ведь ничего не задел! Он так не сможет… — Как ты залез? Шатен награждает Чую насмешливой, самолюбивой ухмылкой, так и говорящей: «А ты попроси получше и с любовью, может быть я расскажу», как срывается на чих. — Будь здоров, — рефлекторно говорит Чуя, а потом одаривает друга злобным криком.— Живо спускайся, ты заболеешь! Наверняка лежишь там и мерзнешь. — Я просто хочу посмотреть на звезды, — лепечет маленьким ребёнком Дазай.— Хоть пять минуток, ради меняяя~ Чуя сдается. Он старается забраться, как Дазай, но у него не получается. Наконец-то до мозга доходит, что можно залезть через капот. Кое-как, кряхтя и пыхтя, Чуя залезает на крышу. На лобовом стекле остается смачный след кроссовка. Дазай с хихиканием подхватывает его за локотки и прижимает к себе. — Тепло, — шепчет он куда-то в рыжие волосы и невольно вдыхает запах парфюма, затерявшегося среди ветров пустыни. — И красиво, — добавляет Чуя, поднимая глаза. Звезды никуда не делись, а, казалось, стали еще ярче, еще невозможнее. Словно какой-то растерянный волшебник обронил фантики от конфет, а ветер и дожди покромсали их по небу. Парень вытягивает руку, со слепой надеждой пытаясь дотянуться до них. Все же на крыше, под толстыми следами и теплым, копошащимся человечком рядом, было лучше. Можно лежать, раскинувшись той же звездочкой, схватить ближнего за руку и зарыться в плед. Он из всего этого решает обнять Дазая. Тот дрожит, покрывшись мурашками, и Чуя хмурится. Парень бьет его по лбу и восклицает: — Да ты совсем замерз! Пошли зайдем, еще заболеешь. — Тьфу, тьфу, не накаркай, — шутит Дазай и трясет головой. — Не хочу никуда. — Тогда я насильно засуну тебя в блядскую машину! Чуя рывком хватается за туловище парня и пытается поднять его, на что Дазай заливается смехом и тянется назад. Накахара тужится, покрываясь красными пятнами, и шумно дышит через нос. Осаму не поддается и выворачивается, пищит и трясется, как капризный маленький ребенок, которого кормят брокколи. — И-идем, — пыхтит упрямо Чуя, каким-то образом оказываясь под грудами пледов. Где-то рядом смеется Дазай. Накахара выскакивает из одеяльного плена и походит на красную, натужившуюся птичку. Вот-вот клюнет больно в нос и улетит, подальше от глупого парнишки. Осаму из-за этого вида смеется еще сильнее. Он хрюкает от удовольствия, пока Чуя таращит на него озлобленные глаза и открывает-закрывает рот. — Ч-что? — не выдерживая, выкрикивает он. Дазай не отвечает и тянет парня ближе. Тот, не ожидая этого, охает и валится ему прямо на грудь. И застывает. Осаму оказывается непозволительно близко. Он слышит его размеренное дыхание, разрываемое насмешливым смешком, видит блеск лисьих глаз, даже различает потрескавшиеся губы. Те заходятся в кривой улыбке, но парень различает в них волнение. Чуя смотрит прямо в глаза и, кажется, забывает, как дышать. Сердце заходится в паническом наслаждении. Оно щемит, кричит, разрывается бешеными стуками и падает во впадину всех существующих чувств. Радость, волнение, любовь, испуг… Дазай с дрожью в руках проводит по его напряженной спине и облизывает губы. Он тоже смотрит, не отрываясь, и Чуя не знает, что делать. Парень надрывно выдыхает и, зажмуриваясь, тянется вперед. Нос щекочет чужое дыхание, Чуя ловит чужими губами спертый, нагретый воздух между ними и наконец накрывает их своими. Они замирают в волнении. Их воздушный, целомудренный поцелуй без спешки перерастает в осторожные объятия, подрагивание плеч и покрасневшие щеки. Чуя тянется к чужим губам сильнее, чуть сминая и чувствуя, как живот скручивается. Кончики пальцев потряхивает от непонятной легкости так, что он обхватывает широкие плечи Дазая сильнее. Тот откидывается и обнимает Накахару до боли в боках. Чуя чуть хрипит в поцелуе и улыбается. Первым отрывается Дазай. Они смотрят друг на друга, неслышно дыша, и вдруг срываются на тихий смех. Чуя откидывается на плечо шатена и прячет счастливое лицо в складках толстовки. Он слышит, как быстро стучит чужое сердце, и от этого Накахаре хочется кричать, пока от голоса не останется один хрип. Осаму продолжает дрожать, раскрасневшись и горя лихорадочным блеском. — Боже… — только и хрипит он, закрывая горящее лицо руками. Не самый подходящий момент, чтобы вспоминать Бога, думает Чуя. Он сжимается в парня сильнее, словно Дазай сейчас убежит, и не может поверить, что случилось. ОН ПОЦЕЛОВАЛ ДАЗАЯ. ОН ПОЦЕЛОВАЛ ЕГО. САМ. ПОЦЕЛОВАЛ. Пока мозг находился в полной отключке, а эйфория пребывала снова и снова, Осаму чуть успокоился. Его глаза продолжали блестеть, и он в горячем порыве прихватил Чую за подбородок и опять поцеловал. Парень от неожиданности что-то простонал и тут же закрыл глаза, растворяясь в чужих губах. Неуверенность отступает — поцелуй углубляется, превращаясь в глубокий, насыщенный, с влажными звуками и упрямым усердством с двух сторон. Пледы сминаются, уходят куда-то подальше, и парни совершенно забывают о холоде. Ветер забирается им в толстовки, пока они теряются в страстном поцелуе. — Ай, — Чуя жмурится, когда Дазай прокусывает ему губу. — Прости, — распахивает он глаза в неделанном испуге, и Накахара ласково смеется. Он гладит его по щеке, скользя по линии челюсти, и дарит невесомый поцелуй около губ. Потом целует в кончик холодного носа, и Дазай смешно морщится. Он улыбается, чуть подрагивая уголками губ, пока Чуя осыпает его лицо мимолетными поцелуями: нос, щека, другая щека, лоб, часть шеи. Накахара повторяет круг, покрывая все неторопливыми поцелуями. Осаму задыхается от нежности. Его тело дрожит, а руки не могут подняться. Дазай боится, что заплачет. Он смаргивает влагу в глазах, когда Чуя привстает, чтобы посмотреть на него. И в этом сморщенном, усталом взгляде столько любви и тепла, что сердце заходится в исступлении и останавливается, и так по бесконечному кругу. Он хочет без конца говорить и плакать, признаваться в любви и обнимать Чую, но выходит лишь один невыразительный плач. — Я…я, ты мне так нравишься, — вырывается у него, и он больше не сдерживает слез. Чуя хлопает глазами, замирает, а потом расплывается в теплой улыбке. Он проходится по непослушным волосам, целует в макушку и тихо отвечает: — Ты мне тоже нравишься. Очень- очень. Дазай заглядывает ему в глаза. Из-за непрошеных слез все рябит, кроме счастливого и искреннего взгляда парня. Шатен быстро растирает остатки своей слабости и шмыгает. — Дазай? — мягко тянет Чуя, притрагиваясь к его волосам. — М? — только и выходит из него. — Пошли в машину. — …пошли.