Мой Рагнарёк

На губах твоих пляшет дождь, мое злое дитя воров. Ночь, в камине трещат дрова, на столе непочатый ром. Пол дощатый — моя кровать, волкодавом рокочет гром. Ты сидишь у окна, чистишь нож, усмехаешься дико: ''плевать, Если ты так бездарно умрешь, кто же будет меня целовать? '' Дьявол свищет и кличет слуг, баньши воют у наших стен. Я рисую неровный круг, алым из перерезанных вен. Что не вечер, то смертный бой, что не город, то стая псов. Ты устало трясешь головой: ''ну, колдун, отпирай засов. Тех, что слева — дарю тебе. Те, что справа — добыча моя. Я устрою старушке Судьбе, пир, какого не знала Земля.'' Черти скалятся, смотрят зло, не ступают через порог, ''Наколдуй, чтобы мне повезло, мой смурной чародейский бог''. Ты и сам — будто не человек, дикий зверь в эйфории битв. Из-под полуприкрытых век, я смотрю, как в груди горит, Твое сердце живым огнем, твой клинок окровавлен и наг, Ночь затихнет, оставив вдвоем, нас с тобой, мой последний враг. Я умею играть в слова, из воздушных масс делать вихрь, Ты — умеешь легко убивать, не делить на чужих и своих. Мы когда-то столкнулись с тобой, на дороге, ведущей в ад, И с поры той, ты мой конвой, мой хранитель и мой солдат. Ты так честно и складно врешь на всех земных языках: ''Если ты когда-то умрешь, то умрешь на моих руках''. Я так честно и складно вру, забывая свои грехи, Если я когда-то умру, то умру от твоей руки.

      На удивление не было ни наручников, ни стражей. Ивар спокойно вышел с Софи из здания и вёл её по небольшим улочкам. Он шел рядом, иногда касаясь плечом. Софи впервые видела Копенгаген, хоть присутствие Ивара и делало эту прогулку странной. Она то и дело оглядывалась, рассматривая уютные дома, расположенные на маленьких улочках, в незнакомом, чужом стиле. В этом районе, очевидно, многое сохранилось со времен до катастрофы, и всё это вызывало в Гои любопытство.       Остановившись перед непримечательным строением в три этажа, Рагнарссон кивнул Софи на дверь.       — Знаешь, что это? — наконец произнес он.       — Откуда мне знать? — Софи пожала плечами.— Еще одна тюрьма, место для особо жестоких пыток? — Она язвила, но понимала, что перед ней нечто иное — небольшое здание совсем не походило на тюрьму.       — Точно глупая. — Ивар покачал головой. — Заходи. Только спрячь получше волосы. Если увидят, тут же сдерут с кожей. — Пожав плечами он добавил: — Ты ведь так представляешь мою страну и законы?       Рука Софи дернулась было к капюшону куртки, но она подавила порыв.       — И такие слухи тоже ходят о вас, язычниках, — произнесла она в ответ с такой неопределенной интонацией, что невозможно было определить, шутит Софи или же говорит всерьез. Переступив порог, она внезапно поняла, где находится. Вернее, почти поняла. Белые стены, большие окна, широкий стол, разделяющий холл на две зоны, и молодая женщина за ним — в Новом Риме так выглядели больницы, но пациенты этого места все были примерно одного возраста — пожилые люди — и больными не выглядели. По крайней мере те, кто проходил мимо холла. — Что это за место? — спросила София, обернувшись к Ивару, но он, кажется, не собирался ничего объяснять ей.       — Здравствуй, Хельга, — обратился Рагнарссон к женщине, тут же поднявшейся с места и опустившей голову в знак приветствия и уважения. — Оставь. — Ивар отмахнулся с легкой улыбкой. Жесткий и в чем-то агрессивный конунг вдруг изменил себе, выказав мягкость. — Вчерашних прибывших разместили как обычно? — Хельга быстро закивала, широко улыбаясь при этом. — Я хочу проверить столовую. Идём, — обратился он уже к Софи, направляясь к неприметной двери.       Ивар так и не удосужился ответить на вопрос, и Софи оставалось лишь следовать за ним, озираясь по сторонам. Впрочем, она уже поняла, что это за место — что-то вроде приюта для пожилых людей, которым, наверное, некуда больше пойти. В её родной стране ничего подобного не было — только дома терпимости*, ведь они приносили куда больше дохода.       Вскоре очередная дверь распахнулась, представляя взору большой зал с рядом столов. Девушки в белом сновали между ними и с теплом помогали пожилым людям принимать пищу. Окинув помещение, Ивар указал пальцем на ближайший к ним стол. За ним сидела та самая старушка, потерявшая сына и молившая простить долг. Только сейчас её было трудно узнать в чистой одежде, с небольшим, но румянцем на щеках. Теперь почти ничего не выдавало в ней нуждающегося, умирающего в бедности человека.       — Хорошо. Сдаюсь, — произнесла Софи не выдохе, чувствуя, как ускорилось сердцебиение. — Но почему её выгоняли из дома, и почему она приходила к тебе?       — Неужели засомневалась? — Ивар прижался спиной к стене. Блеск в глазах и дёрнувшийся уголок губ могли с лёгкости сойти за удовлетворение от выигрыша. — Я же говорил, что не всё так просто, как тебе кажется. И я действительно справедлив. Но ты веришь лишь тому, что видишь. Поэтому мы здесь. — Поправив кинжал, он продолжил, не дожидаясь комментариев Софии. Ивар и без того знал, что впечатлил её: — Она покрывала своего сына-лодыря. В то время, когда каждый житель Дании обязан трудиться и приносить пользу стране, он торчал дома и тратил выручку матери в борделях и трактирах. Когда ему вынесли предупреждение, мать вновь позволила Сивру торчать дома. В итоге его всё же отправили отдать долг родине — защищать границу. При попытке сбежать к врагу Сивра убили. Хозяйство старуха вести уже не могла, а новых способных здоровых граждан в моей стране слишком много. Поэтому я велел зачислить её имущество в казну. Дом её достался семье кузнеца, ждущей уже пятого ребёнка. А ей теперь начисляется в месяц три золотых монеты, из казны оплачивается питание и проживание здесь. Так скажи, я всё еще зверь? Безумец, лишающий крова стариков? — В глазах Рагнарссона вспыхнул на секунду огонь. — Да их тут кормят, могу поспорить, лучше, чем тебя в твоем Новом Риме.       — Я ошиблась, — тихо ответила София. — Я рада, что ошиблась. — Честность за честность. Хлёсткие слова Ивара звенели в ушах, а упоминание её страны подействовало как пощечина. — Ты прав: я ничего не знаю про Скандинавию. — В глазах предательски защипало, и Софи поспешила отвернуться. Почему христианская страна, так гордившаяся тем, что даже после катастрофы сохранила веру, оставляла своих стариков умирать на улице, а язычники — дикари, известные жестокими пытками, — создали подобное место. Может, они и правы, принося кровавые жертвы давно забытым богам. Потому что тот бог, почитать которого учили саму Софию, давно их забыл.       Указательным пальцем Ивар небрежно приподнял лицо Софи за подбородок и наклонил голову. Их будто никто и не замечал — обычные люди, зашедшие в самый обычный дом дожития.       — У вас такого нет, верно? Или же в твоей стране всё куда хуже, чем я себе представлял? — Бескостный спросил это настолько легко, не вызвав ни единого подозрения или вопроса. Он явно искренне хотел узнать больше про родину Софии.       — Чудесный Новый Рим, страна ласкового солнца и теплого моря… — Софи почти пропела, и звучало бы красиво, не искажай мелодичный голос нотки презрения. — Эта страна давно сгнила в собственном грехе. Инфанта Мария заперлась в Ватикане, дрожа от страха, а её вассалы творят, что хотят, и никто им не указ.       — Это же вы… Вы пели тогда. Я вас узнала, — прощебетала молоденькая сотрудница, но тут же откашлялась и опустила голову, поймав жесткий взгляд конунга, явно собиравшегося что-то спросить. — Прошу меня простить. Я лишь хотела…       — Можешь спрашивать, — холодно бросил Ивар и отвернулся. Девушка захлопала удивленно глазами, застыв на месте, будто пригвождённая одним взглядом. И впрямь: Ивар Бескостный умел вселять страх в свой же народ. Но в то же время этот же народ испытывал уважение и даже любовь к своему правителю. Ведь ни единой попытки восстания так и не было зафиксировано в Дании. И Ивар крайне гордился этим. Все это знали. Но сейчас Ивар продемонстрировал недюжую выдержку, будучи прерванным на полуслове.       — Да, это я пела в трактире. — София улыбнулась, а слёз как не бывало. Она уже знала, о чём попросит датчанка, и знала, что не сможет отказать. Бросив на Ивара поспешный взгляд, Софи к огромному удивлению не увидела возражений, и тогда, присев за пустой столик, слушая призывы девушки ко вниманию, Гои дождалась наступления тишины и запела. Мелодичный голос лился будто из самого сердца, из глубин её души. Песня, что выбрала Софи, совсем не походила на готически мрачное исполнение перед Иваром и его Советом. Гои пела чудесную добрую песню об уютном доме в прекрасном уголке мира, согревая всё вокруг своим теплом. Она так искренне пела о том, что ей самой было незнакомо, задевая струны чужих душ.       Ивар всё также смотрел в окно, даже не пошевелившись. Он внимательно вслушивался в каждое слово песни. Представлял, какой бы мир мог создать сам. Голос Софии стих, и наступила тишина, которую никто не решался нарушить. Рагнарссон упустил момент, когда Софи вновь оказалась рядом. Она чуть было не заметила его секундную слабину, его растерянность.       — Время вышло. Пора возвращаться. — Голос вновь наполнился холодом, и Ивар подтолкнул Софи к выходу.

***

      Время в четырёх стенах её маленькой темной комнаты текло так медленно, что казалось, оно и вовсе застряло на месте. Если бы не закаты и рассветы, которые Софи считала, совсем потерялась бы во времени.       После их с Иваром странной показательной прогулки в приют для пожилых людей, Бескостный словно забыл о ней, и Софи не знала, радоваться или пугаться. Она пыталась найти логику в поведении конунга Дании, но выходило не очень. Он так хотел доказать Софи, что она ошиблась… Почему?       Но больше всего Софи волновало, как же ей покинуть дом конунга. Пока что выбраться не удалось даже из комнаты. Софи до ужаса боялась за брата, но успокаивала себя: дурные вести быстро расходятся, случись что с Дэро, она уже знала бы, Ивар непременно с ней бы таким поделился.       Софи чувствовала, что он — ключ к её свободе, нужно только понять его, но проще было разгадать каменную стену.       Погрузившись в дела страны, Ивар и впрямь забыл о своей пленнице на какое-то время. Лишь вернувшись к планам расширения территории, он велел заставить Софи учить законы его страны. Ивар понимал, что должен так или иначе раскрыться Софии, чтобы получить хоть крупицы информации о Новом Риме.       Когда снова отворилась дверь, Софи ожидала увидеть стража с едой или самого Ивара, но мужчина, вошедший в комнату, оказался ей не знаком. Софи вскочила с кровати, готовясь к худшему, мысленно прикидывая, насколько сможет дать ему отпор — он выглядел внушительно, не смотря на свой возраст, — но тот жестом пододвинул к себе стул — поднял так легко, словно мебель ничего не весила, и уселся по-ковбойски, сложив руки на спинке. Софи заметила браслет, похожий на тот, что носил Ивар. Мужчина тоже был викингом.       — Меня зовут Флоки. По просьбе Ивара я буду учить тебя законам и обычаям Скандинавии. — София не ответила, но Флоки её ответ не требовался. — Много лет назад, когда наш мир ещё не оправился от последствий катастрофы, Скандинавия представляла собой кучку городов, сохранившихся в разной степени… — викинг рассказывал Софии о Рагнаре Лодброке, объединившем северные земли, о том, как много он сделал и достиг, но не всё из услышанного было ей не знакомо: легенды о знаменитом викинге доносились даже до Нового Рима. А еще Софи поняла, что Флоки тепло любил и бесконечно уважал Рагнара. Видимо, поэтому он так близок с его младшим сыном.       — Ивар показал мне дом дожития. — София воспользовалась паузой в рассказе. — Зачем? Для чего ему нужно, чтобы я увидела это, учила ваши законы? Почему я всё ещё сижу здесь?       — Ты задаёшь слишком много вопросов, и всё не то, — усмехнулся Флоки, но как-то по-доброму. Он не желал ей зла. — Ивар не плохой человек.       — Я знаю. Будь он таким, не дал бы кров над головой тем, кто в этом нуждался. Я видела много плохих людей в Новом Риме. Но они не пугали меня так, как он. — Слова слетели с языка против воли. Софи не желала быть столь откровенной, но уже было поздно. Флоки окинул её задумчивым взглядом, а потом вышел из комнаты, ни слова не говоря.       Он вернулся на следующий день, и через день… Он приносил Софии книги, и она проглатывала одну за другой, спасаясь от давящих стен, и слушала рассказы викинга, открыв рот, потому что иначе не выходило. Флоки много рассказывал про страну, про Рагнара и их дружбу, но никогда не говорил об Иваре, а стоило ей самой что-то сказать или спросить, тут же переводил тему, и вскоре Софи перестала задавать вопросы о конунге. Флоки скрашивал её одиночество, а разговоры с ним приносили удовольствие, и старый викинг, кажется, это знал.

***

      Получив от Флоки достаточно информации о Софи, Ивар наконец сам вошел в её комнату и уверенно уселся на кровати. Обычная жутковатая улыбка на его лице как всегда не говорила ни о чем.       — Смотрю, беседы с Флоки пошли на пользу. Что ж, я ненадолго. Хотел лишь рассказать одну историю. — Ивар нахмурился и посмотрел внимательно в сторону Софи, но будто сквозь неё. Гои тут же отложила одну из книг Флоки и отошла, увеличив дистанцию между ними. — Один торговец постоянно обманывал покупателей. На него поступало множество жалоб. Он менял товар на более старый, клал меньше нужного и обсчитывал. И вот в один момент его лавку сожгли. Вместе со всеми запасами. Я велел найти поджигателя и повесить. Согласен, слишком просто. — Голубые глаза блеснули безумным холодом, а губы дрогнули в кривой усмешке. Легко было заметить, что любое упоминание совершённых казней, насилия приносило Ивару больное удовольствие. — Торговцу возместили ущерб. Он дальше ведёт дело так, как считает нужным. Но больше не обманывает. Не смеет. Потому как теперь он отчисляет сумму с продаж в казну. И каждый торговец делает также, чтобы хоть как-то быть уверенным, что в случае поджога не останется с пеплом в руках. Понимаешь, почему я игнорировал все жалобы на торговца? — Теперь Ивар смотрел точно в глаза Софи.       — Потому что он понял бы только один язык — силу. И потому что уважение и повиновение для него рождается через страх. — Софи не отвела взгляда, наоборот, словно под гипнозом голубых глаз, она подалась вперёд. Она внезапно поняла, что может отыскать свой путь к свободе, но придётся рискнуть, поставить на кон всё, что у неё было. А было у Софи совсем немного — только её жизнь.       — Зависимость. Он понял, что нуждается в государстве. А я лишь действовал через его жадность и страх. Он также, как и ты, должен был прочувствовать всё на собственной шкуре. Ты говорила, что правители Нового Рима жалкие и трусы. Скажи, разве они способны запросто пройти по улицам собственной страны? — Поднявшись с кровати, Рагнарссон подошёл к Софи, не прервав зрительный контакт ни на секунду. Он, словно рысь, медленно выхаживал вокруг своей уже пойманной жертвы. — А я могу. Я привел тебе лишь два примера. И могу поклясться, что ты бы также злилась, как и со старухой, когда видела бы толпы обиженных торговцем покупателей. Я прав? Ты видишь лишь то, что под твоим носом. Скажи, ведь твой Новый Рим, — в его устах это название даже звучало с насмешкой, — он и защитить своих подданных не сможет — спёкся.       София не отшатнулась, ни на шаг не двинулась с места. Она посмотрела в ледяные глаза Ивара и впервые осознала, что не испытывала страха. И вдруг рассмеялась ему в лицо; смех зазвучал как звонкий колокольчик, но так же неожиданно затих.        — Не старайся. Ты ничего не знаешь обо мне и Новом Риме. — Софи не позволила ему перебить себя, приложив палец к его мягким губам, даже не заметив как напряглось до предела его тело от столь внезапного касания. Ирония его слов вдруг сделала её дерзкой. — Никогда Инфанта Нового Рима не пройдёт по своим улицам без стены охраны. Да, этот мир спёкся и прогнил насквозь. Вот только всё это не имеет ни малейшего отношения к тому, что ты сделал меня своей пленницей и так яростно доказываешь мою неправоту… Что же толкает тебя на это? — Софи шагнула вперед, оказавшись совсем близко к Ивару, её прохладные пальцы всё ещё касались его губ; она смотрела прямо ему в глаза — прямая и несгибаемая, как стальная мачта во время шторма.       Боль обожгла запястья Софи. Ивар сжал их с такой силой, будто и впрямь хотел сломать. Лишь бы она перестала существовать. Но его голос не дрогнул, как если бы он продолжил говорить о завтраке или погоде:       — Вы ненавидите своё правительство, презираете другие страны и не принимаете себя. Я считаю таких людей жалкими и слабыми. Роль слабых — не мешать более сильным. Поэтому ты на своём месте. — Ивар брезгливо поморщился. Ещё ни один человек не позволял в его присутствии таких вольностей. Софи наотрез отказывалась принимать устои Скандинавии, хотя при точечном изложении не могла ничего возразить. Она понимала его. Но всё ещё считала зверем, тем, кто пленил. Зачем он вообще тратил на обычную певичку столько времени? День в пыточной, и её голосок спел бы обо всём, что необходимо. Но Рагнарссон жаждал заполучить именно преданность Софи. Она казалась неплохим оружием в возможной войне. Он никогда не ошибался в людях, владеющих информацией.       — Я всего лишь чужестранка, бродячая певичка без дома и рода. — Софи было больно, но уголки её губ дрогнули, однако, улыбка не тронула зелёные глаза. — Которая увидела, как страж выкидывает вещи пожилой женщины на улицу, и не смогла пройти мимо. Если бы не этот случай, ты бы не узнал о моём существовании, а я продолжила бы свой путь. Ты говоришь, что я слабая и моё место здесь? Пусть так, но я увидела жестокость и не смогла пройти мимо. Никогда не могла. И там, в Новом Риме, были люди, которые нашли в себе силы бороться. Они боролись. А потом их предали и убили. Почти всех. Поэтому да, я ненавижу ту страну. — Её голос вдруг стал надломленным, а потом дрогнул и оборвался. Никогда не стереть из памяти ту страшную картину… Софи вздрогнула и только железная хватка викинга удержала её.       Лицо Ивара скривилось в усмешке. Он откинул от себя руки Софи. Больше она ничего не могла ему дать. Да и этого было вполне достаточно — народ в Новом Риме недоволен правлением. Все восстания гасили на корню. Но без поддержки народа Новый Рим не выстоит. Не произнеся ни слова, Ивар вышел из комнаты. Следовало найти Флоке и организовать встречу с Уббе. Теперь у Ивара было, что предложить брату.       Как только встреча с Уббе была наконец согласована, Ивар расположился в главном зале. Он опустил голову на кулак и задумался: в Софи больше не было нужды, ведь она даже не пыталась изменить своё мнение о методах Ивара, а всю информацию о Новом Риме он уже получил. Или же нет? Она знала что-то еще о предотвращенном восстании? Как только Софи предстала перед ним в центре зала, Ивар молча осмотрел её, не выражая ни единой эмоции, и равнодушно произнес:       — Выбери свою любимую песню. Сегодня она станет для тебя последней. Не прогадай. — Рука Ивара непроизвольно легла на клинок.       Так странно, но Софи не ощущала дыхания смерти. Она взглянула на рукоять кинжала, а потом подняла глаза и встретилась с Иваром взглядом. Ещё в комнате страж Бескостного бросил к ногам Музиоль красивое платье, расшитое камнями, но Софи сорвала их все и осталась лишь белая ткань, так похожая на погребальный саван. Она распустила золотистые волосы и те тяжелой копной лежали на тонких плечах. Никогда ещё Софи не выглядела такой хрупкой и уязвимой, такой беззащитной. Она не хотела умирать.       — На губах твоих пляшет дождь, моё злое дитя воров. — Голос дрожал, как и сама Софи, но это совсем не портило песню, наоборот, делало ещё более естественной, искренней — будто она своими руками вспорола грудную клетку и распахнула душу. Софи не хотела умирать. Но пела как в последний раз. — Ночь, в камине трещат дрова, на столе непочатый ром…

…Пол дощатый — моя кровать, волкодавом рокочет гром. Ты сидишь у окна, чистишь нож, усмехаешься дико: ''плевать, Если ты так бездарно умрешь, кто же будет меня целовать? '' Дьявол свищет и кличет слуг, банши воют у наших стен. Я рисую неровный круг, алым из перерезанных вен. Что не вечер, то смертный бой, что не город, то стая псов…

      Вдруг раздался резкий звук — грохот высоких дверей. Песня Софи оборвалась, и та обернулась назад. По залу широким шагом шёл высокий широкоплечий мужчина, облаченный в медвежью шкуру — София могла бы поклясться, настоящую — снятую со зверя, побежденного его же руками. Она видела его лишь на рисунках, что показывал Флоки, но сразу узнала.       Бьёрн Рагнарссон, за свою неуязвимость перед оружием врага прозванный Железнобоким, остановился перед своим младшим братом неподалеку от Софи, но он едва ли удостоил её взглядом — певичка, что развлекала Ивара, не стоила внимания. Он появился в зале с парой своих людей за спиной, когда как личная охрана Ивара возникла с двух сторон от его трона будто из-под земли. Младший брат напрягся, но не выдал себя — от Софи не укрылось, как на мгновение сжалась на рукоятке кинжала ладонь Ивара, но он даже не сменил позы.       — Ивар, мой дорогой брат. — Даже голос старшего сына Рагнара Лодброка звучал внушительно. Бьёрн не заставлял дрожать от страха (хотя наверняка мог, если бы захотел), но весь его вид внушал угрозу.       — Я тоже рад тебя видеть, Бьёрн. — Лицо Ивара не дрогнуло, хотя его слова сталью отозвались от стен. — Не слышал, что ты прибыл. Поэтому не могу достойно встретить. — И вновь кривая улыбка. Казалось, эта встреча братьев ни одному из них не несла семейного счастья.       — А вот до меня долетели кое-какие слухи о том, что ты тайно готовишься к переговорам с Уббе. Как всегда, действуешь за спиной, Ивар, исподтишка. — Софи расслышала насмешку в голосе старшего Рагнарссона. Перед ней были два брата, но встретились они, будто враги — напряжение звенело в воздухе. — Мой младший брат, ты ничуть не изменился: каким слабаком был, таким и остался.       Про Софию все забыли, а она слушала, затаив дыхание — того, о чем говорил сейчас конунг шведов, не писали ни в одной книге, а она… Кажется, она нашла ключ. Семья — Дэро — её защита и опора, двигавшая вперёд, придававшая силы. А Ивар — при живых братьях он был один.       — Я всегда действую открыто. — Ивар резко поднялся. Его взгляд исподлобья мог бы испепелить любого противника. Пусть он явно и уступал физически Бьёрну, но смелости и готовности биться за свою правду занимать не приходилось. — В отличие от тебя — прибыть тайно, чтобы упрекнуть меня за разговоры с собственным братом? — Ноздри Ивара расширились, а руки были готовы выхватить из петлицы излюбленное оружие — топор.       — Мы оба знаем, что это не так, брат. — Бьёрн смерил его тяжелым взглядом. — Прежде чем что-то предпринять, подумай хорошенько, насколько ты готов к такому шагу. Твоей матери здесь больше нет, чтобы защитить тебя. Тебе больше не спрятаться за её юбку. — Софи уже забыла про Бьёрна — она смотрела только на Ивара. Эти слова слишком походили на вызов, запрещенный приём.       Он не раз говорил ей про злость, не понимая, что её вела жалость. Он просто не знал этого чувства и проецировал то, что хорошо знакомо ему самому. Теперь Софи знала, что нашла ключ. Правда, было уже слишком поздно.       Одного легкого движения руки хватило Ивару, чтобы стражи, сделав шаг вперёд, подняли свои оружия. Челюсти Ивара стиснулись до скрежета зубов. Он уставился на незваного брата. Лишь сам Бескостный знал, каких сил стоило не попытаться перерубить шею Бьёрну. Сдвинутые брови и гнев сменялись периодически ужасающей безумной ухмылкой. Частое дыхание Ивара было настолько громким, что, казалось, все его слышали.       — Убьешь меня, и вся мощь шведской армии обрушится на твою голову. — Бьёрн, казалось, даже не заметил направленного на него оружия. — Не забывай мои слова, Ивар. — Несмотря на угрозу жизни, Железнобокий спокойно повернулся к брату спиной и направился к выходу, махнув рукой своим людям. Двери за ним закрылись с тяжелым мрачным грохотом, и наступила звенящая тишина. Софи даже забыла дышать.