Мой Рагнарёк

После свержения временного правительства выжившее население Земли рассредоточилось по уцелевшим территориям. К сожалению, члены правительства, узнав про восстание, велели взорвать вместе с собой все уцелевшие архивы. Ученые оказались заперты в ловушке. Никто не спасся. Те, кто завладели хоть какой-то информацией, сумели приступить к скорейшему восстановлению государства. Однако нашлись и те, кто отказался от технологий, решив вернуться к истокам. Каждый был прав по-своему.

      Свист кинжала, рассекаемого воздух, прервался, стоило оружию встретиться с деревом. Тяжело дыша, Ивар продолжил смотреть на дверь, за которой скрылся Бьёрн.       — Вон! — взревел Рагнарссон, обращаясь к стражам. Боль и нескончаемая печаль вспыхнули в нём. Он чуть не подвёл свою страну, чуть не повёлся на столь явную провокацию. Эмоции всегда были слабостью Ивара. И он ненавидел себя за это. Как только стражники покинули зал, рёв раненого зверя заполнил всё вокруг. Брат наступил на самое больное. И ушёл без должного наказания. Такое нельзя прощать. И Ивар запомнил. Запомнил всё, что было сказано в этих стенах.       София хотела бы последовать за стражами или слиться с полом — что угодно, только не находиться перед Иваром, который вот-вот мог заметить, вспомнить о ней. Она стояла, как белый призрак, боялась пошевелиться и даже дышать, оцепенев от ужаса, прекрасно понимая — увиденное не предназначалось для её глаз.       — Ты! — Тяжелым шагом Ивар направился к Софи, склонив голову набок. Он не торопился. Каждое его рваное движение отражало внутреннюю нестабильность. Остановившись в одном шаге, Ивар прижал клинок к горлу Софи. Глаза пылали всё той же болью, смешанной с гневом. Лезвие настолько близко прильнуло к коже, что тонкая струйка начала сочиться с шеи и стекать по стали, глухо падая на пол одинокими мелкими каплями. — Теперь ты видишь, насколько мне важно сохранять спокойствие? Видишь?! — Он хрипло ревел, уставившись на Софию, снова пропуская взгляд сквозь неё. — Считай, что ты спела свою песню. — Рука дрогнула, стоило подойти ближе. Глаза пекло от нахлынувших переживаний. Бьёрн знал на что надавить. Знал, как вывести Ивара из себя. И сделал это, взорвав внутри младшего брата упорно сдерживаемые боль, негодование и вину.       Софи не замечала боли — той, что должна была жечь кожу, терзаемую холодным лезвием — но слишком хорошо, почти осязаемо чувствовала другую, плескавшуюся в ледяных глазах Рагнарссона, и тонула в этой боли, тонула, захлебываясь. Ноги дрожали, но не от страха. Страха не было. Она лишь смотрела на Ивара широко — так по-детски — распахнутыми глазами и ждала, когда же вся жизнь промелькнет перед глазами. Ведь так обычно бывает за секунды до смерти — так говорили — но ничего такого с ней не случилось.       — Ты тоже боишься меня. — Ивар откинул клинок внезапно даже для себя. Звон заставил Софию вздрогнуть, но это выдернуло её из оцепенения. — Боишься, что так и помрёшь от руки безумца. Я был готов убить собственного брата, когда ты готова была умереть за своего. — Брезгливо ухмыльнувшись, Ивар отошёл от Софи и рухнул на ступени, опустив голову в ладони. Сейчас он не боялся выражать эмоции, говорить то, что вертелось в голове. Ведь Ивар знал, что в любой момент мог убить Софи. Может, поэтому язык так и норовил вывалить всё из звеневшей от мыслей головы? Ненависть к себе вылилась в мощный пинок — деревянный щит с печальным скрипом отлетел к стене. — Ты ненавидишь меня, потому что я тиран. Беспощадный убийца. Варвар и душегуб. Не ведающий ни жалости, ни любви. И я ненавижу таких, как ты или твой братец. Вы беспечно шляетесь по миру, ни к чему не привязанные, и в праве выражать свои чувства так, как пожелаете. Но вас любят. Как это мерзко. — Ивар плюнул и с отвращением уставился на треснувший щит. Треснувший, как и его сдерживаемые всё это время эмоции. Обычная чужеземная девчонка стояла перед ним, не противясь его воли. Будто готовая принять любой исход, любое его решение. Она так разительно отличалась от него самого, но в то же время до жути походила. Всё ещё не сломленная, смотрящая смерти в глаза и не отводящая взгляд. Невольно это вызывало у Ивара уважение. Такие женщины, как София Музиоль, стояли подле своих мужчин до самого конца, и боялись лишь не успеть оказаться рядом в нужное время. Ивар даже завидовал Дэро, что он имел такую поддержку. Убить Софию? За что? Ведь по сути она вступилась за слабого. За неуважение к конунгу? А разве сам Ивар знал собственную цену; за что можно было уважать тирана, готового и во второй раз под влиянием темноты эмоций убить брата?       Лавина чужих чувств и эмоций обрушилась на Софи, но она, как ни странно, устояла. Ивар забыл свой собственный урок — не судить, глядя на картинку лишь с одной стороны, он забыл все уроки. Софи его больше не боялась.       — Я не ненавижу тебя. — Она едва узнала собственный голос, надломленный и охрипший от напряжения. Любил ли кто-то его? Кроме матери, о которой говорил его брат. Кажется, Софи знала ответ и на этот вопрос. Она узнала даже больше, чем хотела. — Нет правителя, который не испачкал бы руки в крови. Но от той же Марии, которая прячется в Ватикане, тебя отличает одна важная вещь — цели. Лгут те, кто говорит, что цель не оправдывает средства, это не так. — Софи решилась приблизиться к Ивару и остановилась за его спиной, понятия не имея, насколько это хорошая или плохая идея. — Твой брат назвал тебя слабым. Пришёл в твой дом с парой людей, повернулся спиной к оружию твоих воинов, демонстрируя свою силу и власть над ситуацией, над тобой. Но он боится, Ивар, иначе его бы здесь не было, а это значит лишь одно: он знает, как ты силён. — Она больше не могла бояться Ивара, ей было его жаль — человека, жаждущего заполучить хоть крупицу любви, но никогда бы себе в этом не признавшегося. Но жалость эта в корне отличалась от привычной жалости к убогим, немощным… София говорила, давая Ивару то, чего он так хотел, но слова не были выдумкой её измученного сознания, рождались где-то гораздо глубже. Как будто в самой душе. Вот он ключ — доступ к свободе.       Рагнарссон застыл. Будто услышал то, что одновременно жаждал и боялся принять. Его пухлые губы дёргались из рассеянной улыбки в оскал. Он метался, не в состоянии смириться с самим собой. Как могла чужестранка — та, которая ещё недавно горячо ненавидела его, — вдруг произнести всё это? С какой целью? Его широко распахнутый взгляд блуждал по лицу Софи, пытаясь заметить хоть толику неискренности, но не находил. И это приводило Ивара в ещё большее смятение и даже ярость.       — Я был готов убить тебя только что, — наконец прохрипел он. — Зачем ты говоришь всё это? — Запястья Софии стиснула железная хватка. — Скажи! Ты ведь просто насмехаешься, пытаясь выторговать себе жизнь? Я прав? Использовала услышанное здесь! — Глаза Ивара вновь заблестели привычным льдом и злобой. Только сейчас где-то в глубине виднелось желание, чтобы всё услышанное оказалось правдивым и честным. Но никому, кроме Аслауг, не было дела до жалкого и слабого младшего сына великого Рагнара. Никогда. Никто не придавал значения его чувствам и озвученным мыслям. Всегда Ивара считали недостойным. Даже собственные братья. А теперь какая-то чужачка, дешёвая певичка говорила, что даже Бьёрн боялся Ивара. Это не укладывалось в его голове и стучало с шумом в висках.       — Я не торговка, не торгуюсь, — ответила Софи тихо, но уверенно. — Лишь сужу по тому, что только что видела своими глазами. — Её вдруг затопило ледяное спокойствие — в противовес ему — все эмоции выгорели, как будто кто-то нажал кнопку «выключить». И с этим спокойствием Музиоль смотрела Рагнарссону прямо в глаза, а в её собственных он никогда бы не отыскал лжи, потому что никакой лжи там не было — Софи говорила правду.       Ивар уставился в её глаза, замерев. Дыхание будто остановилось, как и всё время вокруг. Он не мог принять сказанных Софией слов. Не хотел. Чёртова певичка ломала привычную картину. Хотелось сжать её хрупкую шею до хруста, лишь бы она замолчала, не терзала своими догадками его нутро. Каждое слово Софи отзывалось тонким надрезом на сердце. Он должен был всего лишь выудить из неё информацию про Новый Рим и убить, отпустить, заточить в клетке… Что угодно, но не позволять её голосу проникнуть в его сознание. Только вот оказалось слишком поздно. Софи дала ему надежду. И продолжила взращивать эту самую надежду в его голове.       — Зачем ты говоришь всё это, раз не боишься? — Хватка ослабла. Сердцебиение Ивара пришло в норму, и Софи наверняка ощутила это. — Ты могла бы сбежать вместе со стражами, а пока бы я спохватился…       — Я говорю то, что думаю, — отозвалась Софи. Уверенность ушла, уступив место растерянности. Действительно: она могла убежать, но оцепенела от шока, застыла мраморной статуей. Только не говорить же ему об этом. — Наверное, могла. Какая теперь разница? Шанс упущен. Что теперь будет?       — Я должен тебя убить, — хмыкнул Ивар, пожав плечами. Он произнес это с полнейшим спокойствием, жутко контрастируя со сказанным ранее. Будто все эмоции, рвавшиеся наружу, улеглись вновь, позволив разуму вернуться к рулю. Лишь изредка подёргивающиеся губы говорили о всё ещё бушующей непримиримости в истерзанном сознании Ивара. Софи слишком много слышала. Слишком много поняла. И не вызывала ни грамма доверия. Разве он мог позволить себе оставить её в живых? Ведь мог? Мог. Она наверняка должна была знать что-то о восстании, о правительстве Нового Рима. Просто обязана знать. Столь упрямые и бесстрашные всегда знали о таких вещах. Софи слишком любила свободу, справедливость, чтобы не попытаться хоть что-то изменить. И Ивар убедил себя, что именно по данной причине не имел права убивать её.       — Я знаю. — Собственное спокойствие поразило до глубины души, словно речь шла о каком-то пустяке, а не о её — Софи — жизни. Впрочем, жизнь больше не принадлежала ей — Гои ощущала это так же ясно, как чувствовала крепкую хватку пальцев Ивара несколько минут назад. Она присела на корточки, прекрасно зная, что Ивар следил за каждым её движением, и сомкнула ладонь на тёплой рукоятке кинжала. Софи знала, что ничего не успела бы сделать: Рагнарссон опередит. Оружие в её руках было абсолютно бесполезно. Риск был огромен — размером с её жизнь, но Софи пошла на него, — ощущения, сравнимые с падением в пропасть. Доверившись собственным чувствам, она дрожащей рукой протянула Ивару его кинжал.       Приняв своё же оружие, Ивар завороженно наблюдал, как на стали мерцали капли алой крови. Он интуитивно потянулся рукой к шее Софи и провел большим пальцем точно по кровоточащему следу, с любопытством наблюдая за бесконтрольной дрожью женского тела.       Нервное напряжение было столь велико, что истощало последние силы. Била дрожь и колени грозились подогнуться. Софи пыталась собрать остатки выдержки, но непрошеное прикосновение разнесло жалкую попытку в щепки, обжигая фарфоровую кожу.       — Ты видела мою слабость. Знаешь о моих проблемах, — прохрипел Ивар, не сводя взгляд с тонкой шеи. — Что мне с тобой сделать? — Впервые Ивар не желал принимать решение. Он был готов даже зажмуриться, дав возможность Софи сбежать. Но в это же мгновение в голове застучала мысль, что он не мог теперь позволить ей исчезнуть. Ни в каком смысле. Софи была обязана находиться рядом. Как громоотвод для его порой бесконтрольных эмоций.       — Ты знаешь, — с трудом выдавила она, не понимая, как всё ещё стояла на ногах.       Всмотревшись в глаза Софи и прочитав, выудив всё до капли, Ивар сжал губы и медленно вернулся к огромному креслу. Неторопливо опустившись, он выдохнул. Будто тяжелая глыба рухнула с его груди, позволив наконец дышать. Что-то щёлкнуло внутри, срослось воедино.       — Иди в свою комнату, — тихо бросил Ивар, закрыв ладонью глаза.

***

      — Шах и мат, Флоки. — София выиграла раунд, но не всё сражение. Она улыбнулась. Если бы не Флоки, она давно сошла бы с ума. Хотела бы она знать, почему он решил скрасить её досуг шахматной партией.       Приказ Ивара?       Софи сомневалась. Конунг оставил её в живых, но предпочёл убрать с глаз долой. Она понимала, что видела лишнее и что уже должна была быть мертва.       — Спрашивай, София. — Если Флоки и удивился выигрышу, то виду не подал, лишь смотрел на Музиоль заинтересованно, даже лукаво.       — Я хочу, чтобы ты рассказал мне об Иваре и его братьях. Не политику, нет. Я хочу знать о том, какие они, об их детстве. — Слова Бьёрна Железнобокого никак не шли у неё из головы. — Хочу знать, почему конунг Бьёрн говорил так с братом. — Тема была запретная, Софи знала, и Флоки тоже. Он помрачнел, и Софи вдруг испугалась, что Флоки сейчас мог взять и уйти.       — Ивару затмевают глаза эмоции, Бьёрну — его неисчислимые амбиции. Уббе же идеальный баланс. Он больше всех похож на своего отца. — Флоки явно симпатизировал среднему брату. — Братья никогда не были таковыми — в том значении слова «семья», как его понимаешь ты. Их было пятеро. Бьёрн рос со своей матерью, а вторая жена Рагнара родила Лодброку четверых сыновей. Двое из них уже мертвы. Ивар родился болезненным. Никто не верил, что он выживет.       — Но что с ним было? — Что бы там не произошло, сейчас, глядя на конунга Дании, Софи никогда бы не подумала, что когда-то он не был таким сильным.       — Ноги, очень слабые ноги. Рагнар даже хотел убить младенца, чтобы тот не мучился. Но не смог. — Софи поёжилась. Ну и семейка. Так не поступил бы даже её отец. — Ивар рос не так, как его братья. Пока те играли на улице со своими сверстниками, Аслауг запрещала младшему сыну выходить на улицу, подходить к другим детям, даже к мячу. Она боялась, что с ним что-то случится. Когда Ивар стал старше, он больше не слушал её запретов: он стал тренироваться с Рагнаром, и, наверное, это заглушило болезнь. Я сказал тебе слишком много. — Флоки, недовольный своей откровенностью, поднялся на ноги и направился к двери.       — Флоки, — тот обернулся, глядя сверху вниз на Софию, всё ещё сидевшую у шахматной доски, — я хочу видеть его. — Викинг не ответил ей, а молча вышел из комнаты, и раздался скрипучий лязг замка. Софи щёлкнула пальцем по фигурке королевы — та упала и скатилась с доски. Картина человека, никому не доверявшего, не знавшего ни чьей любви, кроме материнской, чрезмерно опекающей, и, возможно, отца, выросший среди людей как… Как одинокий волк.       Следующие два дня никто не приходил к Софи. Только приносили еду — не больше. Но вот ранним утром её вызвали, не дав даже толком собраться. Страж молча привёл её в знакомый зал, где конунгом принимались все решения. Ивар восседал на троне. От былых эмоций и переживаний не осталось и следа. Всё та же уверенность, граничащая с жесткостью, грубостью.       — Мне сообщили, что у тебя есть прошение. — Ивар безучастно смотрел на Софи. — Я готов выслушать тебя.       — Позволь мне увидеться с Мартой. Это та старуха… — Софи стояла ровно — по своей воле она ни за что не опустилась бы перед ним на колени, — голос её звучал спокойно.       Нахмурившись, Ивар опустил голову, задумываясь о чём-то своём. Каждая черта его напряжённого лица походила на выточенную из камня.       — Гарольд, проводи её до комнаты. — Ивар махнул рукой стражнику и поспешил удалиться.       Столь открытая и даже рискованная просьба Софии поразила Ивара. Он не нашёлся, что ответить. Расхаживая в своей комнате, он не мог собрать собственные мысли. Эта девчонка словно вбила в налаженный механизм новую деталь, которая напрочь отказывалась приживаться, причиняя тем самым новую боль. Конечно, Ивар с детства привык к боли, он рос с ней. Но сейчас всё было иначе. Вопросы обуревали его и, накинув на плечи шкуру, Ивар помчался по коридорам.       — Почему ты так дорожишь этим Штефаном? — выдавил из себя Ивар, влетев в комнату Софи. Книга выпала из её рук на голые колени, которые тут же скрылись под покрывалом. Она совсем не ожидала его появления.       — Потому что он мой брат. — Для Софи всё было просто, но не для него. Ивар смотрел на неё в упор, требуя большего. — В Новом Риме грех — самое тяжкое преступление. За него можно даже жизни лишиться. Мы со Штефаном не родные брат и сестра. Его мать была законной женой Карло Музиоля, моя мать шила для неё платья. Маму пощадили только из-за ребенка — из-за меня. В наказание она носила алую букву «А» на одежде, как клеймо*. А я… я росла бастардом. Так у нас называют детей, рождённых вне брака. Бастард — это тоже самое, что изгой. Только в детстве я не понимала это. Я видела, как играют, как купаются в море другие дети, как им весело, и шла к ним. Они прогоняли меня, кидались палками, камнями… — «Не такие уж мы и разные, да, Ивар?» — вслух Софи, конечно же, это не сказала. — Вскоре я стала сторониться их, но они не оставили меня в покое. Так продолжалось, пока однажды не появилась компания детей постарше во главе с темноволосым мальчишкой. Он прогнал тех, кто нападал на меня, и с тех пор поступал так с любым моим обидчиком. Это был Штефан. Он случайно узнал обо мне — подвыпивший отец проговорился. Нашим матерям не было дела до нас, их волновали свои проблемы: у моей, где достать алкоголь, а мать Дэро — только платья. А отцу не было никакого дела до его детей. Только мы с братом были друг у друга, следовали друг за другом, защищали. Он — моя единственная семья, и так будет всегда.       — Семья — слабость. Они заставляют останавливаться, обдумывать и менять планы. Не будь моих братьев, я стал бы куда сильнее, но был вынужден довольствоваться вместе с моим народом этим ничтожным клочком земли. — Ивар сам не понял, зачем вывалил всё это. Вздрогнув, он отшатнулся, но тут же пришел в себя. — Из-за страха за брата ты здесь так долго. Из-за страха и привязанности к тебе, он торчит в ненавистной ему стране и не двигается дальше. — Губы Ивара дрогнули в полуоскале. Он закипал, вновь прогоняя в памяти своё детство. — Не будь тебя в его жизни, он стал бы великим. Не будь у тебя такого страха за него, ты бы не поддалась на моё давление. Пусть он защищал тебя в детстве. Пусть. Но ваши дороги должны были разойтись. Для чего сохранять этот рычаг давления? Ведь любой может воспользоваться им.       — Нет, Ивар. — Софи покачала головой, будто он не понимал самых простых и очевидных истин. Но истина у каждого из них была своя. — Семья — это источник силы. Когда семья стоит друг с другом плечом к плечу. Если бы мы с братом не помогали друг другу, возможно, одного из нас или нас обоих не было бы в живых. Если бы ты… — Софи вдруг осеклась, внезапно пришедшая в голову мысль потрясла её. — Если бы ты и твои братья были не врагами, а союзниками, скажи, разве не смогли бы вы завоевать весь этот чертов мир?       Ивар подлетел вплотную к Софи, сжал её челюсть и вгляделся в глаза. Он буравил Софи, проникая в душу, пытаясь вырвать то, чего ему так не хватало.       — Никто. Никогда не позволит мне просто взять положенное и заслуженное. Поэтому я обязан выгрызать свой кусок. Даже у братьев. Но я не хочу биться ни с одним из них. Потому что я слаб. А Бьёрн — нет. Он запросто пойдет на меня, пока я буду колебаться и утопать в мыслях и рассуждениях. В этом его сила. — Ивар откинул от себя Софи и отошёл к небольшому окну, запрокинув голову и тяжело дыша. Зачем он всё рассказывал ей? Потому что в любой момент мог прикончить? Или слишком жаждал узнать и поверить, что возможна и иная жизнь? Что семья действительно могла быть ценностью и силой…       Как мог один и тот же человек одновременно пугать, заставляя инстинкты сжиматься, притягивать, вызывая желание докопаться до сути, забраться в самое его нутро, и призывать к бегству? София обезумела в этих стенах или всегда была такой? Потому что ей вдруг захотелось подойти ближе, коснуться его и увидеть бурю в потемневших глазах. Инстинкты вопили об опасности, когда она остановилась за спиной Ивара и опустила руку на его плечо. Тело Ивара дрогнуло под хрупкими пальцами и тут же превратилось в камень. Рагнарссон должен был откинуть её от себя, заставить понять, что такая бесцеремонность в отношении конунга непозволительна. Но лишь тяжело продолжал дышать, не смея пошевелиться. Он будто впитывал неизведанное ранее тепло, которое вытравливало его изнутри.       — Если твоему брату ничего не стоит объявить тебе войну, почему он еще не сделал этого, чего он ждет? — Софи помнила угрозу Железнобокого, появившегося в Копенгагене незваным гостем, но помнила и свои собственные слова, сказанные тогда Ивару.       — Ему нужны войска. Они есть у нашего брата… — небрежно кинул Ивар и повернулся настолько быстро, что Софи не смогла как-то среагировать. Её рука оказалась на его груди. Он вновь смотрел сквозь Софи, но где-то за маской жестокого тирана всё яснее пробивалась обида и болезненная печаль.       Софи слышала, ощущала, как под ладонью билось чужое сердце. Она смотрела в глаза Ивара, как в глубокое море — искала и не могла отыскать дно.       — Ты сильнее, чем ты думаешь, Ивар, — произнесла Софи совсем тихо, едва различимо.       Ивар застыл, потерявшись в услышанном. Даже дыхание будто прервалось. Не было больше на нём маски ни сурового правителя, ни обделённого младшего сына. Чувственные губы приоткрылись, отчего Ивар выглядел ещё более уязвимым. Но лишь недолгое время. Вернув самообладание, он нахмурился, сжав кулаки.       — Ты не боишься меня. Почему?       Софи почему-то совершенно некстати вспомнилось, как в семь лет она заблудилась в лесу: огромные деревья смыкались вокруг, а света становилось всё меньше и меньше, и она боялась, что больше никогда не увидит свет снова, искала дорогу домой, но мрак поглощал Музиоль. Тогда Дэро спас её. Сейчас те самые чувства вернулись к Софи, только брата не было рядом, а глубже в лес она уходила сама, по собственной воле.       — Я не знаю.       Нахмурившись ещё сильнее, Ивар наклонил голову на бок, не отрываясь от разглядывания Софи. Только сейчас в нём не осталось той грубости, что изливалась на всех постоянно. Он боялся. Боялся сказать, но также боялся услышать ответ. Рагнарссон не понимал Софи и даже злился на неё за это. Не понимал, как она, находясь рядом с тем, кто разлучил её с братом, могла так легко говорить о столь трудных для восприятия Ивара вещах. Она не сбежала от него при возможности, не прокляла за унижения. Ивар не понимал причину и не знал, что мог со всем этим сделать.       — Поцелуй меня. — Получилось сродни приказу, и Ивар дрогнул внутри, приготовившись исчезнуть из этой комнаты. Только что он будет делать потом?       Софи едва ли можно было назвать удивленной. Отчасти, именно к такому повороту она и стремилась. Вот только всё это больше не было игрой на выживание. Она не чувствовала ни страха перед Иваром, ни жалости к нему. Огромные ветки деревьев сомкнулись над её головой, и свет исчез.       Софи сделала маленький шажок вперёд и оказалась совсем близко. В комнате не было холодно, но Музиоль била дрожь. Её тонкие руки сомкнулись на его шее, пальцы встретились друг с другом и переплелись в дрожащем замке. Ивар едва дышал, и она тоже. Потянувшись к нему, она ждала, что он вот-вот оттолкнёт, прогонит, но никак не позволит зайти так далеко. Но он позволил. Его плотно сжатые губы внезапно оказались вовсе не ледяными, а мягкими и тёплыми. Софи коснулась их в чистом и нежном поцелуе.       Ивар зажмурился, готовый раствориться от неизвестных ощущений. Он знал женщин, но каждая приходила к нему, исполненная страхом. И ни одна не целовала его в губы. А Ивару это и не было нужно. Получив обещанную плату, женщины спешили скрыться. Но сейчас всё было иначе. Губы кололо, в животе всё пылало и требовало продолжения, но Ивар сжал плечи Софи, отстранившись.       — Геральд проводит тебя завтра из замка, — тихо произнёс Ивар и тут же направился к выходу. Слишком много эмоций обуревали им. И никто не имел права видеть его таким… растерянным.       — Я… — Софи вдруг утратила всю свою смелость и уверенность. — Моя просьба здесь не при чем. — Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь и собраться с мыслями. — Спасибо. — Ивар задержался на пороге, обдумывая что-то, но лишь вздохнул и покинул комнату. В этот раз Софи не услышала привычного скрежета ключа в замке.