Мой Рагнарёк

Сны, Сны — это грязное дело. В них сплошь безмолвие и тишина, Нет дневного света и нет исцеления. Сегодня ночью ты будешь спать, как младенец. Тебе снится, что всё хорошо. Завтрашний рассвет будет подобен чьему-то самоубийству, Но сегодня ночью ты будешь спать, как младенец.*

      «Раз. Два. Три!»       Звонким голосом она отсчитывала свой ритм, тонкие пальцы вторили ему щелчками, и на «три» закружилась на месте, когда только взметнулась в воздух многослойная воздушная ткань, красная, как огонь. Она была сама себе песня и сама себе танец. Она играла, бросала вызов с такой легкостью, словно была рождена для этого — рождена гореть в пламени своей страсти — дотронешься и сгоришь вместе с ней.       Обнаженные плечи манили иллюзией хрупкости. Тонкие щиколотки мелькали из-под полов испанской юбки, каждый жест точно попадал в сердце, как у самого меткого стрелка.       Алые губы выводили слова на столь мелодичном языке; руки плавными жестами то закрывали лицо, то тянулись вперед, манили, дразнили, уводя за собой. Она кружилась в ритмичном танце, похожая на красный огонь; голос смолк, когда отзвучали последние слова, и Софи опустилась на колени, прямиком на холодный пол, отыграв свою роль.       Толпа отделяла Ивара от нее, но он упрямо шел вперед, расталкивая стоящих рядом людей. Ему необходимо было ее увидеть, жизненно необходимо. Кто-то перекрыл кислород. Кашель засел в горле, но не мог вырваться. Слишком много всех находилось вокруг, мешая подойти ближе. Вдруг тишина сдавила пространство. Душа, или что там еще, прыгала внутри, стонала и требовала продолжения музыки. Она изнывала. Ивар моргнул, и все вокруг начали медленно растворяться. И вот он уже стоял рядом с Софией, и больше не было никого — кроме них. Аромат её тела взорвал все чувства. Один её вид, сидящей на коленях перед ним, превратил живот в камень. Ивар протянул руку и коснулся ее лица, чувствуя бархат нежной кожи. Он дрожал всем телом и не мог произнести ни слова — язык отказывался повиноваться. Он смотрел на нее так жадно и восторженно, будто увидел редкую ценность, которой хотел обладать. Она потерлась щекой о его шершавую ладонь, как прирученная кошка, дарящая ласку своему хозяину, поднялась на ноги и теперь смотрела глаза в глаза.       — Ты только моя. Ничья больше. Запомни это. — Голос звучал хрипло и ниже обычного. Ивар привлек к себе Софи и коснулся губами её верхней губы. Теперь он дразнил ее, держал всё под своим контролем. Его дрожь исчезла — теперь Софи дрожала в его руках. Она принадлежала ему и только ему. Ивар скользнул пальцами по её спине, ощущая, как тянулась она за его лаской, изгибалась навстречу. Софи улыбалась одними глазами, лаская завороженным взглядом его лицо. Ее руки поднялись, едва касаясь, по его плечам и выше — к затылку, дотрагиваясь до коротких волос. Софи потянулась к Ивару, привстав на цыпочки, запечатлела мягкий поцелуй в уголке его губ и тут же отпрянула, снова заглядывая в глаза. Она таяла, плавилась в огне, который сама и породила.       — Я только твоя, — вторила она ему нежным шепотом. — Ты — мой, а я — твоя. — Он растворился в мелодичном звуке ее голоса. Ждать и тянуть время он не мог и не желал. С силой прижав к себе Софи, потянулся к её манящим губам. Всё нутро требовало лишь одного — обладать ею, сделать ее своей и только своей.       — Ивар, Ивар, да просыпайся же! — Уббе звал брата, возвышаясь над ним, но тот лишь крайне возмущенно бормотал что-то непонятное в ответ. — Подъем!       — Да твою мать! — взревел Ивар не своим голосом, вскакивая на ноги. Реальность слишком быстро обрушилась на него. Даже Уббе виделся размыто и неясно.       — Эй, полегче. Что с тобой такое? — Ночью Уббе выпил больше, но чтобы придти в себя ему достаточно было поесть куриного супа с кухни его повара. С этим спасительным снадобьем он и пришел к брату. — Поешь лучше. — Уббе кивнул на горшочек с супом на столе рядом с кроватью.       «Поешь и все пройдет», — говорила мать в те редкие минуты, когда вспоминала о ком-то из своих детей, кроме Ивара. В детстве Уббе верил ей. Но детство осталось позади, как и старые обиды на брата за внимание матери. Больше Уббе нечего было с ним делить.       — Прости, — бросил Ивар, потирая виски. Голова гудела, словно её поместили в колокол. — Говоришь, как… — Ивар прервал сам себя, ощутив колючие лапы на сердце. Он любил мать. Это он точно знал. В голову тут же пришел разговор с Бьерном в Дании. — Я правда бы многое изменил, если бы мог, — начал внезапно Ивар, — но тогда бы мы не стали теми, кем являемся сейчас. Не так ли? — Странный сон всё еще вертелся перед глазами, путая реальность с вымыслом.       — История не терпит сослагательных наклонений. — В Уббе говорил старший брат, мудрый и понимающий — тот человек, которым он всегда был, пока Маргарет не вычеркнула его из своей жизни, оставив одного. Он знал, что однажды она уйдет, потому что она никогда не принадлежала ему, но все равно оказался не готов. — К чему вспоминать прошлое, когда можно влиять на будущее. Ешь, у нас впереди долгий путь.       Ивар кивнул. Давно он не чувствовал заботы и малейшего участия в своей жизни со стороны брата настолько сильно. Закинув в себя суп, Ивар изогнул бровь, прокрутив слова Уббе.       — Погоди, в каком смысле «у нас»? Я собирался направиться домой уже днем.       — Придется немного подкорректировать свои планы. — Уббе сложил руки на груди, глядя сверху вниз на брата, быстро разделавшегося с супом. — Мы едем к Бьерну. — Весь вид конунга Норвегии говорил: возражений он не примет.       — Мне незачем к нему ехать, — предпринял Ивар попытку отказаться. — Да и видеть меня он точно не захочет. Он пытался спровоцировать меня, узнав о поездке к тебе. Не удивлюсь, если эта тварь Снефрид наставила его. А раз не вышло — попыталась разыграть сцену моего нападения. Будто баб других вокруг меня мало. — Ивар сжал ложку в кулаке. Его губы стиснулись, побелев при этом. Он не собирался всё это вываливать на Уббе, но либо алкоголь еще не выветрился, либо слишком много эмоциональных скачков пришлось пережить за эти дни, но молчать Ивар уже просто не мог. Хранить всё в себе оказалось почти непосильной ношей.       — А вот тут ты ошибаешься. Еще как есть зачем. Мы обговорим с Бьерном наш план на земли Нового Рима и сделаем это именно сейчас, пока еще Снефрид не успела по новой запудрить ему мозги. Так что оторви свою костлявую задницу от стула и пошли: раньше выедем — приедем до захода солнца.       — Так ты веришь мне, что я не трогал её? — скрыв недоверие, переспросил неожиданно Ивар и отложил ложку в сторону.       — Если бы я не знал о плане Снефрид заранее, — Уббе в миг посерьезнел, — то вряд ли поверил бы, — ответил он честно. Лукавство никогда не было его чертой. — Когда София Музиоль ворвалась в замок посреди ночи, ее рассказ показался мне полным бредом, но потом на переправе картинка сложилась воедино. К тому же, мы все, и Бьерн тоже, знаем, что его жена — амбициозная сука.       — Ну всё! Раскомандовался, — пробубнил Ивар, начиная собирать разбросанные вещи. — Я встречусь с ним. Но лишь ради увеличения шансов захватить Новый Рим с минимальными потерями. — Конечно, Ивар понимал, что его слова Бьерн не захочет брать в расчет принципиально. Слишком сложные были между ними взаимоотношения. Про Софи же младший Рагнарссон всё сказанное непроизвольно проигнорировал. Любое напоминание о ней вводило и без того нестабильный рассудок Ивара в настоящий диссонанс с самим собой. Это состояние убивало.       — Ну вот и славно. — Уббе широко улыбнулся. Как давно они с Иваром не разговаривали так… по-братски? Разговаривали ли они так хоть раз в жизни или каждый был поглощен собой, своими чувствами, обидами и амбициями?.. Странное чувство. Он потерял Маргарет, но казалось вернул себе частичку семьи. — Жду тебя на улице. Досмотришь свой сон в машине. — Губы Уббе дернулись в ухмылке.       — Надеюсь, Один не позволит мне увидеть это при тебе. — Ивар отмахнулся, блеснув улыбкой. Легкость в общении с братом позволила ему расслабиться. Будто крепкое плечо отца вновь было рядом. Уббе не жалел его, не говорил о недостатках, не хвалил. Просто был его старшим братом. Наверное, об этом странном чувстве говорила Софи?

***

      Вторая половина кровати все так же пустовала, как и ночью, когда Снефрид засыпала одна. С кем сейчас Бьерн? Кажется, его последним увлечением была Ингрид — девушка с кухни. Точно Снефрид не знала: она давно уже не запоминала их имен.       Бьерн не проронил ни слова всю дорогу до дома. Своим молчанием он наказывал ее, и отсутствием в супружеской спальне — тоже. Но почему? Снефрид никак не могла понять. Он же на дух не переносил младшего брата, почему не поверил ей? План полетел ко всем чертям, но долго отсиживаться затаившись было не в правилах Снефрид. Она привела себя в порядок и спустилась к ужину, но к огромному разочарованию застала в столовой только Лагерту.       — Я в курсе твоих ночных приключений, дорогая. — Мягкое обращение матери Бьерна шло вразрез с холодом ее светлых глаз. — Как ты могла так проколоться?       — Их кто-то предупредил. Девушка. Она была там с Иваром.       — Девушка? А имя у нее есть? — Снефрид нечего было ответить — она промолчала, — и Лагерта осуждающе покачала головой. — Мой информатор в Каттегате кое-что выяснил. Маргарет знала о твоем плане. — От красноречивого взгляда Лагерты Снефрид захотелось провалиться на месте. — И рассказала своей подруге, а та решила вмешаться. Ее зовут София Музиоль. Некоторое время назад София со своим братом появилась в Копенгагене, ее несколько раз видели с Иваром.       Шах и мат. Лагерта уделала ее за несколько минут. Щелкнула по носу, показав, что ей еще учиться и учиться. Снефрид сжала кулаки в бессильной злобе. Так значит ее планам помешала влюбленная в Бескостного девчонка? Ну ничего, она всегда запоминала своих врагов. Девчонка еще пожалеет, что вступилась за Ивара. И Марго ее предательство Снефрид не забудет, не оставит просто так.       В столовую вошел Бьерн, и лицо Снефрид разгладилось, засияла приветливая улыбка. Вот только она зря старалась — Бьерн учтиво кивнул матери, но на жену даже не взглянул. Однако его ужин не успел начаться — лакей появился на пороге и оповестил:       — Конунг Бьерн, в особняк прибыли ваши братья. — Лагерта начала было вставать из-за стола, и Снефрид последовала ее примеру, но Бьерн остановил властным жестом их обоих.       — Проводи гостей в зеленый кабинет, — велел он лакею, а когда тот скрылся, обратился к жене и матери: — Я буду говорить с Уббе и Иваром один.

***

Где-то в лесах Мурманской области

Двадцать тысяч дней без тепла. Зима заблудилась в городе и не ушла. Белой метелью влетела в твое окно, ставни закрыла и залегла на дно.

      То, что Софи назвала бы обычной стоянкой, в Руссии именовали зимовьем. Зимовье представляло собой небольшую поляну с парой-тройкой маленьких бревенчатых домиков, в которых не было ничего, кроме пары узких кроватей да печки. На улице под навесом стояло несколько столов, а по центру поляны — большой костер и бревнышки вокруг. В домиках не было ничего похожего на привычный Софи санузел — маленький домик, в котором с трудом поместился бы один человек. Открыв дверь в домик, Софи, Штефан и Марго долго смеялись, глядя на дырку в полу, а потом всем троим одновременно пришла одна и та же мысль — представили, как пойдут сюда посреди ночи, — и смех оборвался.       Поужинав у костра, они заняли свободный домик. Штефан и Марго ютились на узкой кровати, с трудом помещаясь вдвоем и греясь теплом друг друга. Софи повезло больше (или меньше?): ей одной на деревянном ложе было посвободнее, а замерзнуть не давала теплая куртка скандинавского викинга. Вот только сна не было. Слабое подобие кровати оказалось ужасно неудобным, а из глубины леса доносился характерный вой. Даже несмотря на усталость после двух дней за рулем и короткого сна в машине, Софи никак не могла уснуть.       Проиграв борьбу за сон, она натянула на ноги меховые сапоги, поплотнее запахнула куртку и вышла на морозный воздух. Всего два дня езды отделяли Софию от норвежской границы, но казалось, что она попала совсем в другой мир. Софи ничего не знала про Руссию, но зато Марго знала многое и рассказывала им с братом по дороге.       Поляну освещал тусклый свет от всё еще затухавшего костра. Софи присела на отсыревшее бревнышко и уставилась на огонь. Оранжевые языки пламени танцевали замысловатый танец, шумели от ветра верхушки огромных сосен, вой вдалеке продолжался, а вокруг простирался глухой дремучий лес — на десятки и десятки километров.       Думал ли о ней Ивар так же, как она думала о нем?       — Софи, ты чего не спишь? — рядом раздались едва различимые шаги, а затем тихий голосок Марго, словно она боялась разбудить кого-то, если заговорит громче.       — Не знаю. Просто не могу уснуть.       — Почему ты помогла Рагнарссону? — Вопрос в лоб, столь типичный для Маргарет. Софи вздохнула. Не нужно было уточнять, о ком из них троих шла речь.       — Я бы не смогла просто взять и уехать, зная, что Снефрид готовит ловушку, которая может изменить ход всей истории. Разве я бы смогла? В Новом Риме. — Говорить о прошлом было нелегко, но Софи все же должна была сказать. — Через несколько лет после отъезда твоей семьи появилась тайная организация. Инфанта. И ее правительство называли эту организацию террористической, но мы лишь хотели лучшей жизни…       — «Мы»? Соф, я правильно поняла, ты?..       — Я немного не успела. Штефану не нравилось, чем занимаются его друзья. Он хотел держаться от политики подальше, накопить денег и уехать. А я… В общем, я уже готова была вступить. Но жена Энзо, ты помнишь их? — Получив утвердительный кивок от Марго, Софи продолжила: — Она сдала всех полиции. Их собрание накрыли, всех расстреляли, а трупы бросили прямо там. И если конунги Скандинавии объединятся, чтобы захватить Новый Рим, мне будет все равно. Я, может, даже поставлю на кого-то из них.       — На Ивара, — Марго произнесла его имя с такой прямотой, глядя на Софи в упор, что той захотелось скрыться от этого пристального взгляда. — Я видела, каким взглядом он провожал тебя. Так хищник — волк — смотрит на жертву, которая ускользает от него. Я даже подумала, что он сейчас возьмет ударит тебя по голове и утащит в свое логово, а мы ничего не сможем сделать. — Софи искренне рассмешили слова подруги, но смех оборвался, когда она поняла, что подруга не шутит от слова «совсем». — Это милый жест. — Марго окинула рукой силуэт Софи, имея в виду ее куртку и сапоги. — Но он не делает Ивара другим человеком. Он опасен, Софи, и безумен. Не перебивай. — Заметив, как приоткрылся рот Гои, готовой возразить, Марго подняла руку ладонью вверх, останавливая ее. — Три года назад он убил своего брата Сигурда. Ты не знала. — Марго не спрашивала, в ее интонациях звучало твердое убеждение.       — Об этих семейных скелетах Флоке мне не рассказывал.       — Когда во время поездки по Скандинавии был убит Рагнар Лодброк, все знали, кто стоит за этим — Новоримский Инфант Альфред. Не прошло и пары месяцев, как Альфреда не стало. Ты должна помнить это. — Софи кивнула — она помнила. Помнила приспущенные флаги, траурные процессии, сотни людей, вышедших на улицы, чтобы попрощаться со своим правителем, и всеобщее горе. Никогда ее народ не был так един, как тогда, но потом Ватикан заняла единственная дочь Альфреда, и все полетело в Тартар. — Сыновья Рагнара отомстили, но оказались перед сложной задачей — как им делить власть? Сигурд и Ивар всегда больше всего ненавидели друг друга. Я только-только вышла замуж за Уббе, и по началу многого не понимала, даже сочувствовала Ивару, слушая обидные слова. Но он всадил нож прямо в грудь своему брату, и сочувствия для него ни у кого не осталось. Еще один их брат, Хвитсерк, после этого просто сбежал из Скандинавии и о нем больше никто не слышал. Честно говоря, я его понимаю: любой сбежал бы из этой семьи. Сигурд был любимцем Бьерна, и я думала, что между братьями разразится война, но все устаканилось с огромным трудом, не без помощи Флоке. — Марго замолчала, оставляя свои слова на суждения, ей нечего было добавить. На какое-то время у костра наступила тишина, и лишь звуки леса перебивали её.       Марго, очевидно, хотела запугать ее, убедить в том, какое Ивар чудовище, но у нее ничего не вышло, лишь добавился еще один пазл к загадке, к ответу на которую Софи была так близка.       Тишину нарушил топот — звук нарастал по мере приближения, и спустя какое-то время на поляну выскочил всадник на вороном коне. Он ловко спрыгнул на заснеженную землю, привязал лошадь к столбу у кухонного укрытия, и направился к костру, кутаясь в волчью шкуру.       — Девушки, позволите? — Он уселся через пару бревен от Марго и Софи, не дождавшись разрешения. — Ну и ночка, волков стало еще больше. Вы тоже направляетесь на празднество Дня Памяти?       — Волков? Пустынных волков? — вырвалось у Софи, что привлекло к ней взгляд «волчьей шкуры». Всмотревшись в ее лицо, он вдруг расхохотался. — Пустынные волки — это миф, но вот волки, что обитают в этой глуши… Не завидую я тому, кто их встретит. — Путник поднял руку, чтобы откинуть со лба волчью пасть, и Софи с Марго увидели на внешней стороне его запястья странную татуировку: просто черточки, как насечки.       — Эти отметины означают, скольких волков убил охотник, — тихо прошептала Марго на родном языке.       — Охотник? — вторила та.       — Охотник на волков, конечно, — пояснила Марго и обратилась уже к нему: — Расскажите нам о Дне Памяти. Я, кажется, что-то об этом слышала, но не уверена.       — День Памяти — ровная дата, считающаяся началом дня Великой Катастрофы. В Новгороде готовятся к этому дню заранее — будут большие празднования. И как раз князь Олег вернется из своей поездки. — Внезапно более громкий, чем прежде, волчий вой заставил Софи и Марго синхронно вздрогнуть. — Не бойтесь, девушки, сюда волки не придут.       — Ты видела, сколько у него отметин?! — изумлялась Марго немного позже, когда они с Софи вернулись в свой домик.       — Пять, и что?       — Пять! Он убил пятерых голыми руками! — Софи в байки Маргарет, конечно же, не поверила.