Корона злосчастья

Хеливангард, университетский квартал 27 число месяца Песен, год 999 по имперскому летоисчислению

Эйдани перевела взгляд на Тьялви. Видимо, в глазах наемницы отразилось очень многое, поскольку целитель мгновенно переменился в лице и ринулся через толпу. Волшебница сотворила заклинание — и подобные выстрелам хлопки вмиг заставили зевак испуганно прижаться к стенам. Эйдани и Тьялви одновременно подбежали к Мэрит. Лекарь рухнул на колени у тела. На этот раз все выглядело даже страшнее, чем минувшей ночью. На лице девушки и в ее светло-серых глазах запечатлелся смертельный ужас. Ее рот был открыт в немом крике. Чудесные золотые волосы слиплись от крови — похоже, Мэрит сильно ударилась головой о булыжную мостовую. Сестра Тьялви лежала на боку, поэтому можно было увидеть глубокие раны на ее спине — коричневое платье окрасилось алым почти полностью. Руки девушки тоже были исполосованы неведомым оружием, а на правом предплечье зиял открытый перелом. Но самый чудовищный удар неведомого врага пришелся в грудь — она обратилась в сплошное месиво истерзанной плоти и раздробленных костей. В руках Тьялви вспыхнул ослепительный сгусток серебристого света. В отчаянии лекарь направил магическую энергию на раны сестры, но с ними ничего не произошло — целебные чары действовали только на живых. Издав полный боли крик, маг вновь применил заклинание — и вновь оно не дало никакого результата. По щекам волшебника катились слезы, он выбивался из сил, но продолжал колдовать, отдавая всего себя без остатка — хотя это было бесполезно. Эйдани видела, что Мэрит лишилась сердца, осознавала, что ей не поможет уже никакая магия, но отчего-то не находила в себе сил, чтобы положить конец бесплодным попыткам. Лишь поняв, что Тьялви может попросту убить себя, если не остановится, волшебница коснулась его плеча. Бледный как полотно целитель медленно обернулся. — Мне очень жаль, — проговорила Эйдани. Маг в ответ лишь шмыгнул носом. Плечи лекаря сотрясались от беззвучных рыданий. Волшебница даже не сразу заметила, что Бэдфорд, Вульфрик и Лиомэль уже какое-то время стоят рядом. В глазах эльфийки чародейка тоже увидела слезы. Юноша-певец, который привел наемников к месту трагедии, плакал неподалеку, не в силах бросить взгляд на обезображенное тело. Рядом появился Дядюшка Фридфинн, весь покрытый испариной. Увидев растерзанную Мэрит, трактирщик в ужасе отшатнулся. — Вы видели? Видели, что произошло? — сквозь слезы прокричал Тьялви, обращаясь разом ко всем собравшимся. Несколько человек покачали головами. — На всех факультетах шли лекции, — вздохнул благообразный пожилой профессор в фиолетовой мантии. — Закончились всего несколько минут назад. Хотя некоторые выбежали на улицу чуть раньше — на крик. Бедная девочка… Тьялви вновь повернулся к погибшей. Лиомэль, Вульфрик и Эйдани по очереди обняли целителя, Бэдфорд сочувственно похлопал его по плечу. Волшебник продолжал неотрывно смотреть на Мэрит. — Вы знаете… — тихо проговорил он, — она ведь никогда не сердилась из-за того, что в нашей семье только я родился с магическим даром… Когда кто-то из детей — волшебник, а кто-то нет — это почти всегда становится причиной зависти и ссор, а то и ненависти на всю жизнь… Но — не для Мэрит… Она всегда была такая… такая… — он уронил голову на грудь. Где-то рядом замелькали плащи Сумеречных ткачей. До ушей, словно издалека, доносились обрывки вопросов и ответов. — Нет, ничего не видели… — Услышали крик, выскочили на улицу, а тут — такое… — Я пригласил ее сюда, чтобы похвастать, что меня приняли на факультет риторики, — запинаясь, рассказывал юноша-певец. — Когда пришел — тут никого не было. Только… — он робким жестом руки указал в сторону окровавленного тела. — Хм… раны — не только на груди, но и на спине, голове, руках… Интересно, почему так? — пробормотал агент, осматривая тело. — М-да, непростой вопрос… — Быть может, потому, что она увидела Ужас, бросилась бежать, монстр догнал ее, ударил в спину, она упала, ударилась головой, а когда тварь хотела вырвать ей сердце — попыталась закрыться руками? — зло ответила Эйдани, отчего-то испытывая желание посильней ударить орденского в скрытое под капюшоном лицо. — А вы — ее муж? — агент, наконец, обратил внимание на мага. — Брат, — бесцветным голосом ответил целитель. — Ваше имя? — Тьялви Мьёлльсон. — Вам необходимо проследовать за нами, чтобы ответить на вопросы, — сказал орденский. Раздался стук копыт. Рядом остановилась небольшая двухколесная телега, запряженная низкорослой гнедой кобылой. Двое агентов молча положили тело на повозку и накрыли его светлой тканью, на которой в тот же миг расцвели багровые пятна. — Прости, Мэрит… — прошептал Тьялви, глядя вслед удаляющейся телеге. На негнущихся ногах он добрался до замка и во второй раз за день оказался в штабе Ордена. На этот раз его сопроводили не на самый верх башни, а на третий этаж. Остальных Предвестников Рока увели куда-то еще. Маг оказался на пороге забитого пергаментными свитками тесного кабинета, однако в начале туда пригласили певца из таверны. Как лекарь понял из разговоров, юношу звали Дамант. Дверь закрылась, и волшебник остался в пустынном коридоре наедине со своим горем. Почему эта чудовищная участь выпала именно его сестре, которая не сделала в жизни ничего плохого? Когда умирали родители, Тьялви клялся им, что будет защищать Мэрит и заботиться о ней. Но он нарушил свое слово — не уберег… Лицо сестры, ее искренняя улыбка, милые ямочки на щеках, большие выразительные глаза вновь и вновь возникали перед взором целителя. И всякий раз сменялись картиной изуродованного тела, лежащего в луже крови… Лекарь вспоминал смех Мэрит — но, заглушая его, в голове звучал ее предсмертный крик, пусть в реальности Тьялви его не услышал. Время шло бесконечно долго. Слезы высохли — на их место пришла щемящая боль в сердце. Серый день за единственным узким окном в конце коридора сменился непроглядной ночью. В момент, когда маг начал впадать мутное полузабытье, дверь, наконец, скрипнула, выпуская Даманта. Тьялви пришлось ждать, когда полноватый лысый агент проводит свидетеля до ворот. Лекарь был настолько погружен в горестные мысли, что не заметил возвращения орденского. Маг поднял взгляд, лишь когда в замке щелкнул ключ. Агент пригласил целителя войти и указал ему на табурет. Сев, Тьялви краем глаза заглянул в лежащий на столе пергаментный свиток. Чернила на нем еще не успели высохнуть. «Отчет о жертве Имя: Мэрит Мьёлльсдоттир Тело обнаружено в четыре часа пополудни 27 числа месяца Песен, 999 года в университетском квартале Хеливангарда Рост — пять футов, четыре дюйма Вес — сто тринадцать фунтов Волосы — золотистого оттенка, длиной до плеч, серые глаза, родинка на шее, небольшой шрам на внутренней стороне левого предплечья…» — Словно какую-то вещь описали, — с болью в душе подумал Тьялви, скользя взглядом по длинному списку примет. Внушительную часть свитка занимало перечисление полученных Мэрит ран, однако волшебник понял, что не в силах это читать. Агент задал всего несколько вопросов об убийстве — маг оказался на месте, когда вокруг уже собралась большая толпа, и не представлял большой ценности как свидетель. — Дата рождения погибшей? — спросил орденский, обмакивая перо в чернила и поднося его к пустой строке в свитке. — Четырнадцатое число месяца Звенящих льдов девятьсот восемьдесят третьего года, — не узнавая собственного голоса, проговорил Тьялви. — Место рождения? — Город Эйморил, Фейранор. — Вы — родные брат и сестра? — Да. — Как звали ваших родителей? — Мьёлль Бьяртсон и Кетильрид Оддмарсдоттир. — Кто-либо из них — жив? — Нет. Умерли. Давно. — Еще дети у них были? — Только мы с Мэрит, — глухо ответил Тьялви. Задав еще множество сухих вопросов и заполнив свиток практически целиком, агент, наконец, отложил перо. — Тело выдадут вам для похорон после окончательного осмотра. Обычно он занимает два-три дня, — произнес орденский. — А теперь, позвольте сопроводить вас к выходу. *** Тьялви практически не запомнил обратный путь, встречу с боевыми товарищами, которые дожидались его за воротами императорской цитадели, их попытки его утешить. Кажется, больше всего сочувственных слов произнесла Лиомэль, а в таверне капитан Бэдфорд заказал для Тьялви внушительную порцию самого крепкого бренди. Последующие дни и ночи для целителя слились в один сплошной кошмар. Боль, чувство невозможности и чудовищной несправедливости произошедшего не отступали ни на мгновение. Маг практически не выходил из комнаты и почти ничего не ел. Когда он все же спускался в зал «Наглого кота», в его душе на краткий миг вспыхивала безумная надежда, что случившееся было лишь ужасным сном, и сейчас он увидит, как Мэрит изящно скользит между столами, спеша отнести заказ очередному гостю… Но всякий раз эти мечты рассеивались как дым — и Тьялви понимал — жизнь и мир никогда не будут такими, как раньше. Мрачным вечером первого дня месяца Холодных слез Мэрит похоронили. После прощальной церемонии в небольшом храме в паре кварталов от таверны траурная процессия направилась к одному из входов в хеливангардские катакомбы. Они остались с тех времен, когда строительный камень добывали прямо под городом. Верхние ярусы исполинского подземного лабиринта уже много веков использовали как кладбище. Холодный и промозглый ветер хлестал словно кнут — даже огоньки в закрытых масляных фонарях дрожали, грозясь того и гляди погаснуть. Проводить Мэрит в последний путь пришли Предвестники Рока, многие официанты и другие работники «Наглого кота», в том числе Дядюшка Фридфинн. Собрались несколько молодых девушек — видимо, подруг погибшей, Дамант и другие музыканты из небольшого оркестра, который по вечерам играл в таверне. Улица начала уходить ниже уровня земли и вскоре превратилась в траншею, которая привела процессию к величественному стрельчатому порталу из серого камня. На нем были высечены искаженные предсмертной агонией человеческие лица и одно краткое изречение: «Не миновать». Окованные железом дубовые ворота открылись, луч фонаря упал в уходящий вглубь тоннель. Одетые в черные балахоны могильщики, несущие простой деревянный гроб, зашагали дальше — среди живых лишь они имели право пересекать порог царства мертвых. Ветер взревел еще яростней, унося вдаль плач. Огонек в разверстом черном зеве катакомб постепенно удалялся, а потом и вовсе исчез — скорей всего, могильщики свернули за угол. Тьялви неотрывно смотрел во мрак подземелья — и перед глазами у него вновь и вновь вставало лицо сестры в момент их прощания, когда маг в последний раз поцеловал девушку в лоб, после чего над ней с глухим стуком опустилась крышка гроба. За дни, прошедшие с момента гибели, лицо Мэрит словно стало чуть более умиротворенным, но в каждой его черточке все равно сквозила боль. — Я хочу отомстить за нее, — медленно произнес волшебник, по-прежнему глядя в открытые врата катакомб. — Не знаю, зверь или человек это сделал, но он должен поплатиться за совершенное зло. Я не прошу вас помогать мне — можете делать свое дело и возвращаться домой, и пусть мне там грозит трибунал за нарушение приказа, но я никуда не пойду, пока Ужас Хеливангарда — жив. Пусть никто не может его отыскать, пусть он в тысячу раз сильнее меня, но я хочу отомстить ему — или, хотя бы, умереть, пытаясь. Повисла пауза, в которой стали слышны негромкие разговоры других участников прощания — они постепенно расходились. — Тьялви, ты, это… хороший целитель и вообще отличный парень, — начал Вульфрик, — но для борьбы с такими гадами может пригодиться умение что-нибудь взорвать или кого-нибудь как следует треснуть топором. Поэтому я с тобой. — Там, где не пробиться грубой силой — поможет хитрость и ловкость, — сказала Лиомэль, смахивая слезу. — Я присоединюсь к вам. Смерть Мэрит нельзя оставлять вот так. — Никто не вправе требовать, чтобы жертва отказывалась от возмездия, — твердо произнесла Эйдани. — Я в деле. — Слово за вами, капитан, — эльфийка испытующе посмотрела на Бэдфорда. — Кажется, настало время рассказать одну историю, — ответил офицер после бесконечно долгой паузы. — Помнишь, по пути в Хеливангард я сказал, что до того, как стать наемником, я давал присягу другому повелителю, но отказался отвечать, почему, вопреки мнению многих, считаю его конченым ублюдком? — Да, — голос Тьялви был слаб, но в нем впервые за последние дни промелькнула тень интереса. — Как я уже упоминал, я родом из Митрании, королевства и имперской провинции далеко на юго-востоке, — начал командир. — У родителей нас было четверо. Старший брат, Рейм слыл первым красавцем в городе, девушки толпами бегали за ним. Близнецы Ровин и Риджен вечно спорили — кто из них родился первым. Вместе с родителями мы жили в Арвалисе и работали в отцовской гончарной мастерской. Как раз, когда я появился на свет, митранийский трон унаследовал Эревард Второй, — произнося это имя, Бэдфорд скривился. — Он принадлежал к числу тех правителей, кто считает мошенниками всех, кто умеет работать и зарабатывать сам, без высочайших дозволений от государства. Именно поэтому для купцов и ремесленников постоянно вводились новые налоги, запреты и ограничения, будто его треклятое величество лучше всех знал, как и что надо производить и за сколько продавать, — капитан невесело усмехнулся. В общем, мы держались долго, но в итоге мастерская начала приносить убытки. Видя, как погибает дело всей его жизни, отец стал крепко пить. Однажды зимней ночью, возвращаясь из кабака, он неудачно поскользнулся и с высоты своего немаленького роста приложился затылком о мостовую. Когда его обнаружили, он был уже мертв. Горе сломало нашу мать, — тяжело вздохнув, продолжил капитан. — Она начала часто болеть, и всего через полгода не стало и ее. Мы с братьями, как могли, пытались держать мастерскую на плаву, однако дела шли все хуже, долги росли и однажды мы не смогли заплатить налоги. Холеные чинуши Эреварда тут же конфисковали мастерскую в пользу казны, а нас поставили перед выбором — отбывать наказание на рудниках или пойти в армию. Мы с братьями выбрали второе. Рейму тогда было девятнадцать лет, близнецам — по семнадцать, ну, а мне — шестнадцать. В землях Империи тогда кипело немало междоусобиц — сеньоры ходили друг на друга войной без малейшей оглядки на Хеливангард. В ту самую пору у Митрании наметилась заварушка с соседним Аксароном. Не знаю, чего там не поделили наши правители — оба были порядочными людоедами и долгое время отлично ладили между собой. Митрания, конечно, могла выставить куда больше войск, однако граф аксаронский спутался с несколькими весьма сильными и сволочными магами, поэтому нас явно не ждала легкая прогулка. Впрочем, поначалу все шло достаточно сносно — Рейм выучился здорово махать алебардой, Ровин и Риджен показали себя неплохими разведчиками, а я открыл в себе умение ладить с лошадьми. Война шла год, и наши потери оказались куда больше, чем могли бы быть. Несмотря на это, нам все же удалось пробиться к Дархенне — вражеской столице. Стены у нее были, в общем, обычными. Но сразу за ними начинался треклятый лабиринт. Улицы, ведущие в никуда, дома, превращенные в крепости, потайные ходы, ловушки, заграждения из рогаток… Говорят, все советники в один голос предупреждали Эреварда — лобовой штурм приведет к катастрофическим потерям. Ему предлагали взять город в осаду и подождать, когда там кончится провизия, соорудить побольше мощных катапульт, чтобы разрушить стены и кварталы за ними… Была идея потратиться на джиаланинских наемников, которые летают на вивернах и бомбардируют врагов глиняными снарядами с горючей смесью. Но все эти советы король отмел. Знаешь, что он сказал? «Разве о подобной победе сложат песни?» При этом сам Эревард, тролль его дери, почему-то не спешил лезть в драку с мечом наголо, предпочитая наблюдать за сражениями с безопасного расстояния. В общем, нас как баранов погнали на Дархенну. Мы толпами дохли от стрел, камней и лившейся со стен ядовитой дряни — она, наверное, была работой тех самых магов. Приставных лестниц и веревок с кошками не хватало, но, несмотря на это, мы смогли взобраться на укрепления. Последовал приказ прорываться дальше, после чего стало ясно, что кровавое месиво, через которое мы прошли, было лишь мелкой неприятностью. На узких улицах наше войско распалось на кучу отдельных отрядов, не знающих, куда им идти. Гребаные защитники города обстреливали нас со всех сторон, временами, кажется, даже снизу. То и дело кто-то из нас проваливался в волчьи ямы, оставался без ног из-за капканов, попадал в какие-то сети. Мы прорывались вперед по щиколотку в крови товарищей, расплачиваясь десятком своих трупов за одного убитого врага. Тогда я и получил одно из своих главных украшений, — Бэдфорд коснулся шрама, наискосок рассекшего левую щеку. Однако, я счел себя везунчиком, когда увидел, что стало с Ридженом после очередной битвы. Вся его правая рука, плечо и бок — обгорели. Кожу сожгло полностью, даже кости местами были видны, а между ними — сплошная мешанина красного и черного. Вдобавок ему всадили в живот алебарду — броня была паршивой и не спасла. У брата половина кишок вывалилась наружу. Он умер у меня на руках, крича так, что я вовек не забуду. С жуткими потерями мы смогли занять несколько кварталов и закрепиться в них. Какие-то дома мы захватили, другие — спалили, хотя от зажигательных снарядов с неба все горело бы куда красивее. И тут оказалось, что отряд из сотни человек, в котором бился Рейм, исчез без следа. Как выяснилось позже, местные ублюдки распылили на одной из улиц какую-то магическую пакость, отчего все наши воины тут же потеряли сознание и угодили в плен. Потом было еще несколько недель уличных боев. Устилая все мостовые своими трупами, мы захватывали квартал за кварталом. В конце концов уцелевшие аксаронские мрази заперлись в замке. Впрочем, в отличие от нас, подыхать они, похоже, не планировали, поэтому вывесили белый флаг и начали переговоры о сдаче. Пока суд да дело, некоторые мои товарищи справедливо рассудили, что заслуживают награды за все то дерьмо, что им пришлось хлебнуть на войне. В общем, дюжина наших солдат, в том числе Ровин, выпотрошили один богатый особняк. Мой брат, например, прихватил несколько кубков, инкрустированных драгоценными камнями. Но, когда об этом узнал ублюдок Эревард, он велел арестовать и повесить всех, кто взял себе хоть малую толику добычи. Больше года мы кормили вшей, хоронили наших друзей и выполняли идиотские и откровенно самоубийственные приказы — чтобы потом наши жизни оценили дешевле вражеских безделушек! Риджена убил противник — хотя этого бы не случилось, будь наши командиры хоть немного меньшими болванами. Ровина прикончили свои. Мы победили врага, но отомстить ему как следует нам не позволили, — капитан зло сплюнул на мостовую. А знаешь, что было самым мерзким? Когда ворота замка открыли и граф со своей шайкой сдались — с ними обращались очень даже уважительно — в цепи не заковали, поселили в отличных шатрах. К пленникам, конечно, приставили охрану из личной гвардии Эреварда — хотя, на мой взгляд, этот сын осла и свиньи больше боялся не побега, а того, что иначе подонков просто разорвут простые солдаты. В каком же бешенстве я был, когда видел, что к своим наш повелитель относится куда хуже, чем к врагам. За парочку взятых трофеев — виселица, а за тысячи убитых и покалеченных бойцов — теплые одеяла и вкусная еда три раза в день! С чужим правителем, пусть и противником, Эревард готов был мило беседовать. А мы-то — кто такие? Зачем считать, сколько наших подохнет, если на кону — великие государственные дела? Ну, а тем временем мы открыли подземелья замка, в которых держали пленных. Только вот спасать оттуда было практически некого. Графские маги использовали наших ребят для отвратительных экспериментов и ритуалов, наверное, искали способы усилить свои заклинания. Человек, заживо прибитый гвоздями к здоровенному колесу — был самым безобидным из всего, что мы там увидели. В казематах я нашел и Рейма. Он лежал без сознания, бледный как призрак — девицы, что прежде не давали брату прохода, наверняка разбежались бы в страхе, увидев его таким. Как оказалось, у Рейма выкачали почти всю кровь. Он скончался спустя несколько часов. Перед самой смертью брат на миг пришел в себя, еле слышно прошептал: «привет, Рой, я скучал…» — и замолчал навсегда. Хотя в чем-то ему, пожалуй, даже повезло. Мы освободили девятнадцать наших парней, которых это аксаронское зверье не успело запытать окончательно. Но знаешь, что их ждало? Эревард приказал публично выпороть всех спасенных, за то, что они посмели попасть в плен. Потому что настоящий воин, видите ли, «может только победить или умереть». Большинство ребят так ослабли, что погибали после двух-трех ударов кнутом. Лишь четыре человека чудом сумели пережить королевское милосердие. После этого я понял — существует предел, за которым даже клятва верности ничего не значит. Вначале я хотел убить Эреварда — ведь для меня он был даже хуже, чем наш враг. Но его королевскую задницу охраняли слишком тщательно — ни один план не выглядел выполнимым. Тогда я решил, что в будущем я непременно найду способ отомстить ему, но сейчас мне более нечего делать на месте нашей проклятой «победы». Пока я обдумывал, каким способом лучше сбежать, до меня дошли слухи, что нашу армию хотят послать воевать куда-то еще, а народу Аксарона Эревард «с дипломатическими целями» отправит восемьсот возов зерна. Восемьсот! Я тогда и чисел таких не знал, но сразу понял, что подобный караван займет тракт от горизонта до горизонта. И это в то время, когда, как у нас в Митрании люди всю кору с деревьев сожрали! При этом постоянно говорилось, что зерно пойдет мирным жителям, которые в войну голодали не меньше нашего. Но мне, откровенно говоря, было совершенно наплевать и на их «мирность», и на их страдания. Важно было лишь то, что мы кормили вчерашних врагов. Дипломатические, мать их, цели… В общем, я сумел раздобыть очень крепкого самогона; ночью напоил им стражника у коновязи, похитил одного резвого жеребца и ускакал прочь. На самой границе лагеря часовые обнаружили меня и пустились в погоню. Но, как я уже говорил, на службе у меня обнаружился талант разбираться в лошадях, и для побега я смог выбрать действительно хорошего скакуна. Кони преследователей по сравнению с ним ползали как сонные мухи, поэтому хвост удалось сбросить быстро. После нескольких месяцев скитаний я завербовался к Предвестникам Рока. Когда ты воюешь по своей воле за звонкую монету — это честный обмен. Когда тебя силой гонят подыхать под красивые слова о долге — не слишком. По крайней мере, в первом случае ты знаешь, что приносишь своему командиру деньги, а значит, ему не выгодно уморить тебя просто потому, что сегодня он встал не с той ноги. Спустя восемь лет после взятия Дархенны до меня дошла весть, что Эревард подхватил какую-то заразу и в жутких мучениях сдох, перед этим извалявшись в собственной блевотине. В тот день я разорился на бутылку самого дорогого вина — и поднял тост за справедливость. Как ты думаешь, Тьялви, — капитан повернулся к внимательно слушающему лекарю, — зачем я все это тебе рассказываю? — Не знаю, сэр, — проговорил маг. — К несчастью, тогда я не смог лично отплатить этому ублюдку за своих братьев, — капитан вздохнул и сделал паузу. — Но я помогу тебе отомстить за сестру. А вопрос с нашим графом мы как-нибудь решим. Ну, а теперь — предлагаю возвращаться в таверну. Чтобы возмездие удалось, нам всем нужно набраться сил. — Спасибо, — прошептал Тьялви. К моменту, когда офицер закончил свой рассказ, остальные собравшиеся на похороны уже разошлись. Даже могильщики вернулись из катакомб и закрыли ворота. Наемники зашагали прочь. За спиной рокотал гром. — «Разве о подобной победе кто-то сложит песни?» — пробормотал Тьялви под нос. — Каким же мерзавцем надо быть, чтобы до такого додуматься? — О нас не сложат песен, — задумчиво произнесла Эйдани, прибавляя шагу. — Твоя правда, — ответил Бэдфорд. — Не сложат.