Последний оплот моего бессмертия

— Я так вам скажу, моя дорогая. Это просто кошмар. Просто кошмар. Принять такую ужасную, безвременную смерть от своей собственной служанки… Бедняжка Хепзиба, бедняжка. Она так доверяла этой своей Хоки… Но я ей говорила, я ее предупреждала, что домовые эльфы — подлые создания! Опасные и лживые. И я не удивлюсь, моя дорогая, я совершенно не удивлюсь, если эта Хоки, эта гадкая Хоки еще ее и ограбила. Если хотите знать, милочка, мое мнение… Джеки склонилась над чашкой, разглядывая серовато-лиловые разводы молока в чае. Она терпеть не могла чай с молоком и сахаром. И совершенно не могла переносить трескотню, которой ее щедро угощала собеседница под раздражающее бряцание чайной ложечки по стенкам чашки. За окнами шумел дождь, и Джеки с гораздо большим удовольствием слушала бы этот переливчатый бисерный шум на стеклянной крыше веранды, чем скучные сплетни. Ей хотелось остаться одной, просто смотреть в окно на мокрые астры всех возможных цветов и предаваться мыслям о жизни и смерти вместо того, чтобы сочувствовать чужой жадности, которой невмоготу терпеть до оглашения завещания. Старая ведьма по имени Бертрана (фамилию ее Джеки никак не могла, да и не хотела запоминать) была далекой родственницей почившей Хепзибы Смит — чуть ли не более далекой, чем сама Джеки. Но это совершенно не помешало ей приехать немедленно после известия о смерти. Двоюродная племянница четвероюродной бабушки — семьдесят седьмая вода на киселе, но тоже ведет свой род от Хельги Хаффлпафф, приезжает сюда, считает себя чуть ли не главной наследницей, селится в доме Хепзибы, пытается распоряжаться ее делами, заваривает ее чай, заговаривает всем зубы и поливает грязью бедняжку Хоки. Джеки медленно размешивала в чашке молочно-водянистую бурду, и где-то внутри нее росла удивительная, всепоглощающая ярость. Глядя вниз, чтобы хотя бы не видеть толстых розовых брылей, нависающих над жестким белым воротничком, Джеки заставила себя слушать дальше. — Я, правда, еще не смотрела, что именно пропало… да и пропало ли, — внезапно сказала родственница. Ее манерный квакучий выговор действовал на нервы. — Но я совершенно уверена, что доверять эльфам… «Да все ясно с тобой, — подумала Джеки. — Когда на Хоки уже висит обвинение в убийстве, прицепить к нему обвинение в краже нескольких безделушек будет проще простого. Интересно, сколько серебряных ложечек уже затерялось в необъятных баулах, сколько золотых цепочек надежно упрятано под шерстяное платье с бархатной пелериной, сколько изукрашенных самоцветами булавок нечаянно запуталось в спрятанном под шляпой узле седеющих волос?» — Но вы ведь не знаете, что пропало, — промолвила Джеки — впервые за всю беседу. — Вы даже не знаете, была ли кража, но… — Милочка, я совершенно уверена! — вскричала до крайности скандализированная собеседница, розовея лицом. — Лживые твари эти эльфы! Тем более, что Хоки знала, где лежат самые ценные вещи, и более того, она сама с приказа бедняжки Хепзибы накладывала защитные заклинания, когда убирала коробки обратно в шкаф. «Еще бы эльфам не быть лживыми, когда вы сами заставляете их лгать, » — подумала Джеки, вспоминая вечно угодливую Хоки, которая только и льстила своей хозяйке.

***

Джеки бывала в гостях у Хепзибы всего дважды: еще ребенком, лет шести от роду, и в прошлом году, когда та сама написала племяннице и попросила приехать на время каникул. Хепзиба как раз прикупила несколько новых вещиц для своей коллекции и радостно хвасталась удачными приобретениями. Джеки запомнились крошечные сладкие пирожные, которыми щедро угощала ее тетя, по-рождественски пряный аромат ее духов, пышные шуршащие платья и туго зашнурованный корсет. Хепзиба молодилась изо всех сил и, по-видимому, до сих пор искренне считала, что ее щеки цветут как розы совсем не благодаря румянам. Очевидно, Джеки удостоилась расположения уже хотя бы потому, что не проявляла разбойного интереса к сокровищам двоюродной тетки. В отличие от… Джеки искренне грустила по добродушной, доверчивой наследнице Хельги Хаффлпафф. И когда начался разговор о наследстве, она даже не вспомнила сразу — а когда и вспомнила, то промолчала, — об обещании Хепзибы завещать ей одну из самых главных ценностей — большой золотой медальон. Почему-то мадам Смит особенно им дорожила и очень гордилась. Медальон был тяжелый, тонкой работы, с буквой S, выложенной на крышке мелкими изумрудами. Джеки даже не спросила, просто подумала, что это что-то фамильное, смитовское, и не придала словам тетки большого значения. Ей нравилось обводить пальцем изгиб выложенной мелкими камушками буквы и любоваться переливами зеленых бликов, забывая обо всем, погружаясь в мечтательный транс. Но жажды обладания сокровищем она так и не ощутила.

***

— …Интересно, зачем к бедняжке Хепзибе ходил этот… — вдруг прозвучало из-за стола. Джеки погрузилась в свои мысли и позабыла, где находится. Слова разговорчивой собеседницы застали ее врасплох. — Что? Кто ходил? — переспросила она, вскидывая голову. Родственница недовольно поморщилась. — Иногда мне кажется, милочка, что в этом вашем Бобатоне вас недостаточно муштруют и не прививают вам нужного изящества… Почему вы вообще оказались там, а не в Хогвартсе? Вам самое место в… — Потому что мой отец работал в Нидерландах, когда мне пришла пора идти в школу, — кротко ответила Джеки, едва сдерживая желание достать палочку и стукнуть собеседницу по носу. — Очень зря! — заявила та, не замечая, как ее поведение резко идет вразрез с ее же собственным представлением о хороших манерах и изяществе. — Вам самое место в Хогвартсе с этой вашей порывистостью… — Так кто приходил к тете Хепзибе? — решительно переспросила Джеки, откладывая в сторону ложечку, и родственница надула губы. Слово «тетя» хлестнуло ее как бич. Слово «тетя» — из уст Джеки Мэйфейр… Джеки почувствовала, как лицо стало горячим. Множественные родственники умершей, слетевшиеся на похороны откуда только можно, были настоящей семьей. В их жилах текла хотя бы капля крови Хельги Хаффлпафф. Они легко могли подтвердить свое родство, если бы понадобилось. И никто не надувал щеки, когда каждый из них то и дело поминал свою семейную связь с усопшей. Джеки получила свою фамилию от матери — отец разругался с семейством за годы до ее появления на фамильном древе. Женившись, он стал называться Теобальд Мэйфейр. А потом, через несколько лет, когда стало ясно, что у Теобальда и его жены Джанин никогда не будет собственных детей, они удочерили одинокую девочку без имени, без воспоминаний. Никто в сиротском приюте не дал себе труда разузнать, что случилось с ее родителями, откуда она взялась. Ее просто отдали в новую семью, просто подарили новую фамилию и имя — простое, как многие считали, плебейское имя. Не Жаклин, не Вильгельмина какая-нибудь, не Адальберта. Просто Джеки. Но до самого момента трагической гибели Хепзибы Смит Джеки считала себя частью семьи, хотя родители никогда не скрывали от нее правды. — О… он здесь часто бывал в последние несколько месяцев. Последние!.. — театрально всхлипнула Бертрана. Когда острый приступ обидчивости прошел, она решила, что желание обсудить пикантную сплетню все же сильнее желания учить Джеки манерам. — Молодой, обходительный, очень красивый… Все, кто знали бедняжку Хепзибу, говорили, что она прямо голову потеряла. А он, судя по всему, ходил к ней далеко не ради сердечного интереса. Будем смотреть правде в глаза: лучшие годы бедной Хепзибы были давно позади. Помяните мое слово, милочка, мы еще о нем услышим в этой истории!.. Джеки отодвинула чашку. — Что ж… благодарю за сведения, — суховато сказала она и встала. Что-то тревожное поселилось глубоко в груди. Что-то необъяснимое, словно предчувствие беды.

***

Беда затаилась в каждом уголке этого дома, битком набитого всякой всячиной. Когда Джеки приехала сюда, ей до последнего казалось, что вот сейчас тетя выплывет из-за угла, протянет унизанные золотом полные ручки, окутает шелковым шелестом и тяжелым сладким ароматом. Но вместо этого она увидела до странности маленькое, бледное, словно восковое личико, утопающее в пене ярко-розовых кружев. Бертрана успела похозяйничать… Не говоря ни слова, Джеки подошла к гробу и достала палочку. Бертрана подбежала с возмущенным квохтанием, но ярко-алые искры, вспыхнувшие предостерегающе и опасно, остановили ее в нескольких футах. Ядовито-розовый цвет кружев сменился на мягко-палевый, и скрипуче-шелковое платье, надетое на покойницу, приобрело глубокий, умиротворенный оттенок летних сумерек. Последним движением Джеки убрала с воскового лица яркие, неуместные пятна небрежно наложенного грима. Теперь лицо Хепзибы стало спокойным и удивительно молодым — при жизни она не выглядела так хорошо. Джеки коснулась холодных равнодушных пальцев. Что-то тяжелое давило ей на плечи, и она могла только догадываться — видимо, это было какое-то подспудное воспоминание о возможной смерти ее настоящей семьи, надежно упрятанное в глубинах ее памяти, но неизгладимое. Она трудно сглотнула и отошла, все еще сжимая в руке свою палочку, как будто ожидая, что кто-то сейчас бросится на нее из-за угла. Она чувствовала здесь какое-то странное чужое присутствие, как будто, кроме тихо шепчущих портретов, по дому разгуливали призраки. В первую же ночь Джеки проснулась от ощущения, что кто-то смотрит на нее сквозь щели в балдахине. И с тех пор она стала задергивать шторы с наступлением темноты, как будто боясь, что к ее окну с другой стороны вот-вот прильнет чье-то лицо. За окнами стремительно темнело, зелено-серые дождевые сумерки наваливались неумолимо, молниеносно. Как будто кто-то наколдовал ночь среди бела дня. Джеки нервно прохаживалась туда и сюда. Ей хотелось поскорее отсюда уехать и в то же время страшно хотелось остаться, как будто это был ее родной дом. Ей нравились прихотливо изукрашенные птичьи клетки, запущенный английский сад с заросшим прудом, сладкий и убийственный аромат лилий, которыми были засажены целые клумбы, нравился странный серебристо-зеленый свет, проникающий сквозь толстые стекла крыши, и глубокая, настороженная тишина старого дома. Джеки остановилась у забрызганного дождем окна и приложила руку к холодному стеклу, словно пытаясь дотянуться до бело-розовых лилий-звездочетов, которые колыхались внизу, словно пестрое море. Странно, как это они еще цветут в такую пору. Наверное, скоро холодные декабрьские дожди смоют, сорвут эти сладко пахнущие звезды, и здесь не останется больше ничего, что помнило Хепзибу живой и здоровой… Джеки бросила последний взгляд на темнеющие заросли боярышника — и какая-то тень проплыла за залитым дождем стеклом. Она поспешно наставила на окно палочку, дождевая вода растеклась в стороны, и Джеки на миг встретилась глазами со взглядом другого человека, который стоял внизу, в саду, и смотрел на окна. Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, Джеки бросилась вниз, стуча каблуками по деревянным ступеням. Бертрана, все еще заседавшая в столовой наедине с собой и блюдом пирожных, громко ахнула. Еще бы, в ее представлении выпускницы Бобатона, вероятно, должны порхать по воздуху и питаться цветочной пыльцой и солнечным светом. Джеки слетела вниз как птица и выскочила в сад еще до того, как странный незнакомец успел удрать. В темной мантии поверх черного костюма он выглядел довольно траурно. Как будто пришел почтить память хозяйки, вот только в дверь постучать побоялся. — Вы кто? — выпалила Джеки, наставляя на него палочку. Дождь поливал все сильнее, и скоро ее волосы заструились по лицу вместе с водой. Незнакомец слегка склонил голову набок. У него было очень бледное, очень серьезное и очень красивое лицо. Слегка впалые щеки, густые темные волосы, разделенные пробором сбоку и спадающие на лоб крупным завитком. И большие, внимательные, красивые темные глаза. — Старый друг, — ответил он наконец, спустя целых несколько нестерпимых минут, в течение которых Джеки казалось, что он просвечивает ее насквозь этим своим пристальным серьезным взглядом. Странное нетерпение и раздражение вдруг вспыхнули в ней, и ее золотистая волшебная палочка, всегда такая отзывчивая, немедленно откликнулась. Вырезанные на ней буквы загорелись ярким переливчатым огнем. Резьба тотчас же привлекла внимание незнакомого молодого человека, и Джеки показалось, что его ноздри дрогнули и едва заметно раздулись, как будто от жадного внимания. — Что это там написано? — спросил незнакомец, не отводя глаз от пылающих букв. — Певерелл, — выдохнула Джеки. Она сама сделала эту надпись — точь-в-точь как на детской игрушечной палочке, которая была с нею, сколько она себя помнила. Точно такая же, из светлой древесины, только неспособная творить настоящую магию. Та палочка была единственной вещицей из ее жизни до приюта, и Джеки берегла ее как зеницу ока. — Певерелл… — прошептал молодой человек и вскинул голову, глядя в упор на Джеки. — Певерелл… Тянущее, болезненное чувство охватило ее голову — как будто тиски или клещи сжались у ее висков и вытягивают, вытягивают… слезы сами собой брызнули из ее глаз, она взмахнула палочкой — наугад — и как будто что-то разбила. А незнакомец пошатнулся и отступил назад на пару шагов. — Я пришел проститься с госпожой Смит, — негромко сказал он и на миг опустил взгляд. Джеки невольно и со странным вниманием разглядывала его тонкое лицо, но палочку не опускала. — Но войти не решусь. Слишком подозрительно будет для родни наше с ней знакомство. Я… Я просто приказчик в магазине Боргина и Бёрка, и мы часто встречались с мадам Смит, когда она имела желание показать новые приобретения или продать что-нибудь из своей коллекции. Сомневаюсь, что я буду уместен на прощании… среди родственников. Юноша снова поднял глаза. Ему было лет двадцать — двадцать два, самое большее, и сейчас он казался удивительно невинным, как будто ангел спустился с неба. Джеки нахмурилась. Она почти не сомневалась, что именно о нем говорила Бертрана, называя его «этот». Но внутри нее боролась целая толпа разнообразных эмоций. Ей не хотелось допускать чужаков, тем более, подозрительных, на похороны Хепзибы. Но этот выглядел слишком располагающе для чужака. И еще он был слишком красивым, чтобы неискушенная Джеки осталась равнодушной. И, кажется, последняя эмоция возобладала над здравым смыслом. — Похороны завтра. В полдень, — сказала Джеки наконец. Снова тянущая боль на миг обняла ее голову, но тут же пропала. Молодой человек сжал губы и кивнул. — Благодарю. Это очень важно для меня. Очень, — промолвил он наконец и снова взглянул на Джеки и на ее палочку, а потом отвернулся, готовясь уйти. — Кто вы? Как ваше имя? — спросила Джеки, и он быстро оглянулся. — Том, — ответил он, и ей показалось, что мышцы на его скулах отвердели. — Том Реддл.