Red and Black

Его честь была растоптана. Измятана, разбита в клочья, какое унижение – проиграть девчонке без команды или, если уж на то пошло, одежды. Да, эта кобальтовая дура смылась у него перед носом, разбила один из его лучших кораблей и исщербила его команду наполовину. Его команду, которую он годами отбирал, обрабатывал и тренировал. И ведь не своими руками, а своей ублюдской псионикой, которая по жалкому недоразумению досталась ей, а не ему. О, как же могущественн бы он был, обладай он схожей силой, во сколько раз он стал бы сильнее, чем это упертое создание. Херрод постукивает пальцем по кондовому, окрашенному голубой кровью одного из своих подопечных, столу. Его душу нитями стягивает невообразимая тягота, которая пьет его соки и отравляет ему сознание непоколебимым гневом. Не умей он мастерски управлять своими чувствами, он бы давно разметал все содержимое комнаты в щепки, как подобает действительно гневающемуся высшекровке, однако Нехдар дурно славился в своем окружении умением обиду купировать, вариться в ней, и только потом выплескивать всю свою ярость точно по цели, по душу обидчика, которого он, используя все свои паучьи связи, рано или поздно достанет. Нет страшнее тролля, чем того придерживается мнения, что месть – блюдо холодное. Никто не наносит свой удар так точно, так жестко, так выверенно, как это делает Херрод. - Персея..- он перекатывает ее имя на губах, шепчет его, измываясь и раздразнивая себя. Его глаза горят, он сжимает кулаки и наконец – на секунду замерев, как замирает кожа, прежде чем расползтись по обе стороны от глубокой раны, - поднимается. Теперь он улыбчив. Это не добрая, распахнутая улыбка, это звериный, даже охотничий оскал. Херрод заливисто хохочет, сотрясаясь над собственным невероятно тупым поражением, и клянется себе, что никогда не ненавидел кого-либо больше: боги, что за темная грязь лезет ему в голову. ….Её дом нашли довольно скоро. По словам лоцмана, одного из немногих искренне верных Херроду подданных, в пригороде у самой столицы, не так далеко от побережья, располагался аккуратный двухэтажный домишко, в котором жила кобальтка, чью жизнь он поклялся искоренить, чтобы больше никогда не подвергать свой имидж грязному пятну, коим он считал свою неразделенную черную влюбленность. Херроду было откровенно трудно признать, что он ждал этой встречи. Что ночами он думал о чужом тонком стане, о волнистых, отливающих синевой волосам, воняющим тухлой кровью, о небольшом субтильном тельце, чьи кости не выдержат его сокрушительного удара. Нет-нет, он должен расправиться с ней самостоятельно, сжать ее лебединую шейку, слышать, как гремят ее кости, как ее вопль превращается в булькающий хрип, умирающий под ним, подобно весеннему ландышу. Не торопясь, оставив охрану прохлаждаться у самого входа на территорию, он почти заботливо стучится в дверь и не может не приглядеться к запущенности жилища его жертвы: синяя трава, огибающая дом, пожухла и давно высохла под солнцем без полива и удобрений. Палые листья почти не убирались,пускай были и видны кое-где небрежные попытки это исправить: видимо, ее слуги почти не получали нагоняев, раз позволяли себе подобное распутство и лень. Он стучит еще раз, прокашлявшись, но ему все еще никто не открывает. Его волнение перерастает в мандраж, он хмурится и закусывает щеку, чувствуя, как кровь орошает горло медным вкусом, его пальцы перекатываются по синему дереву, что окантовывает большую железную дверь с кольцами, выполненными в виде восьмиглазых волков. Странный выбор для тролльши, чей лусус являлся драконом. Наконец, Херрод теряет терпение. Злоба душит ему горло, когда он с ноги выбивает дверь и без стеснения заходит внутрь только для того, чтобы обнаружить внутри хаос и раздор. Расколотые статуи, разбитые рамки фотографий, исписанные скачущим почерком листы бумаги, практически полная темнота: было видно, что здесь давно никто не убирался, и Херрод испытал искреннее отвращение. Там, на корабле Персеи, все содержалось в примерном порядке, а ее каюта была олицетворением сдержанного вкуса и практичности. Это, в какой-то степени, давало повод ее уважать, сдержанно, но уважать. За аккуратную щепетильность, за достоинство. Это же жилище? На нем остался только жалкий отпечаток его былой красоты, ныне заброшенной под слоями мусора. - Какая гадость, - цедит Херрод. И тут же замирает, услышав позади себя сдавленное рычание. Он оборачивается только для того, чтобы увидеть перед своим носом огромную восьмиглазую и восьминогую волчицу. Огромный зверь не на шутку сердился и скалил зубы, топорща белоснежную шерсть. Нехдар попятился, параллельно доставая способус. Острый клинок не пугал волчицу, и она продолжила наступление, вынуждая Херрода нахмуриться и крепче сжать оружие. Бросок – волчица кидается на него, прижимая размашистыми лапами к земле, но в следующую же секунду пронзительно воет, когда черная сталь врезается ей в грудину, с мягким хлопком разрывая шкуру и плоть могучего зверя. Что и говорить, драться Нехдар умел. Волчица скулит и рычит одновременно, стараясь укусь протиквника за шею, но ей удается только схватить челюстями руку Херрода, которую он выставляет для защиты, и тролль сам начинает рычать от натуги и острой боли, когда ненасытная тварь вгрызается в его рукав и прокусывает толстую кожу зубами. Пурпурная кровь орошает ее морду, но вот пурпур сумевает выбраться из-под ее теряющей силу хватки, и с силой отпинывает животное. Стремительно слабеющая волчица оглушительно воет, предупреждая всех жителей дома, но вопль ее утихает, и она валится на землю, крупно дрожа и истекая мерзотно пахнущей, кобальтовой кровью. Какое унизительное зрелище. - Неужели завела сторожевого пса после смерти своего опекуна? – кричит в пустоту Херрод, смеется и пинает агонизирующее животное в живот. Он заливисто хохочет, на этот раз искренне радуясь, но все еще скалится и держится за прокушенную руку – дралась зверюга яростно. - Импера? – доносится слабый голос сверху. Ломаный, слабый голосок ни капли не похож на залихватский тон Персеи, но схож тембром, и пурпур только убеждается в правоте своих наводок. Слышатся шаги, и очень скоро по лестнице в залу спускается тролльша. Вот она, Персея: худой, почти костлявый стап, высокий рост – чуть ниже, чем он ее запомнил – разросшиеся волосы и.. пустая глазница, перетянутая треугольной повязкой и уродующая ее лицо. - Неужели такая удачливая дура, как ты, умудрилась все-таки потерять что-то, кроме своей команды бездарей? – он победно улыбается, видя, как кобальтка теряется и замирает статуей, глядя на своего бездыханного лусуса. Ее лицо мертвеет, а руки крепче сжимают перила, пока она борется с рвотой, накрывшей ее вместе с мандражем всего тела. – Да, маленькая ты сука, тебе ведь явно не хватало смерти очередной шавки, защищающей тебя, а? Она хмурится, пытаясь собраться с мыслями, но успевает только отшатнуться от подошедшего к ней вплотную пурпура. – Что ты здесь забыл? Ее интонация звучит слегка отстраненной и растерянной, но единственный оставшийся глаз горит яростью, и она быстро достает свой новый способус, чтобы направить его в грудь противника. Поздно – он приближается к ней быстрее, чем она успевает атаковать, и огромный меч удерживается им двумя пальцами, расставленными по бокам от лезвия. Он бьет ее по рукоятке, и она выранивает меч, к которому, по мнению Херрода, еще не пристрастилась после утери своей шпаги. Кобальтка кидается, чтобы атаковать кулаками – ее удар приходится ему по челюсти, но разве такая мелочь, как она, способна действительно навредить ему, представителю касты истинной силы и власти? Он хватает ее за кулаки. Она чувствует себя беспомощной, а ее голос перехватывает выученной беспомощностью. За фасадом злобы она прячет страх, и Херрод это замечает, не обращая внимание ни на что больше. Ее непонимающее выражение лица – не более, чем уловка загнанного в угол зверя, но, боже, как бы ему хотелось, чтобы их борьба не превратилась в одностороннее избение. Он требовал от нее трепыханий, смелости, язвительности, он хотел увидеть ответный азарт и искренне ожидал восторгаться ее последней гордостью, которая не дала бы ему полной власти над ней, оставила бы перчинку и остроту в их тандеме, закончившемся бы только после того, как ее высокомерный взор застынет на всегда в издевательском смешке – именно такой должна была быть ее смерть. То, что он видел перед собой, его не удовлетворяло. Девчушка бездарно дергалась и выкрикивала проклятья, но перед ним была беспомощная лань, роняющая крупные соленые слезы и не отрывающая взор от трупа какой-то сторожевой собаки, жизнь которой не составляла ценности сколько-то большей, сколько жизнь обыкновенного бургунди. Херрод обижен. Он обижен и злится, а потом отвешивает девушке звонкую пощечину и валит на землю, чтобы распять ее прямо на ступенях. - Какая же ты лживая, жалкая тварь, - плюет он в нее с искренним отвращением, не имеющим ничего общего с кисмесисной ненавистью. – Бездарность, Персея, ты ничтожная бездарность, как быстро ты сдалась и превратилась в тряпье. Он пинает ее ногами, и тролльша со сдавленным воем скатывается по ним, пока не оседает внизу поломанной куклой. Она поднимает взор на него и, видимо, пытается использовать псионику. Бесполезно: он чувствует, как она роется по его мыслям, но не может зацепиться ни за одну ниточку, чтобы получить над ним хоть толику контроля. Нет, он стоит, как злободневное каменнное изваяние, возвышаясь над ней, и очень медленно, растягивая минуты своего торжества, приближается к ней. Его настрой испорчен, его лицо излучает презрение и злобу. «Персея» дрожит и, словно заевшая пластинка, повторяет, что это не она, что она не заслужила, упоминает.. Крипета? - Что ты сказала, челядь? – он резко выпрямляется и стекленеет. О да, тень прошлого. Детские обиды, страшное унижение, побег и годы вынашивания мести. Поток старых обид одолевает его и он пинает кобальтку дальше, заставляя ее щекой проехаться по кафельному полу. – Повтори, и, возможно, я сохраню тебе жизнь. - Жизнь, - отвечает она эхом и оглядывает комнату в поисках того, за что можно бы зацепиться, чтобы получить помощь. – Крипет… ты не он. Конечно. Я.. сначала перепутала тебя с ним. Крипет.. был мудаком, которого я знала. - Не верю, что эта высокомерная тварь якшается с подобной тебе нечистью, - припечатывает Херрод, но теперь его поза излучает кошачий интерес. Он приковывает ее к себе взглядом, и тролльша, в которой он все меньше видит своего кисмесиса, смотрит на него в ответ. Смотрит затравлено, но упрямо, будто власть, которую он над ней имел, пока она принимала его за другого тролля, рассеялась. Она снова набиралась жизни и имела наглость подняться, крупно подрагивая от боли, чтобы лишить его удовольствия смотреть на нее сверху вниз. Ее способус теряется в инвентеке и тут же материализуется у нее в руках. На этот раз ее пальцы крепко сжимают рукоять, а язык тела не выражает ничего, кроме глупой решимости защищаться. - Не верю, что Крипет якшается с ещё более высокомерными тварями, - выплевывает она, суживая свой единственный глаз. - Да ты дерзишь, - наигранно удивляется Херрод. – И все же, когда-то он обманул меня. Я искал его давно. Боги, ты не представляешь, насколько давно. Если ты знаешь, где он – предай его, скажи, где он, и я оставлю тебе немного золота в качестве компенсации за причиненный ущерб. - И за моего лусуса, без которого меня отбракуют, ты тоже мне заплатишь? – едко дознается кобальтка, но, видя по пурпуру, что теряет субординацию, затихает. Ее голос хрипит, словно она и сама придается воспоминаниям. – Он живет в ближайших выводковых пещерах вместе с нефритками. Мне некого предавать – он мне не друг. Ищи его там, и найдешь то, что хотел… Может, он наконец-то отстанет от меня. Херрод кивает и по-фальшивому добродушно хлопает ее по плечу. Архана ощеривается, но не рискует скинуть ее, только морщится. Ее убивец, тотчас вернув себе хороший настрой, улыбается и довольно потирает руки, складывая их у себя за спиной. Он проходит мимо нее, задумавшись о своем, и только на прощание не глядя кидает ей, как последней челяди, милостыню. На это золото она легко могла купить себе приемного зверя, каких ловили браконьеры, или купить себе новую личину и навсегда скрыться в альтерианских дебрях. Однако Архана не чувствует благодарности. Херрод закрывает широкие двери за собой и преспокойно следует к своей охране, очевидно, заждавшейся своего босса. Ему абсолютно не интересны тихие, скомканные рыдания тролльши, обнимающей пушистую шею своего мертвого лусуса.