Red and Black

В последнее время приступы Нагайи становятся всё хуже. Импера кривит душой, когда говорит ей, что не боится; она научилась преодолевать страх и, кажется, на долгие обороты забыла о его присутствии, поверив в то, что сумела над ним возвыситься и победить. Но две-три вариации назад Нагайя впервые набросилась на неё, не разобрав в силуэте свою алую, и Импера вспомнила. С тех пор она убеждала себя: всё обошлось, всё устаканилось, она не виновата, но вот уже несколько глубоких продолговатых борозд покоятся на спине выпуклыми шрамами, а у Имперы всё меньше отговорок чтобы не признавать – Нагайя совершенно потеряла контроль. Она действительно не виновата, и даже темперамент её не может послужить причиной; Импера до боли хорошо знает Нагайю, каждую её ужимку, повадку или черту, чтобы не подтвердить собственное же предложение. То, что сейчас громило их кухню, является Кинтуш лишь отдалённо. Её тело движется не так, как обычно: ломано, точно нестройная заводная кукла, дико, неосознанно в противовес выверенным и решительным жестам сильных рук. Она не сутулится, но и не ходит прямо, и поступь её беспорядочна, скошена, как будто ноги отказываются повиноваться владелице. Так ходит лусус, зараженный бешенством, – постоянно соскакивая с тропы, неровно, шатко, клоня голову вбок. Когда-то давно они охотились вместе, просто из развлечения, и Импера наткнулась на следы такого зверя. Она уже не помнит, кто из них предостерег обеих едким замечанием, но очень хорошо помнит, что весь следующий сезон они избегали ходить в ту часть леса. Их общего леса. Теперь Ревент и сама не уверена, стоит ли ей остаться или стоит сбежать. Часть её разума кричит: «опасность!», а часть разучилась думать только о себе. Эта часть отказывается прокрасться мимо беснующегося зверя к двери и улизнуть, переждать, эта часть сопротивляется одной мысли, что Импере надо спасаться. Ведь это Нагайя. Её Нагайя, та самая, которая сегодня напевала себе что-то под нос, пока нарезала овощи в суп и вдруг сообщила Импере, что, кажется, впервые почувствовала, что он пересолен. Это значило, что ей могут вернуться запахи и вкусы, спустя столько-то оборотов, и что их безрадостное прошлое может наконец перестать довлеть над ними. Несмотря на то, что чем старше Ревент становилась, тем меньше у неё получалось искренне радоваться, сегодня она широко улыбнулась и, встав на цыпочки, поцеловала Кинтуш в узловатый нос, как любила делать в юности. Мимо Имперы пролетают щепки разлетающегося о стену стола, она едва успевает сдавить в зачатке визг, рождающийся в груди против её воли. Жмётся к стене, по-прежнему незамеченная. В голове пролетает шальная мысль связаться с кем-то; но с кем? Не с кем. Последние пару вариаций Ревент, кажется, выходила из дома только посидеть в саду или пройтись до города, а компаньонкой ей служила разве что износившаяся тросточка для покаленной ноги. Она даже не сможет убежать достаточно далеко, прежде чем Кинтуш нагонит её и разорвет на части. Импера сглатывает солёный ком в горле и жмурится сильнее, услышав, как фиолетка переходит с рыхлого рычания на рёв, чтобы снова кинуться на невидимого противника. Что сейчас творится в её рассудке, кого она видит? Боится ли она? Может, она в ужасе, может, испытывает давно позабытое чувство боли. Она всегда отмалчивалась, а Импера устала спрашивать. Её алая уже давно не была маленькой девочкой, которая так любила говорить о том, что у неё на душе. Но как бы сейчас Ревент хотела знать, что творится там, за стёклами покрасневших от ярости глаз. Знание даёт власть, власти же ей сейчас не хватает как никогда прежде. Высшекровка пытается собраться с мыслями, но мысли как всегда текут совершенно не в то русло. Вместо того, чтобы придумывать способ спасти их обеих, она почему-то вспоминает давно забытое – их прошлое, её прошлое. Ветхие, окаменевшие от старости кости морского дракона, но покрытые мышцами и блестящей чешуёй, его мудрые белесые глаза. Высокие скулы и выпирающие нижние зубы, треугольная повязка. Рога, закрученные в жучиные усики и снисходительная улыбка. Широкие плечи, выжженный на груди знак, молот, одним ударом способный сокрушить бетонную пристань. Оголенные руки, насмешливый хохот и острия проколотых плавников. Оглушительный смех и неразборчивая, бессвязная речь, перемежающаяся с гавкающим смехом – полеты по комнате в её старой форме, изображающие какого-нибудь воинственного революционера. Они, помнится, брали пару детишек на воспитание, когда видели, что им некуда идти. Мертвы, улетели? Импера не хочет вспоминать, она давно привыкла ставить стальные шарниры в памяти там, где вспоминать слишком больно. Женщина прекращает затыкать уши и выглядывает из-за угла, когда рёв превращается в ноющий скулёж. Она плачет? Нагайя свернулась в клубок – с её вытянутыми пропорциями выглядит немного жутко – и хнычет, точно ребёнок, вжимая голову в плечи. Одежда истрёпана, пальцы разбиты в кровь и, вероятно, некоторые из них переломаны. Но это закончилось, высшекровка просто напугана, устала и очень напугана, даже если обычно пытается сохранять спокойствие. Импера знает, что после таких ночей Нагайя может долго не спать, всё сидит в кровати и изморённо бурчит себе под нос. Высшекровка осторожно зовёт её по имени слегка севшим голосом и ей видится слабый кивок – с таким же успехом Нагайя могла просто тряхнуть косматой головой, но Импера хочет надеяться, что все самое страшное осталось позади, и её речь снова может возыметь долгожданный целительный эффект, и хватается за эту надежду. Она выходит из своего импровизированного укрытия, придерживаясь за стену как за дополнительный источник равновесия, здоровой ногой отпинывает подальше растрепанные остатки матраса. Сжимает губы в тонкую полоску, надеясь не заплакать от жалости – и до чего их обеих довела эта гадость, беснующаяся в их головах. Импера давно простила себя за то, что позволила ей поселиться в рассудке Кинтуш, но всё равно стискивает челюсть до скрипа зубов сейчас, когда в очередной раз видит последствия этого эгоистичного, необдуманного решения. Она подходит ближе, надеясь утешить плачущую Нагайю. Заводит седую прядь за волосы, касается её плеча. И не совсем понимает, что произошло, падая на пол. Импера болезненно вскрикивает, взвизгивает и Нагайя, ощериваясь и скаля длинные клыки. Ревент морщится всем лицом, на одном инстинкте отползая чуть дальше, и видит, как её законная жена снова обретает животные черты – дикие, напуганные. Она, видимо, снова видит перед собой порождение смеховуду, бесовское и опасное. - Наг, ну ты, - плаксиво рявкает Ревент скорее от досады, чем от обиды и хватается за ушибленный живот. Рана нестерпимо жжётся в ответ. Кровь, ярко-фиолетовая, пугающе горячая, быстро омывает подрагивающие пальцы, и в подушечки упирается мягкая, скользящая плоть кишок. – О-ох. Импера бросает быстрый взгляд на Нагайю, неподвижно буровящую её злым взглядом. Нитки на верхних полках. Можно попробовать зашить чем-то другим, но в голову ничего не приходит. Больно. Женщина рассеянно осматривается, с усилием глотая задумавшую подняться к пищеводу желчь, и во рту остаётся терпкий медный привкус, от которого немеет язык. Она чувствует, как в груди нарастает паника, а голова становятся лёгкой и тяжелой одновременно, и дыхания не хватает. Плохо соображая, что делает, Ревент пробует подняться, пока не осознает, что ей не удаётся дернуть ногой. Странно: она же чувствует их, она же ощущает, как напрягаются мышцы, но видит, что ни единая складка на штанах не меняет положения. Ничего, мёртвый груз. - Да не должно же всё быть так глупо, должно же быть… - она коротко хихикает, потому что пуститься в истеричный хохот было бы слишком больно. Пальцы на руках немеют и пускаются в пляс, стискивая драную рану в ущерб выпавшим органам и, наверное, лишая её последних шансов на спасение. Хоть бы призрачных, хоть каких-то. Хоть что-то же должно произойти? Что-то случится? Импера не верит, что сейчас умрёт. Вот сейчас Нагайя поднимется с колен, образумится, и они вместе что-то придумают. Они из стольких передряг выходили целыми и невредимыми, в самый последний момент находили самое глупое, нестандартное и нелепое решение, которое вытаскивало их из глубокой задницы. Она не была бы Имперой Ревент, если бы не ходила по острию лезвия, если бы не выбиралась живой отовсюду, вот и сейчас, наверное, тоже… Импера не замечает, как медленно опускается на пол. Крови так много, а она всё бьёт и бьёт из длинных, глубоких царапин, которые Импера никак не может заткнуть, продираясь сквозь страх и ярость. За её беснующимся телом ползет длинный фиолетовый шлейф, он же пропитывает доски, набирается в глянцевые струйки, затекает в трещинки и изломы, хлопковой сеткой расползается по одежде, даже её рука покрыта кровью так густо, что натурального цвета почти не видно. Только текстуру кожи, бархатные отпечатки, шрамы и ранки. До совсем недавнего времени Ревент занималась шитьем. Обстоятельства стесняли: покуда сама Импера могла спокойно закупаться в местных магазинах, Нагайя вытянулась и в росте, и в плечах, большинство одежды на неё не лезло, так что Импера взялась сама постигать древнее ремесло. Как она гордилась своим первым кардиганом даже несмотря на торчащие с краев щербатые нитки, прошитый машинкой палец и разок загнанную под коготок иглу. Ревент улыбается, вяло разглядывая руку с отметинками – в голову бьёт спокойствие, граничащее с эйфорией. Она ещё некоторое время пытается сопротивляться ему, зная, что никогда ничего хорошего не следует за этим расслаблением. Напрягается, кажется, даже умудряется пару раз шугнуть Нагайю, снова желающую разозлиться, на край кухни. Силится подняться на одних руках, держась за столешницу, поскальзывается в собственной крови, больно бьётся затылком о её край, злится и злится, пока злость не утихает, разжижаясь в её сознании и стекая с без толку беленящихся телес в лужу крови вместе с шмотьями лилового мяса, отрывающегося от кожи после каждой её попытки спасти ситуацию. В конце концов, всякое ведь случается. Тролли выкручиваются, тролли умирают, и нет в этом ничего предосудительного. Тысячи погибают ежедневно в совершенно нелепых обстоятельствах, под обвалами или от поножовщины в переулке. Многие идут на смерть забавы ради, проигрывая в ролевых игрищам своим более подкованным сверстникам. Когда-то это приводило её в ужас несправедливостью и жестокостью, потом она смирилась и где-то даже прониклась: лучше, наверное, в детстве, чем на войне вдалеке от дома, верно?... - Импера! – доносится сверху. Она разлепляет сонные глаза, тщетно пытаясь сфокусироваться на лице Нагайи. И сколько она так лежала, раз её мейтспиритка успела очнуться? Давно, наверное… - О… - слабо отвечает Ревент. Язык с трудом шевелится, но она рада, поэтому приподнимает уголки в слабой, изнеможенной улыбке. Нагайя пришла в себя без её помощи, значит, наверное, и после её смерти сможет прийти в себя. Даже если Импера умрёт, Кинтуш справится. Она ведь всегда была сильной, гораздо сильнее, чем Ревент, она выживет. Лицо Нагайи так же быстро отдаляется, окончательно теряя резкость очертаний, и Импера прикрывает уставшие глаза. Сейчас сил на разглядывание потолка уже не остаётся. Слышится топот ног, гремят полки с покосившимися дверцами, царапают доски остатки разбитой мебели. Ищет, чем прикрыть кровотечение и зашить рану. - Наг, - слабо зовёт Импера, чуть хмуря брови. Она впервые замечает, что ей не больно. - Погоди, - на бегу отвечает высшекровка, видимо, не особо осознавая, что происходит. Или, может, прекрасно осознавая – оттого она почти кричит, злится, стучит шкафами ещё сильнее и игнорирует её зов. - Прекрати, пожалуйста, шуметь, - громче просит Ревент. Головокружение настолько сильное, что ей кажется, будто ещё немного – и она соскользнет с пола в бездну, но пока она способна бороться и даже когтями скользит, не в силах уцепиться, по липкому полу. - Не неси ерунды, слышать не хочу. – даже с закрытыми глазами Импера понимает, что у Нагайи между тонкими бровями сейчас пролегает глубокая морщина, а губы падают уголками вниз, пока она кривится, не желая поддаваться волнению. Она собирает всё необходимое, наскоро протирает спиртом подручные инструменты – одна склянка громко бьётся о пол, и слышится плохо различимый мат. - Наг, я почти не чувствую тело. Ты не волшебница, не получится. Может, не будем тратить оставшееся время на препирательства? – укоряет её Импера, собираясь с силами, чтобы снова открыть глаза и заставить себя посмотреть на возлюбленную. Она стоит, возвышаясь над столом, в нерешимости. Способные двигаться пальцы нервно сгибаются и разгибаются, голова слегка подрагивает подбородком вбок, взгляд единственного глаза устремлён в одну точку – на медикаменты. Молчит, не двигается, словно скована по рукам и ногам. - Подойди, пожалуйста, - Ревент заранее знает, что это подействует. В такие моменты Нагайе всегда нужен был кто-то, кто примет простое решение за неё. Кто-то, кто возьмёт ответственность и мягко подскажет правильный выбор. Импера потворствующе улыбается ей, надеясь, что в этот раз кивок не потребуется. Пошатываясь, Нагайя приближается к ней, избегая смотреть в глаза, точно нашкодивший ребенок. Вместо этого глаз её гуляет по их дому, разгромленному в клочья, и, кажется, совершенно его не узнает. Она медленно присаживается рядом, всё ещё остекленевшая, хрупкая и тонкая, точно горный хрусталь. - Ну? – свистящим голосом спрашивает Кинтуш, еле заметно качнув головой и тут же отвернувшись, будто намеренно пряча лицо в волосах. Импера не видит, плачет ли она, ибо зрение её сузилось до простых форм, нечетких, зыбких, гуляющих. Даже сейчас галлюцинации не оставляют Ревент, устраивая шабаш на её похоронах. То тут, то там возникают образы блеклыми вспышками света, среди них она едва ли может угадать знакомые силуэты. Её смеховуду умирают вместе с ней. Импера будет не против, если они покажут ей что-то красивое перед концом, поэтому вопреки обычному свойству отворачиваться, теперь всматривается прямо в них. Яркие, красные точно тюльпаны. Её тело подлежит сожжению, но, может, в честь неё кто-нибудь высадит тюльпаны? - Я не жалею, что так случилось, - говорит она как-то отстраненно и сухо, будто и сама не понимает толком, что хочет сказать. Высшекровке становится трудно придавать мыслям форму, она ищет такие слова, которые позволили бы ей не обидеть подругу жизни хотя бы сейчас, но всё, что ей лезет в голову – нелепый укор или шутки, неуместные и совершенно лишние. Она не хочет умирать, оставив Нагайю наедине с язвительным подколом. – Ты дала мне шанс прожить жить, избавленную от пустых сожалений и глупых… ну, не важно. (Тут она издаёт подобие ветхого смешка, уже скорее по привычке, чем из попытки разрядить обстановку, как то бывало прежде.) Я не грущу, и мне даже не страшно. Более того, я не до конца верю, что это происходит на самом деле, но если так – пусть так. Меня тревожит только одно, Нагайя. Её речь приобретает характерную одышку. Импера старается говорить медленно, но лёгким всё равно не хватает воздуха, и пищевод обжигают застрявшие в нем кровь и желчь. Кинтуш тревожно оглядывается, услышав эти хрипы – не первый, не второй и даже не сотый раз на своём веку. В её взгляде наконец-то отпечатывается понимание, и она издаёт какой-то короткий, непонятный звук. Импера предпочитает идентифицировать его как призыв продолжать. - Ты ведь сможешь без меня? – наконец спрашивает она, силясь придать своему тону хотя бы оттенок былой заботливости. Она вспоминает себя на чужой могиле, десятки оборотов назад. Она давно забыла о тех временах как о дурном сне, но теперь вспоминает и о белых цветах, и о пожелтевшей фотографии. И почему-то эгоистично радуется, что умирает именно она. Ей мерзко от себя, но Импера ничего не может с собой поделать – только тешит себя вялой надеждой, что Кинтуш переживёт её потерю легче, чем сама Ревент пережила бы её. Нагайя не отвечает, по-прежнему прячась где-то в нестриженых кудрях, и Импера чувствует плохо сдерживаемое отчаяние. Она решает надавить; застарелая привычка добиться своего берёт верх, словно она снова тот самый зазнавшийся ребенок, получивший многовато знаний в свою незрелую головку. – Ты сможешь. Ты смо-жешь. Ты найдёшь себе кого-то стоящего, ты не сопьёшься, не сторчишься, не станешь искать утешение в воспоминаниях. Просто пообещай мне, что будешь держать нос по ветру до самого конца, хорошо? Ответа не следует, а кровь на пальцах начинает стягивать кожу плотной коркой. Высшекровка готова зарыдать от злости и бессилия – и почему Нагайя молчит? Почему молчит сейчас, когда Импера просит только об одной простой вещи, почему не даст ей упокоиться с миром и не позволит отпустить наконец-то это ороговевшее, холодеющее тело? Всё её тело натягивается струной в попытках отсрочить смерть ещё хоть ненадолго, на глазах Имперы выступают механические слёзы, и она осознаёт, что её челюсть дрожит. Может, ей всё-таки страшно? В конце концов острый подборок опускается в рваном кивке, Кинтуш закрывает глаз и льнёт ближе, перестав сопротивляться. Импера облегченно выдыхает и придвигает свою щёку к её, беззвучно заплакав от накатившего спокойствия. Слёзы обжигают щёки, словно иней на пальцах, и в расслабляющиеся мышцы закрадывается тяжелая ломота. Она слишком устала, чтобы разглядеть в этом жесте натянутость, слишком хочет верить, что её наказ возымеет силу просто по факту существования. Импера шепчет Нагайе что-то ещё, успокаивающее, ласковое, и даже не замечает, как её речь постепенно сливается в горячную неразбериху, из сентенций больше и больше пропадает свойственная им стройность, пока все, что она говорит, не сливается в сплошной белый шум, шелест губ без всякого звука, дыхание, обрывающееся на очередном коротком выдохе. Импера, кажется, совсем не почувствовала череду предсмертных судорог, не ощутила, как окончательно расслабились мышцы уголков рта, прежде пытавшихся согнуться в улыбке, не услышала даже, как беззвучное рыдание медленно оборвалось, а затем с новой силой наросло во влажный, гаркающий вопль, из-за которого заходили ходуном стены и взмыли в небо брызгами птицы, прежде мирно перекрикивающиеся за окном. Последнее, что Импера слышала, было переливом мерцающих звёзд, нежные колокольчики, поющие ей колыбель. Сила, которая всю жизнь не давала ей покоя, ныне присмирела, как старая ласкающаяся кошка, боднула её в последний раз седой усатой головой и подарила им обеим мирный, лишенный всякого переживания конец.