Заставь меня жить

Роуз проснулась от дикой боли: в сломанных пальцах и похмельной голове одновременно. Что беспокоило её сильнее в тот момент? И то, и другое. Оба источника боли одинаково сильно вызывали дикое желание заскулить в голос и размозжить череп чем-то тяжелым. Нестерпимо. Девушка с трудом разлепила глаза, уговаривая себя подняться на ноги, чтобы хотя бы выпить таблетку и посмотреть, что же с рукой. Но её хватило только на то, чтобы пару раз моргнуть и тихо застонать от боли. Восприятие реальности разбивалось на кадры, нечеткие, заторможено переключающиеся, словно у проектора сел аккумулятор. Она осмотрела себя: приглушённый свет позволил ей разобрать, что одежда на ней была непривычно темной. Явно не с её плеча: рукава были довольно длинными и с какими-то нашивками. Слишком много полос для того, чтобы указывать на ранговую принадлежность. Тико приложила здоровую ладонь к виску и осторожно сползла с кресла, на котором спала. Тело ломило от неудобной позы, и это только прибавило лишний дискомфорт. Как же её угораздило заснуть в подобном месте, да ещё и в таком положении? И где она вообще? Это корабль? Но Сопротивления ли? Здесь слишком просторно, это скорее всего не её каюта… Ни одна мысль не оставалась законченной, сменяясь другой слишком быстро и путано, и голова от этого раскалывалась ещё больше, что боль даже отдавалась в глазные яблоки. Роуз опустила ноги с кресла. Стоило только босым пальцам коснуться холодного пола, девушка вздрогнула от неприятного ощущения. По-хорошему, нужно наклониться и поискать потерянную обувь, но череп и тело нестерпимо заломило от одной только мысли о подобной акробатике. Нет-нет, ей лучше вообще не думать и не делать резких движений, это опасно для здоровья. Кровь бешено стучала в висках, пульсировали и пальцы, а Тико всё ещё не могла понять, откуда вообще взялась вся эта боль. Девушка продолжала осматривать окружающую её комнату сонным, мутным взглядом, полным непонимания. В конечном итоге, так и не заимев возможности получить обратно свои рваные ботинки (она надеялась, что хотя бы пришла в своей обуви), Роуз смирилась с тем, что придётся идти по холодному полу босиком. Пересилив себя и сильнее кутаясь в неизвестного происхождения одежду, она нехотя поднялась на ноги. Желудок от такой наглости недовольно заурчал, грозя избавиться от премерзкого содержимого. Девушка прикрыла рот ладонью, стараясь не думать о подступавшей к горлу тошноте, и сделала несколько неуверенных шагов по направлению к единственной двери, которую видела. Она, наверное, просто словила галлюцинации от переутомления, или это остатки сна… Сейчас она проморгается и увидит, что находится в своей каюте, открывает дверь в свою ванную. Приводит себя в порядок… — Черт! — перед глазами всё ходило ходуном, и мозг отчаянно сигнализировал желудку, что нужно избавиться от неизвестного яда, травившего его изнутри. Роуз почувствовала горечь как раз в тот самый момент, как кто-то закашлялся, тем самым нарушая окружавшее её… одиночество?! Она здесь не одна? — По?! — Тико повернулась в сторону звука и постаралась сфокусировать взгляд на его источнике. В глазах двоилось теперь ещё и от волнения, так что силуэт то по телосложению напоминал Дэмерона, то вдруг становился непривычно худым, — это сбивало с толку. Какую гадость она вчера съела перед тем, как лечь спать? Как… — Прекрати. Двигаться, — прохрипел некто совершенно несвойственным По голосом, и Роуз замерла, повинуясь, потому что сделать ещё шаг было просто не в её силах. Девушка облокотилась на стул, до которого, как ей казалось, она добиралась целую вечность, и снова постаралась перевести внимание со своих ощущений на что-то другое. Что угодно. Её опять замутило. Тем временем некто, кого она приняла за Дэмерона, поднялся с кровати. Стоп, откуда здесь кровать? Она не у себя на корабле? Девушка присела на стул, придерживая голову, чтобы она не наклонялась вниз, и желчь не подкатывала к горлу, и проследила, как двоящийся силуэт «По» постепенно превращается в худого рыжего мужчину, одетого во что-то черное, напоминающее форменную одежду. Роуз тщетно старалась напрячь мозг, в надежде вспомнить хоть что-то о вчерашнем дне и ночи в особенности, но в голове было пусто. Все мысли разом сдуло, оставив давящую тишину и больно растягивающую сосуды кровь. Ей показалось, что голова сейчас просто разорвётся от того напряжения, которым она мучила несчастные извилины своим желанием во всем разобраться. Мужчина остановился напротив неё, скривившись от отвращения и закрыв половину лица рукой. На таком близком расстоянии он почувствовал запах перегара. Достаточно ощутимый, но не такой сильный, чтобы вызвать приступ тошноты. Когда он предлагал повстанке выпить, ему даже в голову не пришло, что её так сильно понесёт с этого пойла. Отвратительно! И совершенно не вписывается в его планы. Армитаж нахмурился и пытливо посмотрел на пленницу: у той было такое странное выражение лица… Ему на какое-то мгновение показалось, что она смотрит на него так, словно впервые видит. Или не показалось, и ей действительно отшибло память? Отлично, теперь ещё и окажется, что она забыла, кем является сама! Небось попытается уверить его, что это вовсе не она устроила весь этот беспорядок в его каюте! Ему безумно захотелось отослать её к чертовой матери, подальше от его осквернённой обители и поближе к другим, таким же отбросам, как и она сама, обратно — в камеру. Желательно, в самую дальнюю. Потому что от одного только запаха алкоголя замутило неимоверно. Но ведь только что он вполне стойко переносил его… Может, он подошел достаточно близко, что теперь ему и её ощущения передаются на расстоянии? Нужно раздобыть что-нибудь, что расскажет ему подробнее о возможностях их связи, иначе такими темпами они не доживут и до завтрашнего дня… Что ж, а сейчас придётся решать проблемы по мере их поступления, и в первую очередь нужно было дотащить девчонку до ванной комнаты, дать ей умыться и привести себя в порядок: сама она вряд ли до душевой кабины дойдёт. Скорее свалится, поскользнётся, ударится обо что-нибудь, а больно будет ему. И ему потом придётся отдуваться за них обоих, претерпевая боль и усиливающуюся тошноту, потому что если повстанку ещё можно будет скрыть от посторонних глаз, то он сам окажется у всех на виду, и его состояние вызовет лишние ненужные разговоры. Хакс тронул девушку за плечо, не без ужаса осознавая, что его шинель все ещё на ней, и она все ещё безнадежно испорчена! Это повстанческое отродье принесло ему больше убытков, чем… — Ты не По Дэмерон, — серьёзно заявила повстанка, смотря ему в лицо. Хакс растерянно заморгал. Конечно, он не этот сопротивленческий паршивец! Девчонка решила поиздеваться, серьёзно? Придуривается, чтобы сбить его с толку? И как у неё ещё наглости хватает в её-то положении? — Ты просто поднимаешься, и я отвожу тебя в душ, ясно? Я не собираюсь ничего выяснять! — холодным тоном заявил Армитаж, сильнее сжимая пальцы на её плече. Девушка с подозрением посмотрела на него, но руку не сбросила. Поднялась. Принимать чужую помощь не хотелось, особенно, когда её предлагали таким тоном. Но у Тико просто не было выбора: ей пришлось согласиться с тем неоспоримым фактом, что без другого человека она не сумеет сделать и шага. К тому же, этот мужчина был прав. Вода была ей просто необходима, как и сама ванная комната в целом. Рыжий незнакомец придерживал её, пока она осторожными шагами, спотыкаясь, шла до другой двери, не той, которую она приметила, как выход из каюты. Только благодаря ему, нужно отметить, она не разбила себе нос, споткнувшись о порог. Наконец, короткое «путешествие» через приятный полумрак оборвалось яркой вспышкой ослепительного белого света. Роуз зажмурилась, тут же хватаясь за чужую руку, чтобы не упасть от внезапной потери визуального восприятия реальности. Хакс её удержал, не без удивления заметив, как она судорожно вцепилась в него. Её ощущения передавались ему, но теперь как-то приглушенно, словно что-то мешало почувствовать их в полной мере. Как будто у него была какая-то защита… Нет, во всех этих причудах связи нужно было разобраться немедленно. Непредсказуемость Армитажа раздражала просто неимоверно. Девчонка же все еще не разжимала пальцы, и генерал медлил, не решаясь оставить её, но и не желая оказываться в одном с ней помещении. Повстанка вполне могла разыграть такое состояние, но тогда бы он ощутил это и сразу бы догадался. Так что любое притворство можно было смело исключить сразу. Единственное, чего ему, возможно, следовало опасаться, так это того, что она может внезапно всё вспомнить и попытаться сбежать, использовав что-нибудь из приборов, чтобы оглушить его, напасть и обезвредить. Но это, опять же, было крайне нелогично! Она должна была помнить, что всё, что она сделает с ним, отразится и на её теле, и будет до жути комично наблюдать кому-то за её побегом со стороны. Кому-то, если бы они были в каюте не одни. Почему повстанцы такие бестолковые? Армитаж запустил девушку внутрь душевой комнаты и, сняв с крючка одно из полотенец, всучил ей в руки. — На! На большее не рассчитывай! Девчонка, кажется, растерялась, и весь её враждебный настрой чуть поубавился, и Хаксу отчего-то захотелось усилить эту растерянность ещё и потрясением. Он немного помолчал, прикидывая в мыслях наиболее подходящую формулировку своей идеи. Ему хотелось напомнить ей об обстоятельствах, но слегка приукрасить их и, быть может, чуть исказить. Он подавил ухмылку, вдруг появившуюся на губах, и добавил: — Они предупреждали, что ты можешь вести себя непредсказуемо без своих таблеток, но я решил, что если обойтись с тобой по человечески, ты будешь более сговорчивой, — он чуть наклонил голову, чтобы понять, дошел ли до неё смысл им сказанного или нет. — Учти, я рискую своим положением, разрешая тебе находиться здесь и пользоваться моим личным душем. Последнее было чистейшей правдой. Хакс вдруг обозлился на самого себя за подобную неуместную честность и рывком забрал у Тико свою шинель. Он снова открыл дверь, чтобы выйти. Девушка заторможено моргала, стараясь осознать услышанное. — В смысле? — Роуз прижала к себе полотенце, словно боялась, что и его заберут обратно. Голова болела просто омерзительно сильно. Как и рука. Её ломали? Признаться этому человеку в том, что она ничего не помнит, последнее, чего бы ей хотелось сделать: может, боль в пальцах, это как раз-таки его заслуга. Она прищурилась, стараясь в слепящем свете разглядеть выражение его лица. Мужчина пытался её запугать? Или заставить её доверять ему? Хакса реакция не устроила, так что он не смог отказать себе в желании сбить спесь с наглой девчонки, которая разгромила его кабинет своим вторжением. Он сделает всё, но заставит её поволноваться, позволит себе в достаточной мере со злорадством насладиться её смятением. — Ах да, как же я мог забыть. Твои лекарства, они, — он задумчиво прикусил губу, обрисовывая рукой в воздухе что-то неопределенное, — как бы так мягко выразиться, вызывают лёгкую амнезию. — Он не без удовольствия заметил, как брови девушки удивленно устремились вверх. Прекрасно. Чудно. Она повелась. — Но это пройдёт. — Хакс подавил ухмылку и похлопал девчонку по плечу, успокаивая. — А теперь, никаких вопросов! Я вернусь за тобой, и чтобы без выкрутасов, иначе попрошу прописать тебе дополнительную дозу успокоительного. Тико хотела удержать его за рукав формы, чтобы задать ещё несколько десятков вопросов, разузнать, откуда ему известно об её пропавших воспоминаниях, кто такие «они», которые следили за её состоянием, какие лекарства, но он захлопнул дверь у неё перед носом, чем вызвал очередную волну головной боли. Девушка повернулась в сторону небольшой раковины и включила воду. Первое, что ей хотелось сделать, — это остудить горящее лицо. Но когда она подняла голову выше, чего делать не надо было категорически, в глазах снова начало двоиться. Повстанка устремила взгляд на своё отражение, которого она старательно пыталась в начале избегать. И правильно. Ужасное зрелище. Волосы всклокоченные и влажные прилипли ко лбу, глаза опухли и покраснели, а щеки были отвратительно красными. Неудивительно, что тот рыжий незнакомец так пренебрежительно к ней отнесся… Роуз включила холодную воду и, облокотившись на раковину, одной рукой зачерпнула немного прохладной жидкости, умываясь. Да, ей безусловно нужно пересилить неимоверную усталость, и принять душ. Странные, загадочные фразы того человека вводили её в пренеприятнейшее состояние ожидания какого-то подвоха. Может, это По и Финн решили её разыграть, подослав его? Роуз бросила еще один осторожный взгляд на своё отражение и переключила температуру на более горячую. Хакс же, услышав включившуюся воду, заблокировал дверь снаружи одним из чипов доступа. Дабы наверняка избежать недоразумений и безнадежных попыток девчонки его прикончить. Конечно, было небывалой глупостью оставить её в душевой одну, без присмотра, но второй раз эту пытку Армитаж бы просто не выдержал. Он воззвал к её осторожности и надеялся, что повстанка не поскользнётся и не ударится обо что-нибудь головой. Иначе он неминуемо пострадает сам… От осознания того, что из-за её состояния он может на время выйти из «игры» и не сумеет оказаться в нужном месте в нужное время, — то есть на командном мостике в разгар сражения, — голова шла кругом и дыхание перехватывало. Ну нет, если уж ему так не повезло оказаться связанным «узами судьбы» с мятежницей, которая была сейчас с диким похмельем, он собирался избавиться от любых побочных эффектов её состояния, потому что командовать военными действиями с такой дикой головной болью и подкатывающей к горлу тошнотой просто невозможно! Хакс не любил выпивать: он, в отличие от остальных знакомых ему людей, не находил в этом какого-то небывалого наслаждения. Поэтому никогда не выпивал по праздникам. Скорее, обращался за помощью к алкоголю, когда особенно хотелось забыть какие-либо моменты. Особенно, после очередного проигрыша. Особенно, когда на душе было так паршиво, что жить не хотелось вовсе. Мужчина поморщился, когда мозг открыл ему воспоминание о его первой в жизни попойке в академии. Шум, веселые голоса, крики, музыка — сплошной поток гомона всевозможных частот. Незнакомые и знакомые люди, переговаривающиеся между собой, яро спорящие и что-то увлеченно обсуждающие. А главное, — выпивка. Кругом алкоголь на любой вкус и цвет: разного градуса по крепости, так что каждый найдет для себя что-то подходящее. Веселый, живой, яркий, неизведанный, некогда запретный мир. И посреди всего этого — он. Неловкий, необщительный, никогда не пьющий. Лишний. Брон встретил его у входа, оглушив радостным возгласом и хватая за обе руки. Он был необычайно удивлен, что тихоня Армитаж всё же соизволил прийти, и не к концу торжества, а к самому его разгару. Когда бухло ещё не кончилось, и закуска оставалась нетронутой. Брон сгреб его в охапку и быстро протащил через стоящих на пути людей, успевая поздороваться с каждым присутствующим и пошутить что-то про первый раз. Он подвёл Хакса к незнакомой компании парней, устроившихся возле бара, и, быстро шаря по расставленным на стойке бутылкам, отобрал несколько, расположив в соответствии с повышением градуса. Армитаж отчужденно наблюдал за готовящимся для него испытанием, косился и на окружавших их незнакомцев. И то, и другое начинало наводить на неприятные мысли, мандраж усиливался, а идея прийти сюда уже не казалась такой уж прекрасной. Хакс явно чувствовал нависающее над ним ощущение тревоги. Такой омерзительной, склизкой, расползающейся по позвоночнику. Брон налил целый стакан вина и, грубо зафиксировав затылок Хакса, буквально влил ему в горло алкоголь, игнорируя протест и еле слышные препирательства. Армитаж закашлялся, давясь попавшим в трахею вином и вырываясь из захвата. Он согнулся пополам, чуть было не выплюнув всё содержимое обратно, затем прижал руку к губам, словно это могло предотвратить рефлекторные спазмы, и наконец, выпрямился, гладя слезящимися глазами на улыбающегося друга. Тот, кажется, даже не понял, насколько оскорбительным был его поступок. Насколько унизительным для Армитажа была эта демонстрация его слабости. Хакс бросил злобный взгляд на заржавших парней и выхватил второй стакан, опустошая его самостоятельно. Постепенно… стало проще. Один стакан, следующий, ещё и ещё. Ржание переросло в откровенное подбадривание и улюлюканье, а Брон больше не смотрел на него как на неудачника, и, кажется, даже смеялся шуткам, которые небрежно бросал Хакс между очередным опустошенным стаканом. Он на какое-то мгновение стал душой компании, почувствовал это ослепительное прекрасное чувство гордости за себя. Впервые он чувствовал себя комфортно под чужими пристальными взглядами. Его слушали, его уважали. Армитажу вдруг стало так легко. Будто нет войны, отца, академии. Будто и не было никогда никаких лишений. Он стал обычным подростком, и это было круто. Но всему приходит конец. Его конец подошел к нему сам и врезал звонкую пощечину, опрокинувшую его навзничь. Кричал с такой злобой и ненавистью, пока он, Армитаж, ползал по полу, тщетно пытаясь встать хотя бы на четвереньки. Но вертолеты в голове кружили слишком сильно, пол плыл, сливаясь со стенами, а голос отца искажался в премерзкий гогот, что Армитажу вдруг стало так смешно. От чего? Он не знал. Это было сродни помешательству, внезапному приливу нервного истерического смеха. Он поднял голову, широко и глупо улыбаясь и пытаясь отыскать глаза Брендола, чтобы убедиться, что это действительно его отец возвышается над ним. То чудовище, которое делает его жизнь просто невыносимой, чудовище, которое… тяжелый ботинок врезается в лицо. Слишком быстро. Армитаж не успел закрыться руками. В глазах сверкают сотни звездочек, и парень отчетливо слышит хруст носовых хрящей, прежде чем свалиться к тем самым отполированным сапогам. Запах крови ударяет по рецепторам, вызывая новый прилив тошноты. В горле становится горько, и желчь смешивается с привкусом железа. Армитаж кривится, содрогаясь от спазма, не способный больше удержать содержимое желудка, рвущееся наружу от частой и не слишком мягкой смены положения тела. Горечь обожгла пищевод и слизистую носа, от чего воздух вдруг перестал проникать в легкие, вызывая ощущение удушья. Парень пытался удержаться на дрожащих руках, которыми упирался в пол, чтобы не упасть лицом в это омерзительно месиво смешанных с алкоголем дешевых закусок. Такого унижения он бы просто не перенес… Брендол с отвращением глядел на него, но не отходил, считая, видимо, свой поступок воспитательной мерой. Словно его присутствие и наблюдение за изможденным приступами тошноты сыном могли послужить тому уроком: больше никогда не напиваться. Желудок, наверное, опустел, потому что спазмы наконец-то прекратились, позволяя немного передохнуть. Армитаж вздрогнул, отшатнувшись и вытирая рот рукавом, размазывая по лицу слезы, кровь вперемешку с желчью. Унизительно. Мерзко. Но, по меркам Брендола недостаточно для усвоения сыном «жизненного урока». Стоило Армитажу поднять голову от пола, чтобы не видеть вызывающие новую волну тошноты помои, что-то тяжелое ударило его меж лопаток. Руки надломились, и Армитаж вновь распластался рядом с правым ботинком. Самый ненавистный из всех голосов чётко и громко произнес откуда-то сверху:  — А теперь убирай своё дерьмо, выблядок! Давай, сейчас же! — и ботинок больно врезался в рёбра, поторапливая. Парень с трудом поднялся на руки, покачнулся вперед, не зная, что ему делать. Если он ничего не предпримет, за первым ударом последует и второй, а затем, того и гляди, отец придумает новые воспитательные ухищрения. Армитаж поднес ладонь к чужой заблеванной обуви и, перебарывая вновь поступившую к горлу тошноту, стер помои на пол, барахтаясь в остатках вина, желудочного сока и дешевых закусок. В дверь кто-то с грохотом забарабанил, и Хакс чуть было не выронил из рук выуженную из шкафа аптечку. Что было дальше вспоминать не хотелось совершенно, так что стоило сказать спасибо девчонке за то, что вырвала его из этого удушающего омерзительного марева воспоминаний, которые ему хотелось забыть. Больше всего на свете он желал забыть всё. Всё, что было хоть немного связано с его детством, юношеством, академией… Но, увы, ни один алкогольный напиток не мог дать ему подобную блажь. Удары стали громче, и Хакс явно почувствовал боль в здоровой кисти. Такими темпами она и вторую руку травмирует, если он не откроет! Держать её там дольше положенного было опасно и грозило неминуемой катастрофой, да и не собирался он её там запирать насовсем. Мужчина отложил аптечку в сторону, нехотя поднимаясь с места и направляясь обратно к душевой комнате. Сейчас он выпустит её, затем позаботится о собственном состоянии, придумает достаточно убедительную историю для показаний меддроида и уже потом отправит девчонку в медотсек. Неплохо было бы вклинить в список необходимого еще и сухой паек, хотя он не был уверен, что девчонку не вывернет, если она поест сейчас. Но в целом, план был неплохим и вполне его устраивал. Роуз стучала, и стучала, и стучала в эту проклятую дверь. Громкий скрежет эхом отдавался в замкнутом пространстве душевой, прорывался сквозь пелену пара, отражался от безучастных стен, пока, казалось, не обращался против неё же, вспарывая барабанные перепонки своей громогласностью. Пальцы сводило от бесконечных попыток достучаться до своего конвоира. Он не мог оставить её тут. Не мог. Она чувствовала, что он там — за слоями железа, стоит и наверняка, слушает, как злые размашистые удары сменяются нервным, неритмичным стуком. — Открой! — крикнул Роуз, и голос её предательски задрожал. — Выпусти меня! В голове по-прежнему плыла муть. Похоже, выпить то лекарство было отвратительной идеей, особенно, если оно и вправду перекраивало память. Нельзя ничего забывать. Роуз должна помнить кто она и что произошло. Серый потолок, недавно показавшийся таким уютным, иррационально напомнивший об облачном осеннем небе на её родной планете, сейчас обратился всего лишь многотонной плитой. И та давила, давила, давила, грозясь в любой момент рухнуть на голову и погрести под собой. — Слышишь меня?! — вспылила Роуз, чувствую как глаза щиплет от непрошеных слёз. Ответом была тишина. Девушка ударила ещё раз, чувствуя как по предплечью расползается боль, беря очаг от разбитых костяшек, и, отчаявшись, оперлась лбом об холод двери, плотно зажмурившись. Она не понимала собственных чувств. Что-то было неправильно, не так, словно не её… Роуз никогда не боялась замкнутых пространств, никогда не истерила вот так, заводясь ни с чего… Ведь конвоир не мог оставить её в душевой, это просто смешно. Но что тогда за бурлящий коктейль эмоций будоражил ей кровь? Дверь неожиданно распахнулась. По глазам резанул яркий свет, а приятный аромат сырости сменил привычный уже запах озона, пропущенного сквозь очистители кислорода. Виски прострелило болью, и Роуз поморщилась. Её тюремщик возвышался над ней, подобно тёмной грозовой туче. Он явно злился и, похоже, не собирался отходить. Девушка вынужденно задрала голову, пытаясь прочитать по глазам, что от неё хотят, но подкативший к горлу ком вынудил отказаться от резких движений после перепада температур. От чужих ощущений неприятно спазмировал пустой и изнывающий от голода желудок, отчего Хакс сильнее сжал зубы и нахмурился. Сейчас, когда запах перегара немного улетучился, находиться рядом с ней было проще. Однако общее состояние девчонки от водных процедур ничуть не улучшилось, и, кажется, её щеки покраснели ещё больше прежнего. Её разморило от горячей воды! Генерал ощутил пар, хлынувший на него через открытую дверь, но не придал этому никакого значения, а зря. Это бестолковое повстанческое отродье разве не знает, что в подобном её, случае нужно пользоваться холодным душем? Видимо, нет. Простая логическая цепочка вернула его во вчерашний день: она сама призналась, что никогда до этого не имела дела с выпивкой. Но у генерала всё равно никак не желал укладываться в голове этот факт, потому что он явно противоречил сложившемуся в его голове образу типичного представителя Сопротивления. Сброд. Дикари. Ему всегда казалось, что в таком балагане, который творился у повстанцев, те только и делали, что пили, трахались и громили всё на своем пути. Животные. Не иначе! Мужчина только фыркнул, отвлекаясь от размышлений и всматриваясь девчонке в лицо. И всё же, она выглядела намного лучше прежнего, и, кажется, осмелела. Последнего ей делать вовсе не следовало, потому что это нарушало его, Хакса, планы. Если справиться с подавленной, еле стоящей на ногах повстанкой было в его силах, то с такой боевой… Что ж, появлялась надобность придумать для неё какое-то устрашающее обстоятельство. Нужно было сразу осадить её, прежде чем она вздумает его отчитывать и предъявлять какие-то претензии. А ещё, кажется, память к ней до сих пор не вернулась. Вспомни она, кто он такой, и вряд ли бы так спокойно спустила ему долгое отсутствие. Однако это обстоятельство в виде её никуда не ушедшей амнезии ничуть не меняло его к ней отношения. Ему хотелось рывком поднять её с пола и вытолкать уже из каюты на попечение меддроидам, чтобы разобраться с устроенным бардаком, но он прекрасно понимал: ничем хорошим подобная затея не кончится. Резкое движение, и им обоим станет плохо, и не факт, что на этот раз он сумеет побороть приступ тошноты. Единственное, чем он мог воспользоваться, была его недавняя шутка. Совершенно ребяческая, но от чего-то притягательная. Может, всё дело в выражении её лица? В смятении, которое он увидел? Неизвестность заставляла её прислушаться к нему. И раз только это могло помочь ему взаимодействовать с ней с наименьшими потерями, что ж, стоило продолжить гнуть свою линию. Он уверит её, что ему можно доверять, скажет, что ей следует делать, и она послушается. Пусть страх перед чем-то другим будет сильнее, чем её ненависть к нему. Конечно, как и в любом плане было одно «но». Её непредсказуемо поведение потом, в медотсеке. Крифф, Хакс бы дорого заплатил за то, чтобы посмотреть, как сопротивленка борется за свою свободу с теми, кто пытается ей помочь. На кого-то из Сопротивления в целом. Но, наверное, не на повстанку. Пустые насмешки. Хакс не хотел быть настолько жестоким по отношению с своему соулмейту, хотя подобную безобидную шутку нельзя назвать жестокостью, но всё же. Если он собирается когда-нибудь наладить с повстанкой контакт, нужно быть к ней более снисходительным… — У тебя есть что-нибудь, чтобы голова прошла? — сипло спросила Роуз, прислонившись к косяку двери. В её голосе не было враждебности, только усталость и, кажется, намек на желание сотрудничать? Хакс немного смягчился, но от своей исходной идеи не отказался. — У меня — нет, зато у тех, кто присматривает за тобой, безусловно. И от боли, и от мыслей, — он усмехнулся и загадочно добавил: — У них от всего найдётся таблетка. Девчонка снова странно на него посмотрела и попыталась подняться. Хакс предположил, что попытка не увенчается успехом и скорее закончится какой-нибудь травмой, поэтому наклонился, намереваясь помочь ей. Он сильно сжал её плечо длинными пальцами и потянул на себя. И стоило ему это сделать, повстанка тут же ухватилась за него второй рукой, перекинув её через его шею. Армитаж растерялся от этого движения и чуть было не уронил их обоих, потеряв равновесие. Успел только упереться предплечьем в стену и невольно, инстинктивно прижать девчонку к себе, удержавшись в диагональном положении. Перед глазами закружились световые пятна, заплясали дикий танец, и какое-то время пришлось замереть на месте, чтобы зрительное восприятие вернулось в норму. Если Хакс в конечном итоге увидел перед собой белую душевую комнату, то у Роуз пятна сложились в чёткую картинку чёрного воротника рубашки прямо напротив её головы. Из-за большой разницы в росте рука девушки уже не дотягивалась до шеи выпрямившегося солдата, и ей пришлось вцепиться в его плечо, чтобы не осесть обратно на пол, когда мужчина убрал руку с её талии. Под её ухом размеренно билось сердце, и подстроить дыхание под каждый удар оказалась куда проще, чем пытаться глубоко дышать самостоятельно. Кажется, мужчина снова пытался подначивать. И она непременно огрызнулась бы, если бы понимала хоть что-то из происходящего. Злость сменилась растерянностью, не давая необдуманно сорваться. Пока рано. С каждым вдохом муть в голове понемногу рассеивалась, и думать становилось проще. Если не двигаться и не делать резких движений, возможно, чуть позже она сможет дойти обратно, до кресла. Хакс не ожидал, что сопротивленка не сможет удержаться на ногах и схватит его за шею, тем самым чуть не уронив его на себя, на пол. Генерал был обескуражен, оттого и не успел среагировать должным образом и оттолкнуть её от себя, как угрозу. Угрозу в лице неминуемо вторгшегося в личное пространство повстанческого отродья! Просто потому, что поймать её и прижать к себе было логичнее, чем оттолкнуть от себя и почувствовать впоследствии её боль, которой, непременно, было бы предостаточно. Замешательство длилось не долго, но этого времени хватило с лихвой, чтобы ощутить чужое живое тепло, находящееся так интимно близко, что… Разум поспешно послал сигнал отдалиться, отстранить этот источник от себя. Какое-то странное, совершенно не связанное с нынешней ситуацией воспоминание забрезжило на задворках памяти, отзываясь дрожью страха во всем теле. Армитаж выпрямился, тем самым лишая девчонку возможности дотянуться до его шеи и избавляя себя самого от тошнотворных воспоминаний, норовивших выбраться наружу. Он не мог понять подобной странной реакции, да и не хотел. Девчонка находилась слишком близко, и кто знает, когда их связь решит вновь подшутить над ним и поделится с повстанкой каким-нибудь нелицеприятным воспоминанием, которое Хакс предпочел бы оставить при себе. Мужчина уставился на темную макушку, обладательница которой всё ещё прижималась ухом к его груди. Сердцебиение что ли пыталась уловить? Тошнота, кажется, отступила, и Армитаж сделал вывод, что девчонка не отстраняется лишь потому, что наконец-то приняла устойчивое положение и её не мотало, от того их обоих и отпустили неприятные ощущения. Не все, но большая часть. Если он оттолкнет её, им обоим снова станет нехорошо. Сложная ситуация. Интересно, повстанка действительно его не узнает? Ведь не стала бы она вести себя так с ним, с тем, кто вполне мог её оттолкнуть. И имел для этого основания. Ничего, память вернётся, и она мигом вспомнит, что такое дистанция. Но стоит ли напоминать ей самому… Две мысли, одна другую взимоисключающие, зажглись практически одновременно. Но вторая сразу же показалась Хаксу проигрышной и не подходящей, хотя в какой-то степени сулила благополучный исход. В конце концов, как бы он не пытался избежать очевидного, рано или поздно ему придётся принять их связь. А ей придётся смириться. И для того, чтобы это случилось, нужно было непременно начать строить мост уже сейчас. Попытаться. Возможно. Но Армитаж выбросил эту дикость из списка разумных: ему нужно преследовать беглецов, разгромить остатки Сопротивления, укрепить своё положение Верховного Лидера, а не пытаться найти общий язык с этой дикой девчонкой, продолжая потакать её прихотям! Хакс отстранил её от себя, крепко вцепившись в надплечье, чтобы она не свалилась. Он с минуту пытался поймать её взгляд, чтобы определить, стало ей хоть немного лучше или нет. Сможет ли она идти? — Без таблетки я никуда не пойду, — пробормотала она, словно услышав его немой вопрос, и наконец, подняла на него глаза. — А после таблетки, стало быть, пойдёшь? — он скрыл напряжение за легкой насмешкой. Нос щекотал отдалённо знакомый запах, окончательно путая и так несвязные мысли. Что-то свежее, такое родное, отчего в голове рисовалась давно позабытая картинка… Она глубоко вдохнула, стараясь получше распробовать, но в этот момент сильная рука отодвинула её от горячего тела. — Мгм… — мысли снова спутались, и Роуз, прослушав его вопрос, так и не нашла подходящих ответных слов. Хакс посчитал нечленораздельное бормотание за положительный ответ. Впрочем, у девчонки всё равно не было выбора. Либо она слушает его, либо сразу оказывается за пределами каюты. Хотя последнее Армитажу уже не казалось хорошим и подходящим вариантом. — Хорошо. Сейчас мы дойдём до кресла, и я найду что-нибудь подходящее в аптечке. Генерал поставил девчонку сбоку от себя, чтобы удобнее было придерживать её за плечи, и направился в заданном им самим направлении. То, что повстанка вела себя крайне спокойно, настораживало. Сулило какой-то подвох. — Если ты останешься здесь, что ты будешь делать? — осведомился он, скорее для того, чтобы выяснить, все ли ещё она его не помнила, или нет. Роуз хотелось только спать. Спать и, может быть, ещё раз вдохнуть этот аромат… — Я, — она запнулась, путаясь в собственных ногах, и непременно упала бы, если бы не вовремя подхвативший её мужчина. Инстинктивно вцепившись в его плечо, она прижалась ближе, уткнувшись носом в шероховатую ткань рубашки. Морем. От него пахло морем: солью и свежестью, а если вдохнуть через рот, на языке вязал чуть горьковатый привкус йода. Так пахло на песчаном берегу, куда Роуз сбегала в детстве вместе с сестрой, и они часами бродили по продуваемому всеми ветрами пляжу, кутаясь в стащенные отцовские куртки, слишком большие для маленьких девочек и оттого спасительно тёплые. А потом они садились на обедненный растениями берег и кидали камешки в набегающие волны. Соль оседала брызгами на лицо, в небе парили птицы, ледяная даже летом вода с шорохом набегала, почти касаясь ног… Морем пах дом. — Ты вкусно пахнешь, — прошептала Роуз, зажмурившись. Хакс был готов к любому ответу, даже приготовился вслушиваться, чтобы разобрать слова. Но шёпот и без того прозвучал слишком ясно. И смысл слов генерала озадачил. Обескуражил. Она точно употребила только алкоголь, или там среди бутылок завалялось ещё что-нибудь, изъятое у контрабандистов и брошенное на временное хранение в самый дальний угол? Армитаж отогнал мысленно эту догадку почти мгновенно. Но идея, пришедшая на смену оказалась ещё хуже. Почему бы ему просто не подыграть ей? Почему? Да потому что это смешно! Смешно. Верховный лидер, генерал Хакс ведётся на пьяный бред какого-то повстанческого отродья? Да ей всего-то, привиделся один из её драгоценных дружков, вот она и попутала маленько реальность с вымыслом, приняла его за этого, Дэмерона… Или кого-то, кто был ей ещё роднее, ближе… Его соулмейт. Она только что сделала ему комплимент. Сомнительный. Но все же. И, кажется, она и правда всё ещё не узнавала его, раз вела себя так… Непринужденно? Генерал, не удержался, и все же взглянул девчонке в лицо. Снова. На этот раз — чисто ради того, чтобы убедиться, что она все ещё под влиянием алкоголя. Чужое дыхание опалило макушку, шевеля волосы, отчего стало щекотно. Роуз неловко дёрнулась и повернула голову, неожиданно встретившись взглядом с зелёными глазами, смотрящими на неё со смесью удивления и заинтересованности. Щёки непроизвольно залил румянец. Их лица оказались довольно близко друг от друга, и, кажется, мужчина тоже этого не ожидал. Поспешно отвернувшись, девушка увидела кровать, до которой оставалось всего пара шагов, и она была просто уверена, что сможет преодолеть их самостоятельно. Роуз дёрнулась вперед, окончательно разрушая неловкий момент, и плюхнулась на мягкий матрас, упираясь в него ещё и руками, лишь бы удержать равновесие, пока мир вновь закрутился калейдоскопом. Хакс не успел возмутиться. То неловкое молчание, продлившееся всего секунду, вывело его из привычного равновесия. Что, крифф подери, происходит?! Генерал взглянул на девчонку, смявшую своим падением покрывало. Видимо, умение выводить его из себя было у неё запрограммированно, вживлено под кожу, иначе он никак не мог объяснить происходящего. Но, надо отдать должное, подобной выходкой она избавила его от необходимости что-либо говорить. Мужчина обошел кровать с другой стороны, взял оставленную у изголовья аптечку и вернулся к повстанке, присаживаясь рядом. Матрас рядом прогнулся, и Роуз с усилием потёрла виски, подавив очередной приступ тошноты. Мир постепенно перестал вращаться, ноги якорями стояли на твёрдом полу и в голове немного прояснилось. Она молча стала наблюдать за действиями своего «спасителя». Хакс положил аптечку себе на колени, выуживая оттуда уже знакомые взору таблетки, помогающие даже от самой сильной головной боли. Пару глотков воды, и первый пункт по спасению организма был выполнен. Он протянул бутыль девчонке, вручив и таблетку. Для подстраховки. Нужно было найти противорвотное, сорбент, что угодно. Её всё еще мутило, организм так и не справился с алкоголем, увы. Проблема оставалась нерешенной, что могло грозить сорванным собранием на командном мостике или чем-нибудь похуже. Генерал уже сотню раз пожалел, что вообще предложил этот способ избавления от депрессии и истерии: но он искренне не знал, что еще могло привести девчонку в чувства. Кто знал, как всё обернется? Армитаж, наконец, достал искомое и протянул повстанке, не забыв и о себе. Тико недоверчиво покосилась на него, но вторую таблетку тоже приняла. Он сделал то же самое, чем подтвердил, что лекарство было не опасным. Вколотое ночью обезболивающее тоже нуждалось в обновлении дозы, а сломанные суставы требовали ухода, которым Хакс пренебрёг в погоне за предателями, и теперь мог получить совершенно не нужные осложнения. Армитаж нашёл на дне тюбик с бактой и шприц для инъекции. Позволить себе забинтовать руку он не мог, так что в качестве фиксации снова придется использовать перчатку. Но, если девчонке окажут должную медицинскую помощь, его собственная рука тоже перестанет беспокоить, значит не стоит заморачиваться перевязками. Ему бы только избавиться от алгии и отечности в пальцах. Хакс сломал ампулу, набрал в шприц необходимое количество раствора для инъекции. Снял перчатку, оттянул рукав рубашки, сжал зубы и вогнал иглу. Рядом со старым отпечатком укола возник новый. Дождаться постепенного растворения боли Хакс не успел: раздался голос в наушнике, и голограмма высветилась на датападе. — Верховный Лидер, генерал Хакс, мы отследили новый сигнал. Мы у них на хвосте. Ждем ваших дальнейших приказаний.