So now you're dead

      Чуя уже не помнит, когда это началось и как дошло до того, что сейчас он лежит со спущенными штанами и раздвинутыми, на сколько позволяет неснятый предмет одежды, ногами, на столе самого Босса Портовой Мафии, пока тот с абсолютно незаинтересованным видом вальяжно восседает на своем кресле, рассматривает какие-то документы и растягивает его уже двумя пальцами. Щиколотку Огай мерно поглаживает, приятно отмечая мягкость кожи при такой суровой натуре. Дорогая кожаная обивка, которая стоит, наверное, больше жизни самого рыжего эспера, приятно холодит уже затекшую стопу.       Это не первый раз, когда Чуя выполняет такие «специфические» приказы своего Босса, оставаясь послушным портовым псом. Не смея подать голос и рассерженно рявкнуть, когда в глушащей, давящей тишине кабинета раздается очередное «на колени», послушно выполняя любое поручение. Неважно, насколько больно опираться тонкими локтями на идеально отполированный до блеска стол, или сколько усилий придется сохранить, чтобы не морщиться от любого неосторожного движения на следующий день. Приказ есть приказ.       Вечер, однако, радует еще меньше, чем любой предыдущий. Обычно избавленная от ласк, проведенная на скорую руку, растяжка затянулась. Затянулась настолько, что мафиози больше внимания обращает на разлившийся сладким медом свет догорающего светила. Йокогама в огромных панорамных окнах высотного здания на закате представает во всей красе. Посмотреть сквозь прозрачные стекла, и не останется сомнений: весь город не только взят в стальные тиски эдакой заботы и власти Мафии, но и надежно укрыт вороновым иссиня-черным крылом. В воздухе парят, неспешно опускаясь, мелкие пылинки. Поблескивая золотым, они подчеркивают всю не дешевость кабинета. От которой, честно говоря, Чую уже воротит. Мори всегда казался ему человеком выдержанным. В равной степени обладающим и вкусом, и тягой к дорогой мебели. Но весь этот стиль кажется напускным, когда знаешь, какими желаниями обычно пылают рубиновые глаза. Тяжелую тишину нарушает только хрустящий шорох переворачиваемых листов. Черные буквы, сплетаясь в слова и предложения, закручиваются в виражи, разобрать которые с такого угла для Накахары не представляется возможным, да и вникать в писанину совсем не хочется. Рабочий день на сегодня закончен, осталось последнее задание.       Дыхание Чуи давно выровнялось, пальцы внутри не встречают никакого сопротивления, но Огай почему-то медлит, будто ожидая чего-то или кого-то. Не то чтобы Босс был невозможно не предсказуем, но все же обладал недурной хитростью и знанием, как преподнести всегда ожидаемые сюрпризы. И дело даже не в проколах и неумении искусно выстраивать планы. Мори просто любил давать намеки, но недостаточно прозрачные, раскрывающие самую суть. А такие, что заставляли нервно дрожать и либо лишали сна вовсе, либо заставляли просыпаться в холодном поту. Он находил свое собственное удовольствие в том, чтобы следить за попавшейся в умело расставленные сети непутевую жертву. Излюбленное, пожалуй, развлечение — наблюдение за сменяющимися эмоциями, за разгорающейся паникой и неврозом, как и любыми другими, пестрящими полнотой и живостью, чувствами. И Накахара не стал исключением. Никто из них никогда не воображал ничего лишнего, прекрасно понимая, что происходящее — всего лишь игра, не более. Снятие напряжения, если угодно. Сломать такого несгибаемого и гордого человека, как гравитационный манипулятор, вывести на всегда живые и искренние эмоции, разглядеть на дне темнеющего зрачка пылающую ярость — чувство, что не смеет вырваться наружу, заключенное в золотую клетку с громким названием «Преданность» с прутьями, сплошь увитыми резными приказами, — величайший соблазн. Подобные рассуждения незамедлительно приводят к еще одной трагедии жизни Чуи, мысли о которой он гонит уже добрых несколько лет. Странный, доводящий до бешенства идиот, замотанный с головы до ног в грубые бинты, зацепил с первой миссии. Первой реакцией было недоумение — как к такому вообще может тянуть, да еще и с чудовищной силой?! Этого Чуя не понимал, охотно скрывая и заталкивая поглубже все эти, как он считал, глупости. Как не понимал и того, почему в какой-то момент начинал скучать без вечных подколов и обидных шуток, слетающих с острого языка так шустро, будто все, чем напарник занимается по ночам, так это придумывает оскорбления и подстебы, чтобы поутру довести до белого каления. Сейчас осталось одно принятие. Принятие того, что первый шаг рыжий мафиози не сделает точно, а Неполноценный, казалось, и вовсе не имеет представления о подобных чувствах. Подтверждение тому Чуя находил в простой истине — Дазай относится к той же породе людей, что и Мори. Пройдя по хрупким шеям всех, кто встанет на пути, соберет корону из костей и коронует сам себя, выпивая за обаяние борьбы разлитую по бокалам кровь. Искать у таких чернеющую душу? Скорее сам заляпаешься в смоле и грязи умирающего сердца. Так что и мечтать, строя высоченные, парящие в лазурном небе замки, нет и не было решительно никакого смысла.       Лёгкий стук обрывает ненавязчиво парящие в закоулках разума, но с чего-то всплывшие именно сейчас, мысли. Лакированная дверь распахивается почти сразу — наглый посетитель даже не думал дожидаться разрешения войти. Однако представшая перед глазами картина рвения в нем явно поубавила. Он удивленно застыл, вопросительно поднимая бровь, взглянул на непосредственного начальника. Накахара от резкого звука подскочил, намереваясь провалиться сквозь землю от смущения, потому что другого выхода после того, как его поймали с поличным на таком занятии, рыжий эспер просто не видел. Но властный голос со звенящими нотками стали перекрыл любые попытки сопротивления и возможные варианты отступления. — Лежать, — и Чуя, повинуясь, вернулся в исходную позицию. Пальцы не заставили себя долго ждать, снова входя в горячее нутро.       Когда казалось, что хуже быть уже просто не может, и щеки, стремительно приобретающие оттенок самых красных маков, не станут ярче, Чуя решает обернуться, чтобы бросить уничтожающий взгляд турмалиновых глаз на названного гостя, но тут же жалеет не только о том, что повернулся, но и о том, что в принципе был послан на бренную землю. Стройная, до боли знакомая и ненавистная фигура в черном плаще и не менее темном элегантном костюме, старательно не обращает внимание на ставшие уже пунцовыми щёки и разметавшиеся пожаром по столу огненные кудри. — Босс? Я, верно, не вовремя и мне стоит зайти позже? — раздается в тишине кабинета, и только такой человек, как Мори, обладающий способностью видеть Дазая насквозь, может уловить едва дрогнувший голос. — Нет, Дазай-кун, все в порядке. Докладывай, — кончик губ с редким, но жесткими морщинами дрогнул в подобие улыбки.       Огай кивает головой, показывая, что готов слушать отчет своего самого молодого исполнителя, и незамедлительно получает рассказ о проделанной работе. В голове Чуи мелькает, что эта заготовка человека, вечно облаченная в бинты, вообще никогда не бывает вовремя и, кроме как портить, ничего в жизни делать не умеет. Надо же, стоило только подумать о нем, явился собственной персоной, как по заказу. Накахара поглощенный ненавистью к напарнику, лишь на секунду теряет контроль и сдавленно выдыхает, жмурясь, когда к привычным двум пальцам добавился третий, растягивая тугие и нежные стенки, но получив предупредительный алый взгляд, берет себя в руки и затихает. Пытается отвлечься на ощущения и расслабиться, что, надо сказать, под знакомый голос дается с огромным трудом. Не думать. Не думать. Не думать. Повторяет, как мантру. И остается только гадать, сколько уже обидных шуток готово сорваться с едких губ.       Краем уха Чуя слышит, как Дазай закончил свой отчет и по приказу Мори садится в ближайшее кресло за столом. Грубые пальцы покидают тело рыжего эспера, даже успевает сверкнуть лучик надежды, что пытка окончена и Накахаре позволят уйти и больше никогда не выходить из своей квартиры, потому что кажется, что после произошедшего, это физически невозможно. Но следующая фраза заставляет что-то внутри сорваться и с грохотом рухнуть вниз, разбивая вдребезги последние опоры собственного достоинства. — Я хочу, чтобы ты отсосал ему, Чуя-кун. Дазай хорошо поработал и в кои-то веке вернулся с большей частью данных ему людей, так что мне кажется, он заслуживает поощрения, — Чуя смотрит на Босса с невысказанной мольбой, но непреклонный взгляд рубиновых глаз обрывает все пререкания на корню.       Не смея ослушаться, но про себя проклиная все на свете, начиная от сгорающей в лучах тонувшего за горизонтом светила, до своих собственных убеждений, заведших кривой тропой так далеко, Чуя подходит к напарнику и опускается перед ним на колени. Если бы взглядом можно было убить, Дазай был бы уже трижды четвертован ледяным остриём голубых глаз. Вид рыжего мафиози между ног вырывает тяжелый вздох, чтобы не выдать предвкушения и накатившего с удушающей силой возбуждения. Нельзя сказать, что Осаму занимали сопливо-романтичные мысли, относительно гравитационного манипулятора, но лишь слепой не заметит, что из щуплого пятнадцатилетнего мальчишки Чуя превратился в действительно недурного собой юношу. Да и соблазнительного настолько, чтобы после некоторых миссий вынуждать Осаму закрываться в душе и зло передергивать, кончая буквально за пару движений, вспоминая самодовольную усмешку и на редкость плавные для мафиози движения, кусать губы, потому что гордость слишком велика, чтобы когда-либо признаться в своих постыдных желаниях.       Накахара двигается ближе, держа руки за спиной, и утыкается лицом в пах Неполноценного. Языком проталкивает пуговицу, помогая себе губами и зубами, расстегивает ширинку без помощи ладоней. Все движения четкие и выверенные, и замечая это, Дазай невольно сравнивает рыжего с дрессированной псиной, разжигая внутри ревностный огонек. Не давая пламени в отсутствующей душе разгореться, Накахара стягивает брюки, вываливая налитый кровью орган. Выдохнув и что-то для себя решив, он проводит языком по всей длине полувозбужденного члена, позволяя испачкать свои щеки вязкой смазкой. Мори неотрывно следящий за каждым движением, наблюдающий с нескрываемым упоением, не оставляет ничего другого, кроме как действовать более активно. Кончиком языка он обводит чувствительную головку, собирая капельки выступившего солоноватого предэякулята. Мягкие губы смыкаются вокруг члена и Чуя опускается с каждым разом ниже, на третий раз касаясь носом лобка, расслабляя глотку, чувствует мягкими стенками толкнувшуюся головку. И он бы ухмыльнулся, не будь рот занят, тому, что сумел так быстро лишить выдержки этого ублюдка. Дазай сглатывает, запускает холодную ладонь в яркие кудри и, стараясь не терять самообладание, сдерживает рвущийся наружу стон, когда язык напарника касается чувствительной уздечки, а рука мягко мнет мошонку.       Полностью вовлечённый в процесс Чуя, удивлённо мычит, когда теплые руки поднимают его задницу, подхватывая под живот. Но не отрывается от занятия, мягко посасывая, втягивает зардевшиеся щеки. Огай оглаживает бока рыжего, забираясь под легкую ткань рубашки, и одним движением сдергивает брюки с бельем до колен. Чуя жмется и протестующе мычит, но тут же получает звонкий шлепок по округлым ягодицам. Вибрация от мычания распространяется по члену Дазая, провоцирует сдавленный вздох. Мори не церемонится и, немного смазав мафиози толкается внутрь в растянутое отверстие. Чуя же просто надрачивает член Осаму, боясь случайно укусить от нахлынувших ощущений и получить наказание еще и за это, и прячет глаза в изгибе своего локтя, уложенного на бедро Дазая, который вообще-то не имеет ничего против и, если бы не собственный эгоизм, он бы даже пожалел напарника. Но у Босса на этот счёт мнение координально отличается. Накахара получает ещё один шлепок и снова берет в рот, отсасывая вполне умело.       Толчки отдаются практически ничем, потому что мафиози давно научился абстрагироваться от таких моментов, предпочитая концентрироваться на доносящихся до чувствительного слуха звуках: вот за большими дверьми прошелестели тихие шаги следующей по пятам за Боссом охраны, сквозь приоткрытое окно слышится заливистая трель поздней пташки, и, неизвестно как долетевшая до такой высоты, раздражающая сигнализация неудачно припаркованного автомобиля. Вдоволь наигравшись, не иначе, Огай выходит, поднимая Чую. — Раздевайся. Полностью, — сухой и четкий приказ. Накахара с видом полного смирения исполняет его, скидывая одежду на незанятое кресло.       Дазай жадно осматривает желанное тело. Тренировки Чуи, которыми он сам вечно пренебрегал, полагаясь на возможность обхитрить противника, несомненно дали результат. Несмотря на грациозность и женственную приталенность, не слишком выступающие кубики пресса и рельефность мышц выдают его совсем не женственную натуру. Осаму не сопротивляется, когда Огай молча подводит рыжего подчинённого к молодому исполнителю и слегка толкает, заставляя Чую оседлать Осаму, чьи ладони тут же ложатся на сильные бёдра, и руками опереться на плечи. Неполноценный дёргается, рвано выдыхая, когда ладонь Мори двигается по его члену, смазывая и надевая презерватив. — Ну и чего ты ждёшь? — недовольно спрашивает Мори через несколько секунд, после того, как убирает руку.       Чуя бросает последний уничтожающий взгляд на Дазая, зажмуривается, плавно опускается на его член сразу до конца и, не давая себе времени привыкнуть, начинает движение. Почувствовать хоть какое-то удовольствие Накахаре не даёт всепоглощающая ненависть к напарнику, который не по своей воле вообще-то, но берет его сейчас. Хотя он и уверен, что Дазай абсолютно не против. И он почти прав. Раздражение Осаму на самом-то деле вызывает не принуждение или исполнение приказа, он и сам не против подчинить себе рыжую бестию. Но себе. Себе и только. Он не должен был достаться кому-то еще. И это откровенное собственничество буквально выжигает воздух в легких. Удивительно, как с рваными выдохами не вырываются наружу всполохи искр. Движения Накахары механические, видно, что он не старается ни доставить удовольствие партнёру, ни получить его самостоятельно. И это не даёт самому Неполноценному расслабиться и насладиться моментом. Руки отчаянно, и весьма неожиданно, хотят коснуться выпирающих ключиц, огладить сильную спину и прижать к себе, но не смеют сдвинуться с бедер, куда были положены без давления с самого начала.       Устав от безучастного наблюдения, Мори подходит сзади, кладя руки на мягкие ягодицы и раздвигая их в стороны, призывая остановиться. Чуя открывает глаза и понимание резануло чем-то острым по и так до предела натянутым нервам. Он успевает одними губами прошептать четкое: «Блять», перед тем как Огай толкается внутрь, заставляя Накахару прогнуться и болезненно взвыть. Войти получается не с первой попытки. Колечко мышц не желает растягиваться до таких размеров, пульсируя и краснея. Инстинктивная попытка подняться выше и уйти от прикосновений прервана железной хваткой на пояснице, от которой точно останутся синеющие пятна. Боль волнами расходится по позвоночнику, будто вырывая наживую каждый диск и возвращая обратно, изо рта вырываются судорожные вздохи. На глазах выступают слезы, возбуждение, которое до этого и так еле подавало признаки жизни исчезает с концами, и Чуя просто безвольно обмякает, держась за плечи Дазая, как будто это вообще последняя нерушимая опора, которая осталась в жизни рыжего эспера. Он болезненно всхлипывает при каждом толчке Огая, пара больших соленых капель скатилась на изящную шею, очерченную неизменной лентой.       Дазай, как бы ни старался облегчить участь рыжего мягкими поглаживаниями и полным отсутствием движения, все равно чувствует цепкие лапки удовольствия, расползающиеся по всему телу, от трения. Он начинает ненавидеть себя за то, каким способом это удовольствие получено. Странное, доселе невиданное чувство сворачивается ядовитой сороконожкой где-то под ребрами. Отравляет внутренности, окисляя, заменяя собой кислород. До белых пятен в глазах хочется коснуться горячих искусанных губ своими в успокаивающем поцелуе, слизать с розовых щек соленые дорожки слез, убрать прилипшие ко лбу от болезненной испарины медные завитки, вообще забрать Чую куда-нибудь подальше отсюда, шептать на ушко какую-нибудь милую чушь, гладить по голове, пропуская длинные пряди через тонкие пальцы, и обещать, что все будет в порядке, что теперь он в безопасности. Это... нежность? Желание защитить, а не своими руками толкнуть с обрыва, подарить наслаждение, а не жгущую грубость? Какого черта с ним творится?! Но не поддаваясь, на незванные и, как он сам себя убеждает, отвратительные мотивы, Дазай только толкается сильнее, с каким-то садистским удовольствием наблюдая за всхипнувшим и, вцепившимся в него Чую. Он усмехается и, не боясь, заглядывает в глаза Босса. Мол, мое. Мое и только. За меня цепляется. Мори с утробным рыком кусает Накахару где-то на задней части шеи и выходит, позволяя Чуе наконец обессиленно упасть на Дазая, касаясь его щеки своей и тяжело дыша куда-то в шею. — Все свободны, — доносится до слуха Неполноценного почти сразу же, и Накахара, не теряя ни секунды, будто очнувшись, вскакивает и, наспех надевая брюки с рубашкой, хватает остальную одежду и теряется за огромными дверьми.