So now you're dead

She sought death on a queen-sized bed And he had said darling your looks can kill, So now you're dead

      Спустя пару месяцев Чуя так и не пришел в себя до конца. Попытки выбросить из головы произошедшее не увенчались успехом. Закрывает глаза, и, как назло, мелькают картины тихого медового вечера в огромном кабинете. Но самое ужасное — далеко не Мори вспоминается ярче всего. Накахара уже давно не запоминает все его выходки, просто отодвигает на задний план и принимает, как должное. Коньячные, чертовски удивительные глаза врезались в память так глубоко, что мелькают постоянно, учитывая, что их обладатель не раздражает своим присутствием чуть ли не с момента произошедших событий. А нотки насыщенных пурпурных пионов, которые так ощутимо, но не настойчиво пробивались из-под больничных повязок, улавливались теперь даже там, где им абсолютно точно не было места. И надо сказать, Чуя совсем не рад был вернувшемуся из недр странному сбитому пульсу и всей вот этой конфетной ерунде. Кто вообще придумал бабочек в животе? У него уж точно тугой комок колючей проволоки, царапающей ребра изнутри, не иначе. И то, что эта наглая морда с кислотной улыбкой снова начинает казаться вполне симпатичной, тоже удовольствия совсем не приносило. Уж лучше не чувствовать совсем ничего или сгорать от ненависти, чем забивать работой растущую внутри дыру. Накахара явно ощущал, что вся его сдержанность трещит по швам, поэтому ни пересекаться, ни думать о бинтованном недоразумении не хотелось.       Чуя предвидел огромное количество подколов и шуток со стороны напарника, но, к счастью, в штабе Мафии они практически не пересекались, а совместных миссий им не давали. Чтобы не нарушать устоявшегося некоего перемирия, решил не испытывать судьбу-злодейку и в законный выходной предпочел остаться в своей небольшой, но уютной квартирке. Приобретенной, кстати, совсем недавно, но уже с трепетом облюбованной. Ведь это его родной уголок, где можно ощущать себя спокойно и расслабленно, ни о чем не переживать и не волноваться. Так по крайней мере было до момента, пока в дверь не раздался стук. Естественно, мафиози его проигнорировал. Его Рыжее Величество не желало сегодня ни с кем иметь никаких дел. И естественно, стук повторился. И не раз. Незваный гость явно не собирался уходить просто так. Зло поднявшись с мягкого дивана, на котором он так удобно лежал, закинув ноги на спинку, Накахара тяжело вздохнул, и, если бы не усталость, точно решил бы свернуть шею настойчивому идиоту. Проклиная позднего посетителя, чувствует, что скопление гнева в нем достигло того предела, когда Чуя уже может насылать порчу по фотографиям. Резко и со злостью дернув за ни в чем не повинную ручку, все же открыл дверь. И тут же закрыл. — Чу-уя, — раздалось противным голосом нараспев со стороны холодного подъезда. Вот честное слово, заявись к нему чудовище из ночных кошмаров, Чуя открыл бы с большим удовольствием. Мысленно усмехнувшись тому, что сравнение вообще-то недалеко от реальности, Накахара прижался спиной к двери, как будто это помогло бы спровадить названного посетителя. — Как с твоей стороны негостеприимно захлопывать дверь прямо перед носом у долгожданного гостя. Вас, лилипутов, видимо, совсем хорошим манерам не учили.       Внутри рыжего начинала закипать натуральная ярость, мысленно он уже похоронил неудачливого суицидника как минимум трижды, отметив про себя, что заявиться к Чуе вечером в субботу и портить ему настроение своим присутствием, наверное, самая удачная попытка самоубийства за последнюю… жизнь. — С какого ты вообще решил, что тебя здесь ждут? Притворись ёжиком и свали в туман, тебе носить маски не впервой! — прорычал рыжий, ударив пяткой по двери, демонстрируя серьезность своих намерений, но тут же пожалел о затраченных на живую мумию усилиях и потёр ушибленное место. — Ну, Чуя, я не один, а в компании прекрасной дамы, — в своей привычной певучей манере произнес Дазай, в подтверждение постучав по двери бутылкой недешевого вина. Он глянул на этикетку, чуть сощурившись. Но в последний момент решил не читать название вслух. В конце концов, он был намного меньшим ценителем благородного напитка, чем рыжий мафиози, так что всегда был шанс, что напарник просто решит, что бутылка стоит гораздо меньше потраченных нервов.       Почему Дазай вообще заявился на порог Накахары? Он и сам не знал. Знал только, что дорожки соленых капель на веснушчатых щеках, и вмиг потерявшие цвет от боли глаза, заледенелые, но так отчаянно цепляющиеся за плечи ладони, не давали спокойно сосредотачиваться на обыденных вещах. Сколько бы Дазай не гнал от себя все эти непрошенные мысли, Чуя все равно тянул. Тянул безоговорочно и невероятно сильно. Пробившиеся сквозь безразличие лучики нежности больше не казались такими отвратительными. Копаясь в себе столько времени, Осаму пришел только к одному. Чую не только хотелось обнимать и целовать озябшие костяшки пальцев, но и брать. Долго, с упоением и наслаждением. Ему вдруг стало любопытно, как Накахара звучит, когда не сдерживает стоны, и как выглядит зардевшееся личико на грани оргазма. Собственничество не отошло на второй план совсем, в конце концов, Дазаю от Чуи всегда нужно было чуть больше того, что он дает всем остальным. И упоительный хриплый сорванный голос вполне мог претендовать на то, чего от рыжего эспера еще никто не слышал.       Убеждая себя, что пускает Дазая Чуя только потому что тот не отвяжется, что ещё у него очень кстати бутылочка благородного напитка, а совсем не потому что в тайне с ума сойти как сильно соскучился по этой наглой роже и взаимным остротам, Накахара все же соизволил открыть дверь и пропустить в свою обитель замотанное в бинты существо, принесшее с собой с улицы запах холода и сырости.       Даже не глядя на хозяина квартиры, Дазай оставил плащ на крючке и прошел в ближайшую комнату, коей оказался зал. Развалился на диване и, оценивающе оглядев комнату, отпустил незамысловатый комментарий, так на заправочку, о том, что размер небольшой квартирки как раз под стать размерам рыжего тушканчика, что в ней обитает. Чуя оставил фразу без ответа и только закатил глаза так, что по идее радужка должна была проступить где-то на затылке. Сам он направился на кухню за штопором и бокалами.       Спустя недолгое время бутылка была практически полностью опустошена, минуты пролетели незаметно за взаимными беззлобными оскорблениями, так для галочки, и разговорами ни о чем и обо всем сразу. Спроси у обоих, о чем они умудрились проболтать добрых несколько часов, никто и не ответит. В один момент могли говорить о теории множественных вселенных, а сразу следом смеяться с какой-то идиотской шутки. Чуя казался сейчас таким домашним. Образ всегда с иголочки одетого мафиози, жестокого, обладающего разрушительной силой, просто не вязался с тем, каким он показался сегодня. В застиранной футболке, домашних растянутых штанах и разомлевший от вина и долгой беседы. Внутри что-то зашевелилась, словно пташка, все бьющаяся о стекло безразличия, раз за разом ударялась о холодное и неприветливое, но не оставляла попыток, намереваясь разрушить вдребезги, покрошить до осколков так тщательно собранное самообладание. Голова рыжего эспера покоилась на подлокотнике, он прикрыл глаза, почти не вслушиваясь в слова Дазая, который отчего-то начал читать стихи. Накахаре показалось, что это что-то из Шекспира, но уточнять он не стал. Убаюкиваемый тихим голосом и плавными переливами лиры, уже начал было проваливаться в пушистые лапы дремоты,но холодная рука, скользнувшая вверх по его бедру и неожиданно оказавшийся слишком близко собеседник, смахнули сон в одно мгновение. Чуя встретился взглядом с коньячного цвета глазами, которые пьянили сильнее любого вина. — Чуя, — коротко выдохнул Дазай, опаляя губы рыжего горячим дыханием.       Забинтованной ладонью аккуратно, словно боясь сломать хрупкую дорогую статуэтку, Осаму провел по линии челюсти, невесомо касаясь щеки с едва заметными и такими милыми веснушками на коже цвета миндального молока, остановил на подбородке, слегка приподнимая.       Прежде чем Дазай успел накрыть так давно желанные и обожаемые губы своими, он почувствовал резкую боль под ребром от удара рыжей бестии. Молодой исполнитель не отстранился, а только на несколько секунд зажмурился, возвращая себе самообладание и снова поднимая взгляд на Накахару. Примерно такой реакции он и ожидал, как и следующих слов: — Если после прошлого раза в твою пустую голову пролезла мысль, что я портовая шлюха, то спешу тебя огорчить. Выметайся из моей квартиры! Сними себе девку в борделе, а ко мне на пушечный выстрел больше не подходи, — зло прорычал рыжий эспер, глядя прямо в глаза Дазаю. Вообще-то он предполагал, что именно так напарник о нем думать и будет теперь, но все равно кольнуло где-то между легких. — Я не думал ничего такого. Всего лишь хочу показать, что ты достоин большего. — А ты значит и есть то самое «большее»? — усмехнулся Накахара, занося руку для удара. Но она была перехвачена, а следующая фраза и вовсе выбила из колеи. — Скажи, Чуя, он трахал тебя так, что ты кричал от наслаждения, а не от боли? Он знает, где тебе приятнее всего? Ты кончал от удовольствия, а не по приказу? — чуть ли не рычит от ревности и несправедливости. — Да, — шипит больше из вредности. — Тогда позволь мне доказать, что ты ошибаешься. Я здесь за твоими сладкими стонами, а не всхлипами от боли.       И Чуя сдается. Позволяет чужим губам целовать его, сначала мнется, но потом все же отвечает на поцелуй. Дазай держится и особо не напирает, но крышу сносит, когда Чуя сам касается языком нежных губ, открывая рот шире, разрешая провести по зубам и собственному языку. А все потому что на самом деле «нет» на каждый из трех вопросов. Потому что он с Мори уже давно, но не питает ложных надежд, имея регулярный секс и понимая, что Огай скорее всего по-другому не умеет, да и не хочет. Потому что так долго ждал, потому что и не мечтал, что Осаму сам придет с просьбой о близости. Пусть на одну ночь, пусть перепихнутся и забудут, но Чуе совсем не хочется упускать такой шанс. Холодная рука уже залезла под домашнюю футболку и проводит по ребрам, когда Накахара тянется к ширинке Дазая, но его перехватывают за запястье. — А-а, — игриво с ухмылкой отзывается Неполноценный, — я собираюсь доказывать твою неправоту, так что ты от меня сегодня так просто не отделаешься.       Чуя даёт себе секунду на размышления и сомнения, после чего произносит: — Тогда на кровать, здесь неудобно.       До спальни добрались целуясь и зажимаясь у стен, как подростки. Чуя тает от прикосновений человека, которого ещё недавно посылал во всем известном направлении, и которого так страстно желал. На пол летит футболка. Дазай садится на кровать и смотря прямо в голубые, покрытые пеленой возбуждения глаза рыжего эспера, оттягивает галстук, снимая его через голову, кидает ненужный предмет одежды к футболке, за ним следом отправляются и пиджак с рубашкой.       Чуя заворожено смотрит на это представление, не в силах отвести взгляд и хриплым полушепотом выдает: — Сними бинты. — Тебе не понравится. — Будто я не знаю, что под ними.       И Дазай со вздохом выполняет просьбу, освобождая от давно ставшей уже второй кожей грудь и шею. Чуя не теряет времени и решая, что теперь уже все равно, на утро можно будет все спихнуть на ударивший в голову алкоголь, поднимается и припадает губами к шрамированной тонкой шее. Дазай тяжело выдыхает, и обнимает Накахару, продолжая снимать бинты за его спиной. Чую ведёт от прикосновений кожа о кожу, пьянит сильнее прежнего запах идиота-суицидника, отдающий больничными отделами из-за белых повязок, и он совсем не рад, когда его отрывают от шеи и укладывают обратно на кровать, что он и считает нужным показать недовольным мычанием и сердитым взглядом. Осаму хрипло смеётся и легко целует малиновые губы, переходя на изящную шею и несильно покусывая кадык. Чуя не сдерживает стон и Осаму понимает, что шея рыжего эспера — весьма чувствительное место. Он жадно вдыхает запах Накахары, который напоминает подсолнухи и апельсины и целует снова, уже сильнее, наверняка оставляя метку, которая завтра нальется фиолетовым. Приподнимаясь на руках, снова коротко целует Чую. — Я хочу, чтобы сегодня ты делал все, что тебе захочется, хочу доставить тебе как можно больше удовольствия. — А я хочу, чтобы ты заткнулся и занял свой язык более важными делами, — отвечает рыжий, запуская пальцы в волосы шатена и притягивая для очередного поцелуя, внутренне ликуя.       Поцелуй выходит мокрый и страстный, Дазай с трудом отрывается и сообщает, по-доброму насмешливо глядя в глаза любовника: — Успеешь поцеловать меня столько раз сколько захочешь после секса, не волнуйся. — С чего ты вообще взял, что я захочу целовать тебя после, придурок? — и ещё тысяча невысказанных оскорблений тонет в тихом стоне, когда Дазай засасывает бусинку соска.       Внутри него все взрывается от осознания того, какой Чуя чувствительный и податливый, и как Огай мог не обратить на это никакого внимания. Однако черные кошки собственничества все равно скребутся на душе, напоминая, что теперь это маленькое чудо никуда не денется и Дазай отчаянно хочет сделать все, чтобы Чуя по собственной воле не захотел уходить.       Он перестает обводить кончиком языка один сосок, играясь пальцами с другим, и переключается на выступающие острые ключицы. Покусывает, тут же зализывая, не причиняя слишком много боли и вызывая хриплые вздохи. Выцеловывает каждый миллиметр сладкой кожи. Чуя уже плавится во всей этой неожиданной нежности от Черного Солнца Мафии. Сквозь тонкие домашние штаны отлично видно, как он всем доволен. Вскинув бедра, прогибается кошечкой и трется об ощутимый стояк. Наслаждается реакцией Дазая, чей взгляд на секунду расфокусировался, но тут же сам прикрывает глаза, явственно вздрагивая, когда Осаму с нажимом мажет по упругим бедрам. С ума сойти можно, от того, как Чуя подставляется, балансируя на грани развратной бляди и соблазнительной чертовки. Дазай стаскивает штаны вместе с бельем и припадает к губами к выступающей косточке на голени. Цепочкой коротких поцелуев добирается до внутренней стороны бедра, останавливается, любуется. Чуя уже хочет высказать недовольство медлительностью Неполноценного, но вместо этого протяжно стонет, когда губы любовника оставляют метки на чувствительных местах выше колен.       Осаму улыбается своим мыслям и закидывает одну ногу себе на плечо. Проводит языком по всей длине немаленького достоинства Накахары, вырывая у того ещё один стон. Опыта в подобных делах у исполнителя нет, потому делает он все опираясь на интуицию и собственные ощущения, но Чуя и этим, судя по издаваемым звукам, крайне доволен. Накахара мечется на постели, комкая и так сбившиеся простыни. Вскидывает бедра, а Дазай помогает себе руками и послушно терпит, сколько может, пропуская член в глотку до сокращающихся стенок, касается языком уздечки, обводит выступающие венки. Чувствует горячую руку в волосах, и это только подстёгивает его стараться усерднее. Чуя стонет, вздрагивает, и Дазай, понимая, что рыжий на грани, выпускает его изо рта и слышит разочарованный стон. Облизывается, заглядывая во влажные от возбуждения глаза, чтобы сбить прозрачную ниточку, тянущуюся от головки. Поднимается за новым страстным поцелуем. Чуя чувствует себя на сплетенном языке и слизывает с губ солоноватую смазку. Накахара трётся о его бёдра своими, провоцируя. — Перевернись, — едва слышно выдыхает в искусанные в попытках сдержать стоны губы.       Рыжий эспер тут же подчиняется, утыкаясь в подушки и, прогибаясь, поднимает задницу. Дазай, как довольный кот урчит от открывшегося вида. Целует сначала плечи, потом место между лопатками, за что получает рваный полустон, плавно спускается ниже, мнет мягкие ягодицы, борясь с желанием слегка по ним шлёпнуть. А Чуя только больше распаляется, чуть качнув бедрами, будто призывает скорее заполнить, войти хоть на сухую. Ну точно, чертенок. В итоге идёт на компромисс с самим собой и кусает. — Ай! Какого черта, Дазай?! — будто угадывая мысли. Едва не ловит удар ногой, но хрипло посмеивается и зализывает-зацеловывает место укуса. — Самого сексуального и соблазнительного. — А? — удивленно, но ответу быть данным не суждено.       Повинуясь сиюминутному собственному «хочу», проводит языком по чувствительному месту между ног рыжего и чувствует, как тело под ним замерло. Дазай осторожно касается языком же сжатого колечка мышц, ловя сорвавшийся с губ Чуи стон. Понимая, что все более чем в порядке, действует активнее, вылизывая Накахару и делая пометочку на задворках сознания, что рыжий эспер вкусный абсолютно везде.       От незатейливой ласки Чуя просто плавится, тело в сильных руках трясет, а мурашки табунами бегают просто безостановочно до позвоночника и по всем нервным окончанием от него. Осаму топит в себе комментарий о том, что гроза Йокогамы настолько чувствительна, что готова кончить от одного римминга, решая, что сейчас не время. Пальцы в холодной смазке создают нереальный контраст и Чуя снова стонет, подаваясь назад на прикосновения. Дазай не спешит и вводит сначала один палец, не желая причинять любовнику ненужную боль. Накахара морщится от неприятных ощущений, но стойко терпит. Тянет осторожно и неторопливо, но настойчиво. Отвлекает на поцелуи ямочек на спине, когда вводит второй палец. Проталкивает глубже, сгибая внутри, касается чувствительной точки. Знает, что нравится, прекрасно видит, как вскинулись бедра и поджались пальцы на ногах. Но Накахара упорно закусывает подушку, не желая баловать слух напарника непослушными звуками. Когда уже три длинных пальца покидают его тело, Накахара мнется, прежде чем сказать, но, чувствуя горячую головку у входа в не менее разгоряченное тело, все же произносит: — Дазай… Хочу видеть тебя.       Внутри Дазая фейерверки взрываются и радость от что Чуя сам попросил накатывает волнами, вызывает искреннюю, настоящую улыбку и он довольно отстраняется, тянет на себя рыжего эспера, помогая подняться.       Чуя ложится на спину, укладывается удобнее, не сопротивляется, когда Дазай разводит ноги, потому что а смысл сейчас выделываться? Мысль о том, как самовольно подкладывался под напарника и только шире ноги разводил, как портовая шлюха, обязательно станет главной темой самокопания, но не сейчас, потом. Сейчас существует только Дазай, нависший над мафиози. Сейчас только блестящие гранатовой страстью глаза и развратные поцелуи, горячие, шарящие по всему телу руки и катастрофическая нехватка кислорода, когда Неполноценный аккуратно толкается внутрь, входя на половину и застывая. Чуя шипит от неприятных ощущений. Дазай хорошо его смазал, но их все равно не избежать при первом толчке. Накахара не из робкого десятка, так что он тянется за поцелуем и подаётся вперёд, сам насаживаясь до упора, чем вырывает первый стон Неполноценного и довольно ухмыляется.       Комната наполняется пошлыми шлепками и тяжёлым дыханием. Дазай вроде не делает ничего особенного, даже не задевает чувствительную точку внутри, а Чуе уже до одури хорошо. Перед глазами все плывет, сознание просто не справляется с нахлынувшими ощущениями. И так хочется всего и сразу. Чтобы Дазай двигался внутри, как можно дольше, не прекращая эту сладкую пытку, но в то же время член уже побаливает, за весь вечер ласк ни разу не получивший разрядку. Чуя тугой. И такой горячий внутри, что уму непостижимо, почему Дазай не сорвался еще на бешеный темп и не выдрал Накахару до помутнения и белых бликов в глазах. Двигаться размеренно с каждым разом все труднее, но Дазай держится, меняя угол с каждым толчком. Он обязательно отыграется, засаживая до самых гланд, как только поймет, как именно нужно толкнуться. Наконец Чуя выгибается и протяжно стонет, давая Осаму понимание, что нужный угол найден. Теперь уже его ничего не останавливает и он двигается быстрее, с каждым толчком задевая простату и ловя губами сладкие стоны Накахары, который оказывается очень любит целоваться.       Рука рыжего эспера тянется к члену, под которым уже образовалась небольшая лужица смазки, но Дазай обрывает, вмиг становясь непреклонным: — Не думай даже, — и слыша недовольное хныканье, потому что на более четкий протест сил нет совсем, целует в щеку, — ты кончишь без рук, обещаю.       Чуя послушно обнимает Осаму за плечи, стонет ему куда-то в изгиб шеи. Притягивая ближе к себе, оттягивая пушистые каштановые пряди. Чуя всхлипывает, давится своими же стонами и спустя пару касаний головки о простату кончает, не прикасаясь к себе. Все тело выгибает и пробивает мелкой дрожью. Дазай совершает ещё пару толчков и выходит, помогая себе руками и заканчивая на рельефный живот Накахары.       Тишина, наполненная тяжелым дыханием нарушается лишь тихим смешком Накахары, усмехнувшимуся каким-то своим мыслям. Тонкими пальцами ведёт по своему животу, размазывая жемчужную жидкость. Завороженный этой картиной Дазай ухмыляется, не давая времени на сопротивление, слизывает часть с живота. Не обращая внимания на уставившиеся на него удивленные глаза, целует глубоко, проталкивая в чужой рот с языком остатки их недавней страсти. Отстраняется и хитро смотрит. — Извращенец, — заключает Накахара. — Скажи, что тебе не понравилось, — и, слыша в ответ только фырканье, подхватывает разомлевшего Чую на руки. На слабые протесты отвечает что-то в духе: «Принцесс надо носить на руках!». За что тут же получает в ответ слабую угрозу: — Ебало откушу, если ещё раз меня так назовёшь.       Приняв душ вместе с Чуей, Дазай заворачивает его в мягкое полотенце, размером практически с самого рыжего эспера. Голубые глаза уже сонные и, кажется, не воспринимают ничего из происходящего. Дазай отмечает про себя, что такой Чуя, сидящий на краю ванной, закутанный с головой в огромное полотенце, зевающий и явно уставший, напоминает ему сонного птенчика, но это сравнение он оставляет при себе. И только коротко целует в нос, который Чуя тут же морщит и отворачивается. Посмеиваясь на такую милую и забавную реакцию, касается губами лба, а затем поочередно каждого виска. Накахара слишком разморенный, чтобы сопротивляться вот этим всем бесячим нежностям. По крайней мере перед собой он оправдывается именно так.       Не встречая сопротивления, Дазай относит рыжего эспера обратно на кровать, укладывает рядом с собой, накрывая их обоих одеялом. Чуя тут же забирается на плечо Осаму, обнимая и закидывая ногу, как бы заявляя свои на него права, а Дазай совсем не против права на себя самовольно передать в когтистые лапки этого рыжего лисёнка.