Жёлтый, красный, чёрный

48 день бьея, 929 год от Восхождения Ниерина

      Они решили остановиться в дне пути от портового города Дитэ́не, в очередном придорожном трактире, где особенно хорошо было видно, в какой нищете находился великий Доррисэль. Город под Солнцем — столица, сверкающая тысячами золотых лилий, — и все остальные земли, побитые и униженные войнами Эпохи Крови. Большинство битв проходили здесь, в Доррисэле, и не существовало такой страны, которая бы хоть раз не топтала конскими копытами, не заливала людской кровью и не топила в мёртвых телах эту несчастную землю. В Доррисэле в дикарском, чуждом всему истинно доррисэльскому, танце смешалось всё: от национальностей до обычаев, — но страшнее всего для Мелиссы было видеть тот необъяснимый контраст между Пластринией и остальными городами, когда в одной стране сплелись воедино величие и грязь. Всё это напоминало ей огромный и жуткий маскарад, в котором всё совсем не то, чем кажется. Мелисса по-настоящему боялась узнать Доррисэль лучше, скинуть с него маску и увидеть под ней уродливое нечто, искажённое глубокими шрамами, озлобленное и напуганное. И она продолжала искренне надеяться на то, что ничего ей не откроется, если игнорировать еле виднеющуюся под маской проблему.       Мелисса всё время после отъезда Джеймса молчала, а по ночам из снятой комнаты, где она спала, слышались тихие всхлипы. Она подолгу смотрела в окно, пытаясь понять, отчего ей было так больно слышать те страшные слова о Кларенсе. Несмотря на оскорбление, Джеймс был невиновен в её глазах — он, как она думала, лишь хотел уберечь девушку от необдуманных действий. В случившемся Мелисса обвинила себя, и особенно плохо ей становилось от одной только мысли, что она посмела пощёчиной унизить Джеймса.       Граф, скрестив руки на груди и опёршись поясницей на стол, рассматривал с голодным вниманием спину Мелиссы, взгляд его ни на чём не задерживался, будто пытаясь увидеть всё и сразу. Очередная комната в очередном трактире напоминала всем своим видом грязную, пыльную и тёмную комнату в Кнокке-Хейсте, которую Кларенс по-настоящему возненавидел за тридцать с лишним дней. Он пытался не замечать потёртой, разваливавшейся мебели, полусгнившего от дождей потолка и даже мышей, чей писк очень сильно раздражал и без того чувствительный к звукам слух графа. Кларенс смотрел только на Мелиссу, и она затмевала всю грязь, окружавшую их. Или он желал, чтобы так было.       Кларенс, редко отходивший от Мелиссы после отъезда из поместья Александра Шеоса, глубоко вздохнул и произнёс:       — Что Вас беспокоит? Расскажите мне.       — Это всё так… — она замолчала, глядя с рассеянной сосредоточенностью на улицу, где доррисэльская степь, переходящая в горный перевал, была залита красным светом заходящего солнца.       — Вы совсем изменились, — холодно сказал Кларенс и подошёл к Мелиссе. — Молчите, грустите… Что случилось?       — Что случилось? — эхом отозвалась девушка. — Я виновата снова… Вот что случилось. Мне не стоило… — она закрыла лицо руками и заплакала, но Кларенс осторожно прижал её голову к своей груди, пальцами забираясь в волосы. — Я оскорбила его, я сделал ему больно, я… — Мелисса заплаканными глазами посмотрела на графа, так что во взгляде её он увидел искреннее сожаление, которое будто сверкало блёклыми огоньками. — Я виновата перед ним, я виновата перед Вами, я перед всеми виновата!       — Но Вы сделали свой выбор. Вы не поверили его словам, — Кларенс сделал длинную паузу, после чего продолжил: — так ведь?       Мелисса ничего не ответила. Она молча смотрела на горы, не такие высокие, как в Велье или Косторее, но могучие своей красотой. Одна казавшаяся Мелиссе жуткой мысль несколько дней роилась в голове девушки.       — Вы ведь не поверили ему? — голос Кларенса немного огрубел, появилось в нём что-то высокомерное, надменное; Мелиссе повезло не видеть его взгляда, жестокого и тёмного. — Или…       Он не успел договорить, как девушка, прикусив нижнюю губу, так что та побелела, резко обернулась и закрыла холодными руками его рот. Все сомнения вмиг исчезли.       — Молчите, — шептала Мелисса, задыхаясь от слёз. — Я сделала выбор, это так. Но мне плохо от того, что я так поступила с Реондалем… С Джеймсом, — поправила она.       Мелисса не сразу поняла, что произошло. Что-то тёплое зашевелилось под её ладонями, изредка обжигающе горячее. Кларенс глядел на девушку гипнотизирующим, глубоким взглядом, в котором можно было увидеть всю жизнь графа. Снова что-то коснулось ладони, и Кларенс осторожно взял руку Мелиссы, нос его прочертил нежно линию по большому пальцу. Граф губами касался холодной бледной кожи девушки, медленно двигаясь к пясти и дальше, к запястью. Он сделал ровно шесть поцелуев и замер, хмурясь и рассматривая глаза Мелиссы. Во взгляде его была видна потаённая злоба, но не на Мелиссу, а на весь Мир, исключая лишь её одну. Почти не заметила девушка страшного чёрного чудовища в этих карих глазах, отражающих её внутренний, душевный свет.       — Я Вам не безразлична? — тихо спросила она, надежда душила её. — Вы меня не оставите?..       Кларенс несколько раз припадочно моргнул и быстро отстранился, тепло улыбаясь уголком губ. С улицы донеслось глухое уханье филина. Прорычав что-то шёпотом, граф плотно прикрыл рукой глаза на пару секунд, а затем поспешил покинуть комнату.       — Пожалуйста, — робко произнесла Мелисса, — останьтесь со мной, — Кларенс не слышал её опечаленного, боязливого голоса. — Почему Вы не хотите остаться?       На полпути к выходу граф почувствовал, как чья-то холодная ладонь коснулась его руки. Чувствовал в ней нежность, чувствовал святую надежду, чувствовал странное, благородное бесстрашие. Но ничто его не радовало, ко всему он был безразличен. Кларенс остановился и медленно сказал:       — Я уже говорил, что боюсь навредить Вам.       Он слишком резко развернулся, так что Мелисса немного испугалась, и уставился на неё, в глазах его мелькали злое желание и мёртвое пламя. Кларенс заметил во взгляде Мелиссы тусклое, еле видное сомнение, смешанное со страхом.       — Вы поверили ему, да? — послышался скрежет его голоса. — Вы не верите в меня, так ведь?       — Что?.. Что Вы такое говорите? Как Вы можете говорить такое?       — Поверили ему! — неожиданно громко сказал Кларенс, от одного лишь громового голоса которого Мелисса в страхе побледнела. — О чём, — зашептал он, вцепившись ей в плечи, — о каких таких чувствах Вы можете спрашивать меня, если сами Вы не доверяете мне?       Граф сделал пару шагов назад, всё пытаясь найти что-то знакомое в лице Мелиссы, но поспешно отвернулся, неловко трогая затылок. Губы его сжались в тонкую полоску, выражавшую всё недовольство, всё раздражение, какие только были в нём. Мелисса достала заветное письмо, которое она всегда хранила при себе, как настоящую драгоценность, и попыталась было что-то сказать, возразить, остановить, но не смогла. Она перечитала письмо, надеясь так обрести хоть каплю уверенности.       — Я уезжаю, — вдруг произнёс Кларенс, запрокинув голову назад и глядя куда-то вверх; голос его казался особенно безжизненным. — К женщине, — он поглядел на Мелиссу, выискивая в её взгляде что-то. — Возвращаюсь домой, — добавил после недолгой паузы граф и снова отвернулся.       Мелисса пошатнулась, но успела ухватиться за подоконник и потупила взгляд. Граф не желал глядеть на неё, она не желала глядеть на графа, пыталась за чёрными длинными волосами скрыть крупные слёзы и побелевшие, поджатые губы и не хотела отпускать Кларенса так же сильно, как и просить остаться. Мелисса понимала, что не вправе удерживать его, потому как оба плохо знали друг друга и были чужими. И она молчала, боясь сказать о своих мечтах и желаниях.       Заскрипели половицы, и Кларенс боязливым движением убрал за ухо мешавшие ему видеть лицо девушки чёрные волосы, затем осторожно повернул её голову и, не глядя в глаза, проговорил:       — Я… Нам не… — он запинался, мысли его снова путались, но, тяжело выдохнув, граф заглянул Мелиссе в глаза со странным, жестоким вниманием. — Я не желаю Вас видеть. И, я уверен, Вы не желаете видеть меня, — Мелисса испуганно замотала головой, на что Кларенс только нахмурился. — Не желаю видеть Вас.       Он спиной отошёл к двери, и оттуда чёрное существо с человеческими очертаниями из тени смотрело на освещённую последними, красными лучами солнца Мелиссу. Она дрожала, обхватив себя руками, так пытаясь доказать себе, что нет никакого одиночества. Тьма попыталась было что-то сказать, но всё равно промолчала, хотя по-настоящему хотела говорить — говорить много, долго и ничего никогда не утаивать от Мелиссы.       — Прощайте, — сказало чёрное существо. — Я надеюсь, мы никогда больше не встретимся. Я не верю Вам, Вы не верите мне, так зачем… — послышался нервный, подрагивавший выдох. — Как глупо… — с этими словами дверь захлопнулась.       Мелисса долго стояла недвижимо, глядела туда, где стоял Кларенс, но вдруг рухнула на кровать. Она обхватила голову руками, наивно надеясь спрятаться от всего Мира, но от собственных мыслей Мелисса не могла убежать. Всё, что только мелким невнятным сомнением возникало в её голове за последние дни, ливнем обрушилось на неё с уходом Кларенса. Мелисса поняла, что у неё нет никакой цели. До этого она слепо следовала за несбыточной мечтой, просто ехала в Эйедоньйю, к Мирскому Совету, ведомая совершенно чужими людьми, чтобы найти малознакомого графа, надеясь на ответные чувства. Истинная цель поездки — вернуть трон — не просто была неинтересна Мелиссе, а пугала её. Она не знала людей из своего окружения, мотивы их были ей непонятны. Абсолютное одиночество, беспощадно чёрное и уродливое своей жалкой, несчастной природой, вечным спутником стало Мелиссе, хотя она долго, слишком долго пыталась не замечать его. Но оно появилось давно и за много лет сумело взрастить в себе небывалую силу.       Солнце скрылось за горизонтом, и тьма быстро окутала Доррисэль.

49 день бьея, 929 год от Восхождения Ниерина

      Утром три путника отправились в Дитэне. Между Фластер и Себастьяном исчезла та холодность, какою так несправедливо они наградили друг друга. Мелисса не могла не заметить, как часто Себастьян стал улыбаться, хотя раньше всегда видела его мрачным человеком, наверняка имевшим тёмное прошлое. Фластер же всё больше разговаривала: она делилась какими-то совершенно глупыми и малозначимыми моментами своей жизни, как будто не она в обмен на влияние и деньги требовала информацию обо всём и обо всех.       На юго-востоке Доррисэля Мелиссе всегда нравилось бывать. В детстве мать каждый год в день рождения Мелиссы ездила вместе с ней в деревушку неподалёку от Дитэне. Маленькая Мелисса с упоением глядела на громадные горы, залитые утром и вечером алыми солнечными лучами, на холодное Западное море, обычно спокойное, но бушевавшее в ковее, на птиц, которые казались тёмными острыми фигурами из-за не так упавшего света. Приятно было вернуться в эти края спустя столько лет.       Послеполуденное солнце на востоке Доррисэля разительно отличалось от солнца в Пластринии, как будто два совершенно разных светила касались своими лучами этих земель. В воздухе чувствовался ужасный, но при этом странно родной запах мёртвой рыбы. Над Дитэне кружили и звонко кричали чайки, впереди виднелись паруса доррисэльских кораблей, и особенно ярко выглядел красно-золотой феникс на чёрной парусине.       На дитэнских улицах, кривых и извилистых, жизнь шла в своём привычном темпе, будто и не было никогда голода и нищеты. Но даже за такой обыденностью с трудом скрывалось истинное лицо Доррисэля. Мелисса старалась не замечать, что у пробегавших мимо мальчишек были тощие ножки и исхудавшие лица, у портовых рабочих, которые тащили с кораблей грузы, дрожали красные от работы и болезней руки, а женщины с рынка, торговки и хозяйки, уже давно не стыдились сотен заплаток на своих старых одеждах.       — Нам нужна «Элисена», — неожиданно для Себастьяна прервала собственную шутку Фластер и со жгучим, испепеляющим вниманием поглядела на Мелиссу.       — Кто? — переспросила Мелисса.       — Корабль, — улыбка женщины неприятно расплылась, образуя странную хитрую гримасу, — «Элисена». А ещё так звали одну тольскую принцессу, — добавила она и выгнула одну бровь. — У «Элисены» синие паруса. Её капитан нам и нужен.       — Он из Толя? — вмешался Себастьян.       — Да. Но разве это имеет значение, когда нам всего лишь нужно пересечь море, а мне — стрясти с де Аио́на должок?       — Опять? — с небольшой усмешкой произнёс Себастьян. — Вы говорили о долге, когда мы ехали к лорду Шеосу, но так ничего у него не потребовали.       Леди де ля Флавиррь задумалась, чуть сдвинув брови, но всё равно продолжала улыбаться.       — Забыла, может? — Мелисса, сама не умевшая обманывать, хорошо почувствовала эту маленькую незначительную ложь. — В любом случае, лорд Вайтграунд, должников у меня по всему Миру хватает… Я могу к Вам так обращаться?       — У меня нет титула, — спокойно, без всякого сожаления ответил Себастьян. — Я не лорд.       — Жаль. Он, я думаю, и не хотел давать Вам титул. Он Вам не нужен.       — Кто Он?       — Титул Вам не к лицу, — некстати ответила Фластер и хитро улыбнулась, кобылка её зацокала чуть быстрее. Себастьян с нескрываемым интересом и даже лёгким азартом ускорился, по пятам следуя за синеволосой женщиной и задавая ей разные вопросы.       Мелисса, хоть и ехала чуть поодаль, старалась не отставать сильно. Она думала обо всяких глупых вещах, надеясь не напоминать себе о Кларенсе, Ульцфере или Джеймсе, но каждая её мысль приводила к воспоминаниям об этих людях. Мелисса коснулась сумки, где лежало драгоценное письмо, и слабо улыбнулась.       Среди фениксов гордо высилась мачта с синим тольским парусом, на котором виднелось павлинье перо. По пристани у «Элисены» расхаживал человек в зелёном кафтане с высоким широким воротником, подпоясанный бирюзовым кушаком. Особенно выделялась в его внешнем виде тёмно-синяя треуголка с серо-бурыми краями, а из неё торчало пять павлиньих перьев. Он неторопливо накручивал на палец длинный чёрный ус, изредка одобрительно кивая юноше возле себя. Леди де ля Флавиррь слезла с кобылы и направилась к своему знакомому.       — Капитан Виньес де Аион, — поприветствовала мужчину Фластер, и тот с высоко поднятыми от удивления бровями повернулся на звук. — Здравствуй.       — О, леди де ля Флавиррь, — в речи капитана де Аиона не было тольского акцента, — не ожидал увидеть тебя. И, признаюсь, я очень… — он бегло посмотрел на Себастьяна и Мелиссу и немного смущённо улыбнулся, — рад нашей встрече. По какому, собственно, делу..?       — Я приехала прощать тебе долг.       — Был бы рад это слышать, но не за «спасибо» ты это всё делаешь, так ведь?       — Так ведь, — улыбнулась хищно Фластер и скрестила руки на груди. — Мне и моим спутникам нужно в Карстайн.       — Весь долг простишь? — капитан де Аион чуть приподнял треуголку и заправил выбившуюся прядь чёрных волос.       — Я в последнее время в хорошем настроении, поэтому да, весь, — сказав это, Фластер искоса поглядела на Себастьяна, так что тот быстро отвернулся в другую сторону.       — По рукам! «Элисена» отходит через пару часов. Не хотите посмотреть город, юная леди? — обратился де Аион к Мелиссе, разглядывая с особым вниманием её лицо, скрытое в тени тёмного капюшона.       — Было бы чудесно, — флейта её голоса заставила капитана улыбнуться уже не восторженно, а с отеческой любовью.       Де Аион повернулся к юноше, одетому в тёмно-синее, ростом с Мелиссу, и что-то тихо у него спросил, тот кивнул. Капитан, рукой придерживая плечо незнакомца, нижняя часть лица которого была скрыта за скорее напоминавшей тряпку маской, своим привычным громким низким голосом сказал:       — Владимир покажет Вам Дитэне. Не обижай мне госпожу!       Воро́ш то ли фыркнул, то ли усмехнулся и, подойдя к Мелиссе на несколько шагов, с жуткой необъятной яростью поглядел на неё. Всё его лицо скрывала маска, и только два тёмных глаза томили в себе настоящую бурю. Мелисса никогда не видела людей из Ворошихи, но была уверена, что смуглая кожа, какую имел Владимир, редко встречалась среди них. Юноша глянул выжидающе на Себастьяна, но тот жестом отказался от маленького символического знакомства с городом. Фластер долго смотрела в глаза Владимиру, пытаясь понять, отчего таким знакомым казалось его лицо, но отвернулась, так и не найдя ответа.       — Следуйте за мной, — голос вороша напоминал рычание хищного зверя.       Он торопливыми шагами пошёл вдоль пристани, не оглядываясь и не дожидаясь своей спутницы. Даже в его небольшой сутулости Мелисса увидела гордость и грацию, какой не было ни у одного высокопоставленного человека в королевском замке. Владимир был, как показалось девушке, из небогатой семьи где-нибудь на окраине Ворошихи, крестьянин или городской, которому наскучила родная земля и жизнь в вечном труде. Мелисса с таким любопытством разглядывала Владимира, что тот поморщился. Из-под маски показался шрам. Девушка мечтательно вздохнула и посмотрела вдаль, где море касалось неба.       — Какая она, Ворошиха?       — С чего бы Вам ею интересоваться? — Владимир презрительно скривился, уголок его нахмуренных бровей дрогнул.       — Всегда хотела побывать там, — призналась Мелисса. — Я ещё никогда не встречала людей оттуда, а Вы — первый.       Он то ли фыркнул, то ли усмехнулся, слыша, насколько наивно девушка говорила о своих желаниях.       — Если хотите потонуть в болоте, то в Ворошихе Вам, сударыня, самое место, — сказал Владимир с хорошо заметной озлобленностью, маска его чуть колыхнулась, так что Мелисса сразу поняла, что ворош улыбнулся. — Ворошиха для простых и честных людей, а гнилому доррисэльскому дворянству там делать нечего, уж поверьте… Вы не участвовали в Бунте, не так ли?       — Я не была дворянкой в то время… И сейчас, впрочем, тоже, — на губах Мелиссы показалась неловкая виноватая улыбка.       — С чего бы леди де ля Флавиррь с Вами путаться тогда? — пробурчал Владимир, не ожидая ответа. — Так значит Вы..?       — Я городская, — ворош с достаточно дружелюбным видом взглядом попросил продолжить мысль. — Из Кнокке-Хейста.       — Зовут как? — Владимир, казалось, был смущён своим поведением, голос его стал ниже и тише.       — Лисс.       — А семья?       — Я бесфамильная, — улыбнулась девушка.       Мелисса не лгала ему: она действительно была незаконнорожденным ребёнком и не имела прав на фамильное имя, а мать в детстве звала её Лисс. Настоящее имя ворошу было знать ни к чему. Владимир легонько улыбнулся.       — Я тоже, — будто бы замурлыкала крупная кошка.       Дитэне был самым некрасивым из всех городов, которые видела Мелисса, но она не позволяла себе так думать и старалась гнать прочь такие мысли. Все города по-своему красивы, так она думала. Он напоминал ей местных котов: издалека кажущиеся опрятными, вблизи они пугают своей облезлой шкуркой, исцарапанной и грязной. Несколько полуразрушенных домов, которые скорее можно было назвать хижинами, а позади величественный белокаменный храм — такое встречалось на каждом шагу в Дитэне, одном из самых религиозных городов Доррисэля.       Мелисса краем глаза заметила, что при виде храмов Владимир кривился, хмурил брови, что-то раздражённо бормоча, и старался как можно быстрее пройти это место.       — Вы верите в богов? — осторожно спросила Мелисса.       — Что? Я не… — Владимир замялся, тупо уставившись куда-то вниз. — Лучше не задавайте мне личных вопросов. Город поинтереснее меня будет, — наконец недовольно произнёс юноша, голос его чуть дрогнул. — Там, например, забивают крюками морских голубей, — Владимир не глядя указал рукой на здание с красной черепицей, вода возле которого имела розоватый оттенок, — чтобы продавать их жир вместо древесины, а чешую — вместо золота, — он замолчал, о чём-то раздумывая. — Да, это незаконно, — он будто предвидел вопрос Мелиссы.       Ворош остановился у кривого переулка, откуда из темноты сверкали тусклые глаза. Он внимательно и спокойно глядел в самую черноту, давно привыкший к таким картинам.       — Кто там?.. — боязливо спросила Мелисса, невольно прячась за спиной у своего спутника.       — Нищие. Там не один переулок. Квартал, около половины города.       Так просто, так спокойно звучали его слова, что по спине Мелиссы пробежали мурашки.       — Это же ужасно, — тихо произнесла она, видя, как из тьмы за ней наблюдают блёклые огоньки глаз.       — Да, ужасно. Но раз королева ничего не делает, значит, так и должно быть? — Владимир гордо поднял голову и с нескрываемой насмешкой посмотрел на Мелиссу, будто бросая вызов. — Не должно. Эта страна заслуживает лучшего.       — Что тогда делать?..       — Одним — брать силой то, что должно принадлежать людям, другим — идти за первыми.       — Хотите, чтобы снова был бунт? Вдруг его снова подавят, как три года назад? Неужели Вам не жаль людей?..       — Именно потому, что мне жаль людей, я говорю такое. Но людям не нужен очередной бунт, — он усмехнулся, прикрыв ненадолго тёмные глаза, а затем с новой силой и бушующей бурей во взгляде посмотрел на Мелиссу, — им нужны перемены. Кардинальные.       — С Вашей стороны недальновидно рассказывать мне свои планы, — Владимир приподнял бровь. — Вдруг я доложу о Вас гвардейцам…       — Были бы Вы не из людей, я бы и не стал даже заикаться о таких серьёзных вещах, — он скривил под маской улыбку. — Были бы Вы дворянкой, я бы Вас просто утопил где-нибудь. А Вы даже при большом желании не сможете рассказать о моих планах Королевской Гвардии.       — Почему?       — Потому что в Дитэне нет Королевской Гвардии, — Владимир сощурился, внимательно глядя Мелиссе в глаза. — Народ неспокойный и очень не любит этих головорезов. Недавно только их прогнали отсюда, — с небольшой гордостью добавил он.       Они прошли пару улиц в полной тишине, пока перед ними не показался богатый дом с массивными мраморными колоннами, белой вороной смотревшийся среди грязной бедности Дитэне.       — А здесь живёт граф Рэдлайн, — Владимир с долей насмешки пальцем показал на здание. — Он ворует у людей, — сказал после короткой паузы он.       — Ворует? — не поняла Мелисса.       — Да. Из столичной казны выделяются деньги на жизнь города, большую часть которых Рэдлайн вместе с местными графами Олье и Крами́с делят между собой, а остатки, мелкие деньжатки, тратят на Дитэне. Если вообще повезёт. У каждого по предприятию: кто морских голубей истребляет, кто порт каждые полгода ремонтирует, используя не распроданные за границу материалы своего же производства, а кто уголь втридорога продаёт. Местным жителям уголь из местных же шахт! Втридорога! — возмущённо прикрикнул Владимир. — А гвардейцы на всё глаза закрывали: им заплатят какие-то нищенские монетки, серебряный дракон самое большее, так они все указания этих ублюдков выполняют, — он замолчал на минуту, неотрывно глядя вниз. — Люди перемен хотят. Перемен и справедливости. А воровство им ни к чему. В Ворошихе ворам руки отрывают, так, может, самое время и Доррисэлю присоединиться к этому обычаю?.. Надо бы возвращаться на «Элисену», а то капитан де Аион мне оторвёт руки.       Всю дорогу до тольского корабля Мелисса думала обо всём, что сказал Владимир. Она не могла представить, насколько всё в реальности было хуже, чем предполагалось. Доррисэль тонул в пороках, и это сильно пугало Мелиссу.       Путь до «Элисены» занял не так много времени, как думала девушка. Капитан де Аион помог Мелиссе взойти на корабль и затем молча попрощался с Владимиром, чуть приподняв шляпу. Ворош в ответ холодно кивнул.       Во всей красе показались освещённые солнцем синие паруса «Элисены», на которых виднелись павлиньи перья. Мелисса с тоской наблюдала за отдалявшимся берегом, не представляя, зачем плывёт в чужую страну. За кораблём плыло несколько морских голубей — серых, размером с дельфинов, рыб, которые отчего-то сильно походили на птиц из-за своих плавников-крыльев. Вдруг Мелисса заметила, что в порте Владимир вскочил на бочку и начал что-то кричать, вокруг него быстро собиралась толпа. Вскоре от Дитэне не осталось ничего, кроме разгорячённого гула.       Мелисса пыталась разглядеть вдалеке родную землю, но ничего не было видно. Сердце свергнутой королевы Доррисэля, которая никогда не хотела короны, учащённо билось в тревоге: она покидала любимую страну, чтобы следовать за чужими стремлениями, больше не имея своих. Будущее пугало её не меньше, чем судьба Доррисэля.

56 день бьея, 929 год от Восхождения Ниерина

      В маленькой, тесной каюте их было двое: она, никогда не перестававшая улыбаться, и он, вечно мрачный и серьёзный. Сквозь маленькое витражное оконце пробивался лунный свет, который разноцветным одеялом покрывал всё: среди чёрной тьмы жёлтые и красные пятна. Себастьян лежал на спине, подложив руки под голову, и глядел в потолок. «Элисена» напоминала ему о прошлом, которое он хотел бы забыть. Было слышно, как сильно волновалось море и со страшной силой волны вреза́лись в борт. Себастьян редко обращался к богам из-за своих крайне скептических взглядов, но нежелание утонуть где-то в водах Западного моря было намного сильнее его убеждений.       Он видел, с какой неизменной улыбкой Фластер изредка бросала взгляд на него, видел её вмиг переменившееся лицо, будто бы на один момент искажённое неясной болью, видел то ли нервное, то ли заигрывающее прикусывание чёрных губ. Себастьян долго ничего не говорил, только смотрел в потолок с одной и той же надоевшей мыслью и иногда мельком поглядывал на Фластер. С новым ударом волн о борт, Себастьян не выдержал и нарушил тишину неожиданным вопросом:       — Вы верите в богов?       Синеволосая женщина в ответ усмехнулась и ничего не сказала. Во вновь пришедшем безмолвии было слышно, как жалобно стонет «Элисена», будто вечно живая и вечно несчастная.       — Разве есть смысл в них верить? — задумчиво и насмешливо произнесла Фластер. — Люди придумали себе воображаемых идеалов и поклоняются им, каждый раз забывая, что их дражайший кумир убил брата, как Элитель, или, например, покровительствует ворам, как Лилитуль. А ведь это только наши боги, где-то наверняка есть другие, — она замолчала; Себастьян с интересом наблюдал за тем, как непривычно красивы были уродливые черты её лица при жёлто-красном свете. — Я знаю от Него, что есть такой бог, который приказал убить детей, потому что кто-то не хотел отпускать рабов… Справедливо? Может быть. Но точно не для бога. Рабство ужасно, не спорю и вряд ли буду когда-нибудь, но зачем учить кого-то такой простой истине, убивая невиновных? Это уже не справедливо, это глупо, — напоследок Фластер громко фыркнула с таким пренебрежением, что Себастьяну стало не по себе.       — Не всякий бог такой, как Ваш.       — Может быть. Но чем лучше Элитель, или Лилитуль, или Гарданбиэль? Одна оправдывает убийц и предателей, которые пытались делать свои чёрные дела во благо, вторая — воров и пьяниц, а третий… Третий, наверное, лучшее проявление бога. Хоть он и предпочитает не вмешиваться в людские игрища, особенно в политику.       — Элитель всегда считалась богиней свободы, Лилитуль — чести, а Гарданбиэль — науки, поэтому всегда будет что-то, противопоставленное их… — Себастьян чуть помолчал, подбирая подходящее слово, после чего продолжил: — положительной стороне. Они очеловечены. В каком-то смысле.       — Это боги, зачем их очеловечивать? Разве они не должны быть идеальны во всём, чтобы к ним хотелось стремиться?       Себастьян блёкло улыбнулся и пожал плечами. Ему нравилось видеть, с каким странным огоньком в ледяных глазах, с каким искренним непониманием людей Фластер рассуждала о религии. Для него эта тема всегда была тупиковой: одна из сторон рано или поздно приходила к тому, что людям нужна вера, а вторая начинала видеть всё происходящее совершенно бессмысленным.       В полном молчании Себастьян наблюдал за Фластер, за каждым её мелким и ловким движением, за её подрагивавшей улыбкой. Он заметил, как она хотела было что-то сказать, но будто опомнилась и быстро отвернулась. Вскоре Фластер заснула, и даже тогда с лица её ни на миг не исчезала фальшивая улыбка.       Себастьян был уверен, что при других обстоятельствах он бы никогда не стал испытывать интерес к такой особе, как Фластер. Но что-то в ней привлекало его: она, казалось, вся была одной большой загадкой, которую невозможно разгадать, сотканной из нескольких сотен других загадок, поменьше. Ему хотелось узнать, зачем она носит маску, отчего всегда улыбается и почему часто делает вид высокомерной и злой особы, хотя на самом деле, как он думал, Фластер была одинокой и замученной женщиной.       Море стихло, но Себастьян не мог успокоиться окончательно: Фластер снился дурной сон, она постоянно что-то бормотала, учащённое дыхание сбивалось, а он так хотел разгадать все её тайны.       Себастьян встал и на коленях подполз к койке, на которой спала Фластер. Он рассматривал женское лицо, истинное воплощение некрасивости и помешательства, а рука его сама осторожно потянулась к маске. Разгадать хоть что-нибудь, этого он хотел.       Тощие длинные пальцы ногтями впились в его руку, Себастьян успел издать тихий, полный боли звук сквозь стиснутые зубы, и только после этого Фластер вскочила, напуганная и побледневшая. Её искажённая гримаса стала ещё уродливее, Фластер пыталась в шёпоте подавить вопль, так что слышалось лишь сдавленное шипение. Всё её лицо вмиг взмокло от слёз. Она в ужасе уставилась немигающим взглядом на Себастьяна, отчаянно пытаясь вспомнить, чьё лицо видела перед собой.       Что-то тёплое стекло по её руке. Фластер взглянула вниз и, заметив кровь под своими ногтями, быстро ослабила хватку, лицом зарываясь в колени. Себастьян, забыв совсем про повреждённую руку, осторожно приобнял женщину, но она и сама кинулась к нему, покрывая с жутким жаром и жутким страхом его шею короткими поцелуями.       — Что Вам приснилось? — послышался его шёпот.       — Опять… опять он, каждую ночь, каждую треклятую ночь… Я ненавижу его, почему я его не убила, почему я не вернулась и не убила его, я же так хотела его убить… Убить его и всё… — Себастьян слышал, как сильно сотрясался её голос, из-за чего Фластер даже было трудно говорить.       — Кто? Кто он? — она ничего не ответила ему, только прижалась ещё больше, надеясь так спрятаться. — Я… я помогу Вам, — Себастьян, казалось, и сам не понимал до конца своих слов. — Я никому не дам Вас в обиду.       Слышались тихие всхлипы, Фластер дрожала и плакала, хотя так желала спрятать свою слабость.       — Я так рада, что ты вернулся, — прошептала она и посмотрела на лицо Себастьяна, но взгляд её был рассеянным, она будто видела другого человека. — Я боялась не увидеть тебя, Лоцен.       Себастьян не заметил, что совсем другое имя сорвалось с её сухих чёрных губ. «Элисена» продолжала свой путь сквозь Западное море, её стонущий крик был таким тихим, что только Фластер слышала его.       Мелисса в одиночестве читала книгу, которую попросила у капитана де Аиона. Вновь бессонница мучила девушку. Сказки о прекрасных принцессах и рыцарях в сияющих доспехах казались ей простенькими, но очень милыми историями. Она и сама мечтала о такой же волшебной, божественной любви.       Бледная юродивая улыбка показалась на губах, и Мелисса с нежностью дотронулась до серебряного медальона, но тут же отдёрнула руку, обида заиграла в сердце. Девушка убрала за ухо прядь волос и встала с койки, собираясь отнести книгу обратно капитану. Пара шагов, и ладонь уже касалась холодной ручки двери.       Острое чувство пронзило её насквозь, Мелисса упала на колени, задыхаясь. Она медленно доползла до койки и легла, надеясь, что так ей станет легче. Но легче не становилось. Глаза Мелиссы побелели и закрылись.       Бесконечная золотая степь, а над нею красный дым. Девушка никогда не видела лика войны, но точно знала, что этот запах — запах крови и пожара — был предзнаменованием долгой и жестокой вражды. В лучах яркого солнца чёрной фигурой возвышался всадник, его тёмный конь озлобленно фыркал и стучал копытом. Девушка уже видела раньше этого человека: он был в её прошлых снах, всегда являлся с мечом наголо. Но сейчас всё было по-другому.       За всадником показалась длинная, во весь горизонт, тёмная неровная полоса, за нею следом — гул. По безмолвной команде чёрной фигуры, по одному лишь движению его руки, вверх поднялись вилы, факелы, палки, где-то даже мечи и копья — всё, что сумела найти тёмная полоса. Девушка ждала, что эта людская лавина сойдёт на неё, но всадник скакал в одиночестве, от золотого солнца чернела его фигура. Конь всё ускорялся и ускорялся, пока в галопе не приблизился к девушке. Тогда всадник, в чьих глазах мелькали злоба и жажда справедливости, занёс меч высоко над головой, так что металл засверкал в лучах солнечной славы, и одним точным и сильным ударом отсёк девушке голову.       Мелисса вскочила с койки, взвизгнув, и испуганно схватилась за болевшее жутким огнём горло. Никогда прежде она не испытывала такого. Дрожавшими губами Мелисса поцеловала медальон, мечтая о том, чтобы Кларенс был с ней рядом. Но луна пробивалась сквозь витражное оконце, освещая одинокую девушку среди кромешной тьмы.

57 день бьея, 929 год от Восхождения Ниерина

      Чайки были особенно крикливыми этим утром. Мелисса, после ночи чувствовавшая себя нехорошо, стояла на палубе, вокруг суетились матросы, капитан Виньес де Аион с важным видом раздавал приказы, накручивая на палец чёрный ус. Покрасневшими мокрыми глазами Мелисса пробежалась снова по отдельным словам в письме. Увидеть вновь, как Вы улыбаетесь. Верьте мне. Что-то прекрасное. Вы божественны. Все мои мысли о Вас. Кларенс Дон-фолл. Губы её дрожали, но она продолжала из раза в раз возвращаться к письму, не понимая, что именно она сделала не так. В сердце Мелиссы была обида, но она не могла сравниться с той виной, какую девушка испытывала после всего, что произошло.       На палубе показались Фластер и Себастьян, их руки чуть касались друг друга. Леди де ля Флавиррь, поправляя синие волосы с той стороны, где они были кудрявыми, улыбкой приветствовала проходивших мимо матросов. Уголок губ Мелиссы приподнялся, и девушка повернулась к своим спутникам.       — Доброе утро. Капитан де Аион сказал, что мы уже у берегов Эйедоньйи, — Себастьян кивком поблагодарил её, и Мелисса заметила повязку на его руке. — Что-то случилось?       — Ночью стекло разбилось, вот и поранился немного, — неловко проговорил он.       — Осторожнее в следующий раз, — Мелисса даже в плохом настроении была добра к другим.       Вдали показались длинные шпили храмов, затем стали видны и маленькие жёлтые домики. В Карстайне Мелиссу ждало нечто новое, однако девушка этого не желала: все её мысли были о Кларенсе и о том, какая жизнь могла бы быть у неё в Кнокке-Хейсте. Будущего она не видела.