Жёлтый, красный, чёрный

35 день анери, 928 год от Восхождения Ниерина

      На чердаке дома семьи Мор, казалось, было светло только при жизни Анжель, первой жены Танда Мора. Но Лоцен не верил в это: слишком красивое совпадение. Он видел на чердаке только вечный полумрак даже в солнечный день.       Тусклое пламя свечи, вот-вот готовое потухнуть, танцевало, однообразную мелодию отстукивали капли дождя. Окружённый хламом, в самой середине чердака стоял юноша, чьи чёрные одежды становились единым целым с тьмой. И только два лица освещало пламя: художника и иноземки.       Кисть выписывала тонкие изящные линии, будто бы и не рука Лоцена вела её. Он отошёл на два шага назад и пригляделся к чертам лица, с трудом вспоминая внешность матери. С портрета на него смотрела красивая женщина с бледной улыбкой, отчасти напоминавшая юношу, но по-своему женственная и элегантная для простолюдинки и, как её часто посмертно называл Танд Мор, дикарки. «Так похожа на Шорин, — подумал Лоцен, уголки губ с трудом приподнялись. — Такой её помню. Или нет… Нет, здесь темнее должно быть…» Он выдохнул и, смешав цвет на палитре с чёрным, принялся исправлять зрачки. «Темнее, не как у отца. Её были лучше и красивее. Её были необыкновенными». Когда закончил, приблизился, почти касаясь носом полотна, и сощурился. «Нет, не то. Светлее».       Лоцен тяжело вздохнул и вытащил из ящика толстую книгу с неровными от влаги листами. Страница за страницей. «Волосы». «Кожа». «Губы». И только ближе к самому концу начинался раздел «Глаза». Художник пролистал пару десятков страниц, на каждой — по полсотни мазков, каждый с разным оттенком карего. Внизу последней отметил новый цвет. Юноша раздражённо сорвал со спинки стула тряпку, запачканную в краске, и вытер руки. Женщина с портрета по-матерински влюблёнными глазами смотрела на сына, тот вновь взглянул на картину.       — Мам… — послышался тихий голос, напоминавший змеиный яд. — Я хочу… хочу уехать с ней, но не понимаю, совсем не понимаю, что делать с Шорин. Я обещал ей, понимаешь? — сказал Лоцен, но в ответ лишь прогудело молчание. — Слишком много обещаю, отсюда и проблемы. А может, нет никаких проблем, я сам себе их придумал?.. Может, Шорин спокойно отнесётся к новости? — с глубоким вздохом он сел на стул, обхватывая руками голову. — Мне надо выпить… — краем глаза Лоцен заметил неизменное выражение лица матери, в котором отчего-то увидел нечто новое, и засмеялся еле слышно. — Нет-нет, мам, не осуждай меня! Нотацию выслушаю, а осуждений не приму. Сыт ими по горло за десять… нет, за одиннадцать лет. Не забыть бы… Ладно, пойду я, не скучай тут.       Он встал и, накрыв плотной тканью картину, отнёс мольберт в самый дальний и тёмный угол чердака, на который Танд Мор почти никогда со дня смерти Эльдмеры не поднимался. Спуск не занял много времени, и Лоцен вскоре покинул дом, не зная, чего хочет больше: напиться или увидеть Фластер.       Почти пустой храм эхом повторял тихие шаги Анны, чьего опечаленного лица касалась полутень. В руках послушницы висело светло-кофейное покрывало, узоры украшали лишь его уголки. Тусклый свет, пробиваясь через витражные стёкла, оставлял на полу рисунки папоротников, а сверху, с орнамента купола, за Анной наблюдали безликие боги. Лилитуль, держащая в руках расписной лук, по другую сторону от неё Элитель, которая даже не казалась божеством, а будто скорбной тенью, и между ними, своими сёстрами, Гарданбиэль — единственный бог, что никогда не подвергался человеческим страстям. Анна остановилась в середине храма и запрокинула голову, рассматривая фреску. Вранская Церковь была построена ещё во времена Диавендии и её Золотого похода и сохранила в своих сводах почти всю историю Доррисэля. Здесь мастера изображали всё от Восхождения Ниерина до Бунта дворянства, но сколько Анна ни изучала фреску, некоторые детали оставались для неё неясными.       Ниже богов виднелась маленькая жёлтая фигура человека, тянущего руки вверх. Насколько он был меньше и ничтожнее в сравнении с богами, настолько светлее был его образ. Анне иногда казалось, что этот странный человек был даже божественнее самих богов, но послушница всегда гнала такие мысли прочь.       Взгляд женщины медленно прошёлся по фреске, каждое событие знакомо, каждая деталь изучена, но снова попадалось нечто неясное. Между Восхождением Ниерина и Бунтом дворянства чернела гора, по очертаниям напоминавшая огромную толпу, которую вела такая же чёрная человеческая фигура, выделявшаяся лишь потому, что её одну со спины осветило красное солнце. Все крестьянские восстания уже были запечатлены на фреске, и этот фрагмент оставался для Анны загадочным чёрным пятном.       Таинственное событие было не единственной частью, которая из раза в раз заставляла послушницу Мор недоумевать. По всему нижнему краю фрески неподвижно полыхали языки пламени. Они имели бы смысл в части с эпохой правления Диавендии, под изображённой Ночью Огней и Золотым походом, но пламя брало в кольцо всю историю Доррисэля.       Неясным оставалось и то, что фреска не имела линии, разделяющей Восхождение Ниерина от Бунта дворянства и таинственного восстания, хотя в других храмах, в Пластринии и Долоревенте, эта линия была, но при этом не было остальных деталей: ни маленькой жёлтой фигуры, ни чёрной толпы, ни языков пламени. История даже не обрывалась, она как будто не имела возможности вырваться из созданной петли. «Это наказание? Из-за того, что война шла, — промелькнула мысль у Анны. — Или по сотне других причин».       Лишь одна из трёх исповедален была занята: через узкую щель между белой шторкой и деревянной стенкой Анна увидела знакомые черты лица одной из послушниц, вторая же шторка, за которой сидел прихожанин, была задёрнута. Из исповедальни доносились всхлипы и шёпот, редкие завывания и показавшаяся Анне бесконечной и бессмысленной мольба.       Послушница Мор подошла к небольшому молельному столу у огромного окна, уходящего под самый купол, аккуратно расстелила покрывало и поставила на него два незажжённых золотых подсвечника. Этот стол предназначался для молитв Элитель, оттого и подсвечников было два: всегда вторая, вечная тень своего брата. Анна прислушалась к приглушённому чириканию птицы и постукиванию капель дождя, закрыла глаза, улыбка бледным призраком промелькнула на её губах. Всё было знакомо в этих звуках, всё навевало приятные воспоминания о матери. В те редкие дни, когда Врану посещали грозы и долгие дожди, длившиеся по несколько дней, в окружении мужа и детей, у камина в красной зале, Анжель рассказывала удивительные истории о настоящих людях. Были истории о последнем военном походе Илариона, о несчастной любви королевы Эло́дии и Королевского Защитника, советника и друга её мужа, Маце́я, о До́лионе, который породил трёх богов: Лилитуль, Элитель и Гарданбиэля. Благодаря матери, в Анне проснулся интерес к истории и искусству, но только с приходом в Церковь она углубилась в их изучение.       Предавшаяся воспоминаниям Анна, опомнившись, охнула и тут же направилась в центр храма. Там, на невысоком пьедестале, стояло корыто с водой, рядом лежали лавровые венки. Послушница Мор взяла пару их и, прихватив с собой горящую свечу, вернулась к столу у окна. Анна разложила венки и начала зажигать свечи, но шум закрывшейся тяжёлой храмовой двери отвлёк её. Лишь краем глаза она посмотрела, кто пришёл: странный мужчина в чёрном, с мечом в ножнах на правом боку. Даже оружие, которое запрещалось вносить в храмы, почти не заинтересовало послушницу. Она удивлённо приподняла брови и снова занялась своими обязанностями. Хоть женщина и не видела незнакомца, по всему храму можно было услышать его изредка прерывавшиеся шаги. «Остановился. Интересно, зачем? Ищет что-то, может? Или просто растерялся? Да, похоже на то; сейчас снова остановится. Просто растерянность».       Прихожанин остановился в очередной раз, но долго ещё храмовое эхо молчало. Интерес взял над Анной верх, и она осторожно, чтобы никто не заметил, повернулась к мужчине. Он стоял с запрокинутой головой и немного потерянным взглядом рассматривал фреску. Через несколько секунд несомкнутые губы изогнулись в приятной, милой улыбке. Незнакомец посмотрел Анне прямо в глаза и, не ожидав встретиться с ней взглядами, приподнял брови. Послушница Мор тут же отвернулась и продолжила приготовления к обеденной службе, бормоча о собственной безответственности.       — Morgre meré, сестра, — поздоровался мужчина, шипящий и отчасти скрипучий голос его подрагивал.       Приветствие старого стиля привлекло внимание Анны.       — Morgre ir. Пытаетесь впечатлить меня искажённым эльфийским? Я слишком много читала записей современников Диавендии, чтобы не знать основных фраз. Очень жестокое подражание языку, как думаете? — послушница достала из-под стола толстую книгу и обернулась к незнакомцу.       — Не уверен, что понял, о чём Вы…       — Жестоко коверкать язык эльфов, которых только-только отправили в Изгнание. Я об этом, — Анна приветливо улыбнулась. — Вы что-то хотели у меня спросить?       Она с особым вниманием посмотрела ему в лицо, которое никогда прежде не видела в городе. Анна не смогла бы забыть эти черты, слишком сильно они врезались в память, слишком заметной была их неясная двойственность. Весь он казался мрачной фигурой: тёмные длинные волосы и бородка, чёрная одежда, скорее предназначавшаяся разбойнику, и бледность вместе с худобой, которую визуально усиливали тени. Анну беспокоили его глаза. Нечеловеческие, ярко-жёлтые, очаровывающие своей исключительностью среди всего остального мрака. Анна с трудом оторвала взгляд от них и посмотрела на меч в ножнах.       — Ношение оружия в храме можно назвать опозданием на несколько десятков лет или просто старомодностью?       — Я… — незнакомец неловко улыбнулся и расстегнул пояс, на котором держались ножны. — Кажется, я припоздал.       Анна молча, с терпеливой, понимающей улыбкой указала на храмовую дверь и поднялась на возвышение, где стояла подставка для книги проповедника. Незнакомец вернулся уже без оружия и снова остановился под куполом, всматриваясь в изображённые на фреске события. Послушница, теперь свободная до обеденной проповеди, заметила интерес мужчины.       — На изучение этой фрески ушло несколько лет, но зато теперь почти всё о ней известно.       — Почти? — жёлтые глаза впились в Анну, отчего она повела плечами, будто пытаясь сбросить что-то тяжёлое и неприятное.       — Да. Я не могу определить несколько деталей: их нет ни в одном документе. И имена художников остаются неразгаданными. Мне предстоит ещё очень много работы…       — Вдруг там только одно имя? — улыбнулся уже более уверенно незнакомец. — Его искать легче будет, я думаю.       — Один художник не может работать над исторической фреской, — Анна в недоумении немного нахмурилась. — Фреска начала создаваться сразу после того, как был построен храм. А один художник из эпохи Диавендии не мог знать о событиях далёкого будущего.       Мужчина задумался, но через некоторое время встретился с Анной взглядами.       — Работа вместе с альгаллой не рассматривается?       Послушница застыла, переводя взгляд от чужака к фреске и обратно.       — То-очно, — на глубоком выдохе шёпотом проговорила женщина, и тут же лицо её озарилось улыбкой. — Это многое бы объяснило…       — Здесь много символов… — тоже шёпотом сказал прихожанин, но Анна его услышала. — Сколько Вы нашли, сестра..? — он выжидающе посмотрел на неё.       — Анна. Сестра Анна.       — Красиво звучит, — чужак смущённо потупил взгляд. — А я… я Валафар Рамиэль.       — Вы не отсюда?       — Я… доррисэлец. Своего рода, — уже тише добавил он. — У меня нехорошие корни, но я из… — Валафар замялся, неловко улыбаясь, — с-столицы?..       Такое объяснение смутило Анну, но она не стала подавать вида. Удивлённая и немного восторженная улыбка появилась на её губах, и послушница тихо спросила:       — Правда из столицы? — Валафар кивнул. — Я никогда не была в Пластринии… Скажите, там в Церкви стоят настоящие гамамелисы? Я видела её только на картинах и в исторических справочниках, но вживую… увы.       — Не смогу ответить, — Анна приподняла брови, ожидая объяснений. — Я редко бываю в Церкви. Особенно Пластринийской.       — Неверие и сомнение нынче очень распространены, но боги всегда принимают своих заблудших детей.       — Ih meré-no geit’e, — тихо, будто оправдываясь, проговорил Валафар.       Анна еле заметно нахмурилась, вновь услышав речь старого стиля. Нехорошее предчувствие всё больше укреплялось.       — Тогда я не понимаю. Раз верите, почему редко бываете на службах?       — Это… — жёлтые глаза несколько секунд наблюдали за Анной, скребясь о её сознание, — долгая история. Она Вам не понравится, сестра Анна. И я не стал бы в любом случае рассказывать: слишком много слушателей.       Только он замолчал, из исповедальни, прикрываясь платком, вышел прихожанин, а затем и послушница. Она кивком поприветствовала Анну и семенящими шагами поднялась на возвышение: скоро начнётся проповедь.       — Я могу чем-нибудь помочь? — обратилась Анна к Валафару. — Сомневаюсь, что Вы пришли посмотреть на фреску.       — Да, я хотел помолиться…       — Кому из богов?       — Элитель…       Неприятная мысль сильнее зашевелилась в сознании, и Анна постаралась заглушить её. Со строгой холодностью во взгляде, за которой умело скрылось окрепшее недоверие, послушница Мор изящным движением руки указала на столик у окна с двумя зажжёнными свечами. Некоторое время она внимательно наблюдала за Валафаром, на коленях стоявшим у стола. «Не просто же так он молится именно Элитель. Почему именно она? Он солгал кому-то? Предал? Ещё хуже, если убил». Взгляд медленно прошёлся по всей его фигуре. Анна зажмурилась и помотала головой, надеясь так избавиться от тяжёлых мыслей. «Нет, трудно верится в такое. Хотя это бы объяснило многое…»       Она выдохнула и отошла к другому молельному столу, придвинула к нему стул и, взяв лежавшие на нём бумагу и уголёк, села. На улице вороны закаркали так громко, что Анна немного испугалась, но вскоре всё стихло. Осталось только постукивание капель дождя.       Мой милый Архелл…       Подумав немного, женщина зачеркнула всё, прикусила нижнюю губу и начала заново.       Любовь моя.       Каждый раз, когда ты покидаешь меня, сердце болит за тебя. Я помню, что не раз ты говорил мне не беспокоиться, но долгая разлука не просто мучает, а убивает меня. Она и ты, хоть и не по собственной воле.       Не волнуйся, я понимаю, почему ты не присылаешь мне писем. Я даже не уверена, что ты читаешь мои… Если читаешь, напиши мне, когда тебя отпустят и ты вернёшься домой. Или отцу. Мачехе. Кому угодно, но напиши, не терзай мне сердце.       Навеки твоя. А.       Анна перечитала несколько раз письмо. Много моментов ей не нравилось, не всё было написано так, как она хотела. Ей казалось, что письмо мёртвое, в нём нет истинных чувств. Нет страха за жизнь Архелла, нет запретной любви, что молчаливо отравляла сердце, нет тоски, болезнью действовавшей на Анну. Женщина вдохнула поглубже и скомкала исписанную бумагу.       — Сестра Анна, — от голоса Валафара послушница вздрогнула, — ih ir poluv.       Взгляды встретились, но жёлтые глаза вновь отпугнули её, так что она быстро отвернулась. В храме уже собралось несколько прихожан.       — Могу ли я задать Вам один вопрос?.. — тихо спросил он, не то нервно, не то подозрительно оглядываясь по сторонам.       Интерес взял верх над Анной, и она без всякого страха посмотрела на Валафара, чувствуя, как глаза его снова впились иглами в разум. Она кивнула.       — Говорят, что боги прощают очень многое и оправдывают то, что обычно не просто непростительно, но и преследуется законом. Люди отличаются от богов. А служители Церкви — люди, но не обычные, а следующие заветам богов, — несколько долгих секунд он молчал, разглядывая черты лица послушницы Мор. — Сестра Анна, Вы смогли бы оправдать убийство?       Женщина оторопела. Все догадки вмиг отяжелели ещё больше. Анна быстро пришла в себя и проговорила будто заученную фразу:       — Лишь убийство во спасение может быть оправдано. Таков завет Элитель, которому я обязуюсь следовать.       — Hreis-no, — ещё тише сказал Валафар, опуская взгляд. — Думал, что Церковь изменилась. Но нет. Всё как прежде. Varlem, сестра Анна.       Она наблюдала за чужаком, спешившим уйти так же быстро, как и появиться в храме. Узоры папоротников, оставленные светом, долго ещё окрашивали чёрный силуэт Валафара в тёмно-зелёные цвета. Как только он покинул Церковь, началась проповедь.       Весь день Лоцен много размышлял. Больше обычного. Раньше он никогда не задумывался о будущем, редко строил планы, особенно в таком количестве. Лорд Мор точно знал одно: с Фластер он уедет во что бы то ни стало. Что же делать с Шорин, которой было дано обещание покинуть отцовский дом в скором времени, он плохо понимал, и вопрос оставался нерешённым, ещё больше давя на Лоцена.       Из-за тяжёлых мыслей ему не спалось, но он не терял времени зря. Создать полноценный портрет Фластер он не мог: эту картину ему хотелось писать с натуры, видеть её синие, блестящие счастьем глаза, ловить её истинные чувства через фальшивую улыбку. Однако с маленьким эскизом, лишь очертаниями любимой женщины, дело обстояло по-другому.       Лоцен сидел в развязной позе перед кроватью, в руках старая листовка, перевёрнутая чистой стороной к художнику, и уголёк. Перед ним — она, его муза, истинное воплощение его таланта, спрятанная подальше от лунного света. Лоцен не видел выражения её лица, лишь кончик носа, спину во всей красе и длинные худые ноги, некрасивые и чуть кривые, но даже в них мелькали отблески её характера.       Всё, что улавливал в ней взгляд художника, отображалось на бумаге быстрыми штришками. Её лица не было видно там, но даже без него Лоцен смог бы запросто понять, кто изображён на рисунке. Всё дышало её живостью.       Фластер резко вскочила, хватая ртом воздух и пытаясь, как слепой зверь, ухватиться хоть за что-то, чтобы не упасть на пол. Бросив всё на стол, Лоцен подбежал к ней. Уродливое, пышущее красотой лицо его музы намокло от слёз. Глаза забегали из стороны в сторону. Губы, забывшие о своей вечной улыбке, судорожно задрожали.       — Что случилось? — сквозь гудящий страх прорвался голос Лоцена. — Кошмар?       Она закивала так быстро, будто это помогло бы избавиться от вновь и вновь всплывающих образов. Молча Фластер уткнулась Лоцену в шею, носом касаясь ключицы; в воздухе особенно сильно стал слышен запах алкоголя, вишни и краски. Осторожными, медленными движениями Мор поглаживал её волосы.       — Хочешь, обсудим?.. В прошлый раз выговорилась и сразу полегчало.       Она отстранилась немного, в двух поблёскивавших от слёз льдинках Лоцен отчётливо увидел невероятно сильное и светлое чувство, которое так редко появлялось перед ним. Это уже давно был не интерес, не страсть и даже не симпатия. Это было нечто большее, нечто, которое сам Лоцен чувствовал к Фластер так же ярко, как и она к нему.       — Нет… Даже думать о нём больше нет сил.       — Тогда прогуляемся? Сейчас прохладно, воздух поможет освежиться.       — Да, пожалуй…       Он нежно улыбнулся и затем огляделся в поисках плаща, утеплённого мехом. Неожиданно для Лоцена послышался слабый, хриплый, женский голос:       — Лоцен, ты когда-нибудь хотел детей?       Он оторопел, но всё же ответил:       — Не знаю. Я сам недавно ребёнком был.       — Ты до сих пор мальчишка, Лоцен… — вместо привычной издёвки он отчего-то услышал упрёк, хотя точно знал, что упрекать Фластер и не думала. — Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал.       — Что именно?       Лоцен с нежным, трепетным вниманием смотрел в её глаза.       — Если когда-нибудь у тебя будет ребёнок от нелюбимой женщины… пожалуйста, люби его. Дети не виноваты в том, что их родители не любят или даже ненавидят друг друга. Не позволяй вашей нелюбви отразиться на ребёнке. Ты понимаешь меня, ты сам это пережил, — Лоцен медленно кивнул, отводя взгляд. — Не повторяй ошибок наших отцов… Ты обещаешь мне?       — Обещаю, — почти сразу, без раздумий ответил он.       Фластер встала, нехотя показывая блёклую, дрожащую улыбку, в которой отразилась искренняя благодарность.       — Хочу прогуляться немного, — женщина шумно выдохнула и убрала за ухо прядь синих волос.       — Со мной?       — Одна. Хочу… обдумать всё. Или лучше выбросить всю эту мерзость из головы.       Фластер встала, быстро оделась, хиленьким бантом завязала шёлковый пояс, который странной белой полосой смотрелся на ярком зелёной платьице. Только открыв дверь, она обернулась и тихо произнесла:       — Потом, когда я вернусь, мы можем вместе сходить на прогулку. Если хочешь, конечно…       — Не могу отказаться, — с тёплой улыбкой ответил Лоцен.       Не сказав больше ни слова, Фластер ушла, оставляя после себя еле ощутимый — доступный, казалось, только Лоцену — запах. Неописуемый запах его музы, незримой и величественной в своём прекрасном и изящном уродстве.       Тусклый пламень свечи жёлто-рыжим светом легонько касался лица лорда Мора. Изредка приоткрывая глаза, он видел еле дрожащую тень, пропадавшую почти сразу, а затем снова погружался в полудрёму. Лоцен уже плохо понимал, сколько времени ожидания прошло: каждый раз беспокойный сон поглощал его, от этого сильнее гудела, беззвучно пищала голова.       Луна то и дело скрывалась за облаками. Далеко, на другом конце города, завыли собаки, отчего Лоцен снова открыл глаза. У окна высилась чёрная фигура и в недоумении таращилась на художника. Лоцен проморгался, чуть приподнялся, готовясь задать очевидный вопрос. Чужак левой рукой потянулся к поясу, невольно скрывая её за тёмной тканью плаща. Из-за туч на мгновение выглянула луна, и в её ярком свете сверкнул металл. Лоцен тут же вскочил и бросился подальше от окна: туда, где лежал его кинжал. Позади еле слышно зашелестел плащ, но быстрые шаги — такие широкие, что их можно было принять за прыжки, — были бесшумны. Лоцен пригнулся, удачно уходя от атаки, и сунул руку под шкаф. Пыль коснулась его пальцев, усиливая страх. Защищаться нечем.       Даже сквозь оглушающую панику Лоцен смог услышать, как убийца заносит меч. Его, тихого, бесшумного, выдавал плащ. Уклонился влево, на плече осталась тонкая полоска жгучего холода. И вновь замах, в ответ — пинок, несильный, но попавший точно в цель: чужак потерял равновесие и руками упёрся в шкаф, давая Лоцену время отбежать.       Яркий лунный свет залил комнату, приглашая прыгать в окно: высота позволяла остаться целым. Лоцен, не думая ни секунды, безмолвно согласился, но стоило сделать шаг к спасению, нечто будто огромной рукой ухватило его за голову. Зацепило когтями его сознание, не позволив сдвинуться с места. И тут же, почти сразу, чужак осторожно положил руку Лоцену на плечо. Без заметной агрессии. Без намёка на вражду. Меч насквозь пронзил Лоцена, так что тот захрипел задыхающимся голосом. Он, не веря себе, посмотрел вниз. Из живота торчало лезвие. Закружилась голова, на глазах выступили слёзы. Убийца приблизился ещё немного и на ухо прошептал:       — Varlem…       Слово эхом пронеслось в голове Лоцена, давя на сознание и оставляя в нём яркий след. Осторожно, будто ничего не случилось, чужак положил ещё живое тело на пол, растерянный взгляд бегал от лица до раны. Судорожно дрожащая рука Лоцена потянулась к его шее и попыталась схватить, сжать так сильно, чтобы убийца задохнулся. Но слабое касание не могло этого. Лоцен закашлял, забулькала во рту кровь. К мочкам ушей скатились горячие капли, оставившие после себя на щеках холодные, почти ледяные тропы.       — Varlem, — повторил чужак.       Он перевалил тело через плечо, с трудом держась на шатающихся ногах.       — Давай же, давай, — прошипел он, пытаясь сделать хотя бы шаг к окну. Его голос смешивался с гудением боли, отчего походил на бьющуюся фарфоровую посуду.       Кровь стекала по нему, но чужак не обращал на неё внимания. Она оставляла следы на полу, дорожку из тёмно-красных округлых пятен. Но он продолжал пытаться нестойкой походкой идти к окну. Вдруг шаги немного ускорились, в них появилась даже еле заметная уверенность. Приблизившись к окну, чужак уже без всяких трудностей со всё ещё живым телом спрыгнул прямо в уличную тьму.       Лоцен плохо соображал. Он не знал, куда и зачем его тащат. Не хотел знать, ведь силилось с каждым новым шагом убийцы одно единственное чувство — чувство приближающейся смерти. Она дышала холодом ему в ухо, пока шёпотом повторяла слова убийцы: «Varlem». И шёпот её быстро переходил на крик, почти визг, от которого бы лопнули барабанные перепонки. Сквозь неконтролируемые слёзы Лоцен видел, как привлекательно висит на поясе чужака кинжал — его кинжал, Лоцена, с желтоглазым, скалящимся, уличным котом, озлобленным на весь мир. Хотелось только смеяться, долго, истерично, а желания бороться за жизнь не было. Не сможет, не сумеет, его снова поймает незримое нечто.       Ни до кого не было дела. Лоцен не думал ни о Шорин, ни о матери, ни об Артуре. В мыслях кружилась в беспечном танце только визгливая смерть, и с её грандиозного бала с каким-то невыносимым отвращением уходила жизнь. Молчаливая, тихая. В красивом ярко-красном платье, шлейфом тянувшемся за ней. С лицом Фластер. Перед смертью, в бредовом видении Лоцен чувствовал, как всё подчиняется её живости. Даже сама жизнь.       Запах каналов полумёртвый художник легко узнал: на бал тут же явились уродливые, исцарапанные воспоминания о матери. Здесь, валяющуюся на самом дне вранских каналов, он нашёл её, полумёртвую, грязную, захлёбывающуюся собственной кровью. Лоцен не успел позвать на помощь, а теперь и сам не дождётся её.       Чужак осторожно положил тело на землю, чуть приподнял его за ворот. В темноте два солнца увидел Лоцен. Подумал, что снова бредит, но луна на миг выглянула из-за облаков, и два ярких, жёлтых глаза впились в сознание Лоцена, оставляя отпечаток там же, где смерть шёпотом и визгом повторяла: «Varlem». Не то горячая, не то ледяная рука пальцами коснулась его лица и провела полосы от лба до подбородка, а затем спрятала за собой лицо самого убийцы, напоминая маску. Он вдруг резко обернулся, высматривая в темноте что-то, но, ничего не заметив, продолжил рукой поочерёдно касаться лиц. После третьего раза чужак встал на ноги и что-то прошептал, устремив глаза к небу. Лоцен почти ничего не видел: слёзы размывали мир, беспощадно смешивали в единое целое. Но даже так в лунном свете, появившемся на мгновение, яркими фонарями вспыхнули жёлтые глаза убийцы. За его спиной высилась еле заметная белая сущность. Она парила над землёй, безногая, с длинными сильными руками и глазами настолько чёрными, что они, казалось, пожирали свет.       Лоцену захотелось рассмеяться: глупая, нелепая ситуация, глупые, нелепые слёзы, глупые, нелепые бредни. Не такой он представлял собственную смерть. Не у каналов, где умерла его мать, не в ночи, пока ждёт любимую женщину, не в слезах, появившихся то ли от жгучей, холодящей боли, то ли от осознания близящейся смерти. В старости, в кровати? Не желал, не хотел. Слишком скучно, слишком просто. «Так не скучно, — вихрем пронеслась звонко смеявшаяся мысль, — так не просто. Хотел — держи! Смейся, Лоцен, ты увидишь мать».       Только луна спряталась за облаками, чужак подтащил тело к каналам, шепча молитвы на неизвестном языке. Внизу, из подземного туннеля, уходящего вглубь города, послышалось рычание. «Varlem», — громче сказал убийца и толкнул чудом живого Лоцена в каналы. Тело с мерзким хрустом и плеском свалилось на дно, издав еле слышный стон и хрип, перемешивающийся с кашлем. В неглубоком грязном течении от Лоцена поползла красная полоса, запах крови смешался с запахом сточных вод. В темноте туннеля блеснули глаза вранского чудовища, но чужак этого не увидел: он уже спешил покинуть место преступления.       Трактир в такой поздний час напоминал рой. Всего десяток голосов, но они смешивались и превращались в сотни. Каждый шипел, кричал и визжал одновременно. Каждый твердил о своём. И ни один не желал молчать.       Перед трактирщиком уже около получаса или даже больше сидел человек в тёмных одеждах. Он пил. Пил много, не щадя здоровья. Желал походить на оригинал.       — Повторить, лорд Мор? — с безразличием спросил Клайт, которому не в первый раз приходилось доливать Лоцену этой ночью.       — Погоди ты, дай хоть это допью…       — Случилось-то чего? — и вновь не в первый раз звучал вопрос.       Не поднимая глаз, Лоцен буркнул:       — Ты как мне поможешь, а?       — Так для того, чтоб помочь мог, надо проблему знать, — Клайт с насмешкой в голосе фыркнул.       Лоцен вдохнул поглубже и на выдохе произнёс:       — Повздорили немного.       — «Немного», значит? Те деньги, что Вы у меня оставили, так не считают.       — Я не знаю, она как с цепи сорвалась. Долго кричала, что это не я. Что меня подменили.       — Тихо кричала?       — Что? — не понял Лоцен, чуть не посмотрев в глаза трактирщику. Вовремя отвёл взгляд в сторону.       — Я криков не слышал. Вот и спрашиваю: кричала тихо?       — Да… — быстро подхватил Лоцен. — Да, шипела, плакала… Кошмарно. Не знаю, что делать теперь.       — Поговорите с ней. Вдруг просто… временное помутнение. Для безумных это нормально, я думаю, — Клайт выжидающе поглядел на лорда Мора.       — Может быть, — проговорил Лоцен себе под нос, но, будто почувствовав на себе тяжёлый взгляд трактирщика, добавил уже значительно громче: — Она не безумная, заруби себе на носу.       — Прошу прощения, лорд Мор, — спокойно, уже без подозрительного огонька в глазах сказал Клайт.       Ещё несколько минут Лоцен молчал. Слушал, как чужие крики ногтями трутся о неприятные воспоминания. От его молчаливого шёпота, его хрипа, его болезненного стона гудела голова. Трактир всегда хорошо освещали, но этой ночью свечи особенно часто гасли. Не все — они по одной отдавали на съедение темноте гостей, пытались скрыть чужие глаза. Чуть больше десятка людей и только один — вор и лжец. Лоцен как никто другой знал эту простую истину.       — Вот он! — женский крик, мелодичный и хриплый, дрожащий то ли от страха, то ли от слёз, пронзил воздух.       Лоцен не обернулся, только услышал усталое бормотание Клайта:       — Боги, ещё и гвардейцы…       Страх холодной волной прошёлся по телу, но лорд Мор быстро подавил его. Лишь в спокойствии он сможет выйти победителем из нелёгкой ситуации. За его спиной гулко стучали каблуки, пара сапог топала по полу.       — Я говорила вам, говорила! — вновь крик, но на этот раз почти сразу показалась его владелица: женщина цепко ухватилась за подбородок Лоцена и повернула его лицо к себе. Он тут же опустил взгляд, хотя уже понимал, что она всё увидела. — Это не он!       В голове промелькнула мысль: «Как он мог выбрать такую женщину?» Некрасивая, даже уродливая, несуразная, странная, негармоничная. Он не увидел в ней ничего интересного, никакой загадки. Только их имитацию. В глазах полыхала её несчастная душа, снедаемая горем, но жалость не была любовью. Он не любил её, но зато он любил. Ему захотелось рассмеяться: думать о таком во время опасности казалось глупостью.       — Она не в себе сегодня немного, — тихо и спокойно сказал Лоцен. — Простите её.       — Я видела, как он что-то делал с Лоценом у каналов. Он… он украл его! Это не Лоцен! — её крик бил по ушам и с большей силой пробуждал недавние воспоминания. «Украл. Хорошее слово… Ук-рал… Как точно она подметила».       — Но мы уже были у каналов, — раздражённо выговорил один из гвардейцев. — И ничего!       — Но… — Лоцен слышал, как она пыталась придумать хоть что-то. Сделать хоть что-то. — Я видела кровь! — с новой волной возбуждения и страха воскликнула женщина. — Там, наверху, в комнате! Быстрее, я прошу вас… — её голос чуть потух, сапоги зашагали вслед за каблуками. — Следите за ним! Не дайте ему просто уйти!       Уголок губ Лоцена чуть нервно дёрнулся и приподнялся. Это была не улыбка, не ухмылка, а что-то кривое, уверенное и испуганное. Он смотрел, как Клайт вытирает белоснежной тряпкой мокрый бокал. Хмурил брови. В недвижимой позе ждал приговор.       — Она была там, я клянусь! Всё… всё в крови было! Повсюду, куда ни…       — Да-да, это мы уже слышали, — до леденящего ужаса приятно было слышать безразличие в голосе гвардейца.       — Послушайте же вы, мелкие жуки… — серьёзно разозлилась, но голос задрожал от беспомощности. — Нет, лучше смотрите!       Грубо, с нескрываемым отвращением женщина повернула лицо Лоцена к гвардейцам, ухватившись за подбородок так, будто выбирала коня.       — Теперь верите?! У него другие глаза! Другие!       Лорд Мор мотнул головой, не позволяя им увидеть доказательство.       — Ты не в себе, Фластер, — всё так же спокойно сказал он. — Я прошу тебя, иди проспись, а завтра мы поговорим на эту тему. В нормальном тоне.       — Нет! Я знаю, что ты что-то сделал с Лоценом, и я докажу это всем вам! — она ушла куда-то, но вскоре вернулась с чистым листом и маленьким кусочком угля. — Рисуй!       Лоцен осторожно взялся за уголёк левой рукой, но быстро опомнился и переложил его в правую. Вычертил несколько линий, которые вместе образовали женский силуэт. «Как будто он рисовал. Хорошо, что стиль запомнил».       Она вырвала из-под его руки лист и уставилась на зарисовку. Лоцен услышал, как задрожала бумага над самым ухом и как бесшумно полились слёзы несчастной женщины.       — Нет, так просто не будет! — взвыла она и зажала между ладонями его лицо, не позволяя отвернуться от её взгляда. — Что отец сделал мне? Отвечай! Лоцен знал, настоящий Лоцен знал!       Её уродливое лицо от слёз стало ещё более уродливым. Он не желал ей большего зла, не хотел видеть истерику обезумевшей от потери любимого женщину. Но иного выхода не видел. Лоцен нахмурился, скривился и зашептал на ухо жгучие слова. Он говорил долго, даже слишком долго, рассказывал в подробностях, так, будто глумился. Чувствовал, как намокает серая рубашка. Женщина слишком сильно плакала и молча слушала всё, что он с такой злостью ей говорил, пока ревностно защищал собственную жизнь.       — Хватит… — послышался хриплый шёпот, но Лоцен всё продолжал, удерживая её за шею. — Хватит! — женщина отскочила. — Это не он… Это всё равно не он! Ты не можешь этого знать! Откуда тебе это знать?!       — Откуда? Фластер, я Лоцен. Меня не может кто-то украсть или что ты там говорила. Отдохни, завтра мы…       — Не будет никакого завтра! — вскрикнула она. — Если мне не могут помочь тут, то… Да, Альфред мне поможет, он всё поймёт!       Только женщина произнесла своё последнее слово, как двери заскрипели и почти сразу захлопнулись.       — Не волнуйтесь, лорд Мор, мы позаботимся о том, чтобы эта сумасшедшая не добралась до капитана Грейза. У него и без её выходок дел много.       «Уйдёт. Нельзя позволить ей уйти. Кто бы ни был этот капитан, он наверняка всё поймёт». Он встал, чуть пошатнувшись из-за выпитого, и двинулся к выходу, жестокий взгляд сфокусирован на двери.       — Лорд Мор! — Лоцен не понял, кто его окликнул. В гуле воспоминаний и сомнений ни один голос различить было нельзя. Кроме её. Её визгливого, перепуганного, хрипящего голоса.       — Поговорить с ней хочу, — бросил он напоследок.       Найти её труда не составило: сущность всё видела и подсказала, где беглянка. Она стояла у каналов, отчаянно выискивала возлюбленного, как будто знала, что он там. Лоцен незаметно подошёл к ней со спины и обнял, целуя в плечо.       — Я прошу тебя, успокойся. Посмотри на меня, — он развернул её к себе лицом, удерживая за руки. «Если не одумается, сброшу. Или она, или я». — Посмотри на меня, Фластер. Это я, Лоцен, всё в порядке, — она замотала головой, всё ещё плача. — Мы… Мы с тобой уедем вместе в Эридей. Помнишь, мы хотели быть вместе? Всегда вместе, Фластер. Что с тобой случилось, что тебя так испугало? Это же я… — она замерла, вглядываясь в его глаза, затем кивнула. — Иди сюда.       Она со жгучей страстью прыгнула ему в объятия. Она была ему неприятна, но мысль о том, что только одно убийство будет тяготить его жизнь, грела душу. Даже если остаток дней придётся провести с такой женщиной.       — Умоляю, Лоцен, прости меня, — её дыхание обожгло ухо. — Я могла успеть.       Вдруг ледяное лезвие вгрызлось в спину, оставляя после себя пожар. Лоцен застонал, от боли ноги не держали его. Он ухватился за короткий подол платья женщины, лишь бы не дать ей уйти, но она с силой вырвалась и бросилась бежать. За ней следом прыгнула белая сущность. «Лишь бы не здесь умереть, не здесь, нет… Не умру, не как он. Сначала её догнать, потом разберусь…» Лоцен закашлялся, сжимая рот рукой. Посмотрел на запачканную в крови ладонь и тихо, истерично засмеялся. «Умру, похоже, что умру. Так не пойдёт. Не пойдёт!» Через пару секунд вернулась сущность. Его уже мало волновало, осталась женщина жива или нет, волновала только собственная жизнь.       Белые призрачные руки осторожно коснулись раны — единственного, до чего Лоцену было дело.       — Varlem, — с сожалением прошептал он.       Сущность издала звук, походящий на рычание и шипение, и продолжила спасать жизнь. Луна выглянула из-за туч, показывая истинную натуру того, кто скрывается за внешностью Лоцена Мора. Жёлтые глаза при свете вспыхнули неприятным пламенем и вновь потухли.