Жёлтый, красный, чёрный

35 день анери, 928 год от Восхождения Ниерина

      Смех, бьющееся стекло и резкий запах алкоголя — первое, что встретило Шорин в «Горячке». Дальше — пьяные возгласы, музыка и танцующие люди, разгорячённые дамы и их кавалеры. В этот день было особенно шумно, как будто праздник наступил. Шорин, до этого хмурая и недовольная, не могла не заулыбаться от таких гуляний. Она сцепила руки за спиной и попрыгала под музыку к Клайту, уже весёлая и забывшая про любые невзгоды.       — Ах, как играют! — восторженно сказала она, только сев напротив трактирщика. — Приглашай их сюда почаще, они во сто крат лучше тех унылых увальней, которые обычно тут бывают. Ты посмотри, как прекрасно!       — Да, сносно, — Клайт скривился брезгливо, наливая настойку одному из посетителей.       — Какое «сносно»?! — возмутилась Львица и стукнула Клайта в плечо. — С ума сошёл? Они чудесные! — тут мелодия закончилась, и девушка захлопала вместе со всеми. — Налей вина, будь добр. Где Лоцен?       — Наверху, со своей синеволосой красоткой, — трактирщик хохотнул негромко, а затем заговорщически закашлялся. — Ах да. Мне тут настойку одну привезли. Говорят, вкусная. Мне такое не по нраву, но Вам, леди Мор, может понравится.       — Что за настойка? — она повернулась к Клайту спиной, начала наблюдать за развлекающимися людьми, разглядывать их лица и наслаждаться танцами и музыкой.       — Ягодная, с малиной.       — С малинкой! День становится всё лучше! Давай её.       Клайт налил немного настойки и протянул её Шорин. Девушка, сверкая по-детски радостными глазами, не глядя взяла стопку и сделала маленький глоток, желая растянуть удовольствие.       — Боги, малинка… Обожаю… Моё экспертное мнение: это действительно вкусно. Заказывай таких побольше, а я обещаю, что ходить буду чаще!       — Я боюсь, что с такой настойкой Вы у нас поселитесь, — засмеялся Клайт, и Шорин подхватила его настрой.       Львица вновь отвернулась, наблюдая за гостями. Врана была большим, но немногочисленным городом, потому каждого присутствующего Шорин узнавала в лицо. Кому-то махала рукой в знак приветствия, с кем-то предпочитала взглядами не встречаться. Но за столиком у окна сидел юноша. Издалека — приятный внешне, но Шорин не привлекал. В чёрных одеждах. Девушка прищурилась, внимательнее разглядывая незнакомца.       — Королевская Гвардия, — недовольно проскрежетала она, заметив красный воротник и золотые эполеты. — Что он здесь забыл? Почему его ещё не гонят отсюда?       — Мне откуда знать?       — Ты трактирщик или я?       На это Клайт только махнул рукой. Львица поправила тёмно-синюю шляпу, завязала потуже хвост и встала со своего места.       — Только не делай глупостей.       — Как можно? — усмехнулась Шорин.       Она допила настойку и твёрдой походкой направилась к гвардейцу. Юноша вблизи был чуть поинтереснее: узкие скулы, тонкие губы, впалые щёки. Взгляд показался Шорин задумчивым, мечтательным и умным. Она особенно обратила внимание на его брови — густые и тёмные, они как будто были лишними.       — Что гвардеец забыл в нищенском трактире для челяди? — язвительно, не скрывая пренебрежения, сказала Шорин.       Юноша в непонимании посмотрел на девушку, несколько раз моргнул и спросил:       — Я чем-то мешаю?       — Да!       — Чем? — было сложно не заметить, как его крупные брови задвигались непривычно живо и гибко. Шорин не ожидала от них такой выразительности.       — Своим присутствием! Гвардейцам не место среди людей.       — Я тебе ничего не сделал, вот и не трогай меня. Я не меняюсь от того, кем работаю. Будь я хоть гвардеец, хоть сапожник, хоть шут — я есть я. Не трогай меня больше, ненормальный. Дай выпить спокойно.       Шорин не смущало, что незнакомец принял её за мужчину: это было для неё делом обычным и даже отчасти приятным. Она села рядом, из окна палило солнце. Юноша взял стеклянный стакан и отпил, тогда Львица заметила его руки — тощие, с длинными пальцами, но кожа на вид мягкая и нежная. Ногти ровно стрижены, но под ними — земля.       — И что же ты пьёшь? — тон её был высокомерный, но заинтересованности скрыть не мог.       — Скульф.       — Редкостное пойло.       — Соглашусь.       — Зачем пьёшь тогда?       Незнакомец сделал ещё один глоток и пожал плечами, морщась.       — Хотел попробовать. Никогда не пил его раньше.       — Каждый уважающий себя доррисэлец знает, что скульф — вонючая бурда, которую пить невозможно. Даже те, кто не пил его никогда, это знают.       — А кто сказал, что я доррисэлец? — гвардеец покосился на Шорин, и она отчётливо увидела искорку в его серых глазах.       — Откуда ты?       — Из Фрезии, Дэрси, — сказал он и допил остатки скульфа залпом, затем протянул руку и сказал: — Касиан Фасудьотти.       — Шорин Мор, — девушка охотно, уже без всякой враждебности, ответила на рукопожатие. — Что дэрсиец делает в Доррисэле?       — Судьба завела, — усмехнулся Касиан. — В Гвардию мечтал попасть.       — Сказок начитался? Думал, тут благородные принцы куда ни плюнь?       — Почти. Начитался книг по истории с описанием правлений Диавендии и Толдрифа, — Касиан уныло посмотрел на дно пустого стакана, по золотым пуговицам его мундира прыгали солнечные лучи, иногда отсвечивая Шорин в глаза. — Скульф — бурда, это я понял. Что ты посоветуешь, приятель?       — Минутку.       Шорин вскочила и, протискиваясь сквозь толпу, подбежала к Клайту и сходу положила перед ним два серебряных дракона.       — Налей две стопки малиновой настойки.       Она вернулась к Касиану с двумя стопками, одну предложила гвардейцу, а вторую начала пить сама. Столько наслаждения было на её лице, что Касиан не мог не заметить этого. Он принюхался, отпил и улыбнулся.       — Всякий ужас с малиной становится вкуснее.       — Тебе тоже она нравится? — Шорин была безмерно рада, что вкусы её нового приятеля совпадают с её собственными.       — Шутишь? Я — главный поклонник!       — Нет-нет, друг мой, ты ни в какое сравнение не идёшь со мной. Вот я, — Львица гордо выпрямилась и положила руку на грудь, — дело другое. Ты — это так, несведущий простак!       — Аккуратнее со словами — Королевская Гвардия оскорблений не терпит!       — Королевская Гвардия — вообще создания нежные, понежнее любой принцессы!       Касиан наигранно ахнул, прикрыл глаза и протянул руку Шорин ладонью вниз.       — Мой принц! Вы пришли, чтобы спасти меня из лап коварного скульфа и увезти обратно в страну хорошего алкоголя?       Львица решила подыграть: она взяла руку Касиана и хотела было поцеловать, но он одёрнул её.       — Извини, приятель, я по женщинам! И мне уже пора, я и так тут задержался. Завтра можем снова встретиться — я буду тут вечером.       Лёгкий, сдержанный смешок послышался от Шорин. Гвардеец встал и Львица вместе с ним; он поправил мундир и собирался было уже уходить, но девушка схватила его за руку и потянула на себя.       — Ты не в моём вкусе. Даже если бы и был, не стала бы с тобой спать, — прошептала она над самым его ухом и быстро скрылась в толпе, пока Касиан отходил от сказанного.       Заливисто смеясь, Шорин вернулась к Клайту и рассказала о гвардейце. Трактирщик умилялся, но было видно, что он старался сильно этого не показывать.       — Вы придёте завтра? — спросил он, когда Шорин уже закончила.       — Конечно! Нет… — она задумалась, почёсывая пальцами кончик носа. — Он забавный, но я не уверена, что стоит. Вдруг подумает не то.       — Когда Вас в последний раз останавливало то, что подумают другие?       — Это другой случай! Мне неловко…       — Почему же, леди Мор?       — Потому что я женщина, — она шумно вздохнула, с опаской поглядывая по сторонам. — Он теперь это знает. В следующий раз будет воспринимать меня как женщину, а не как… меня.       — Ведите себя, как вели сегодня. Сами про своё «я» не забывайте, и он не забудет.       — Я подумаю над твоими словами. Спасибо за совет, — Шорин искренне улыбнулась, вечно бушующая буря её была особенно спокойна в этот день.       — Должен предупредить, что в город приехали гвардейцы особого подразделения. Ищут женщину какую-то. Но я о такой впервые слышал. Точно не местная.       Шорин взяла из вазочки яблоко, потёрла о рукав и надкусила.       — Как звали? Как выглядит?       — Волосы чёрные, одевается в чёрное, средних лет, рост выше среднего. Но насторожило вот что: глаза бледные, светло-зелёные. Таких среди наших нет, это вообще на какого-то Победителя смахивает.       — Королеву потеряли свою, — засмеялась Шорин. — Она же в Пластринии сидит целыми днями и ничего не делает, как можно было её упустить? А имя-то сказали?       — Нет. Ничего больше не сказали.       — Плохо, но спасибо, что сообщил. Я у своих ребят поспрашиваю. Если узнаю чего — скажу. А пока, — она сняла шляпу и вручила её Клайту, — всё подождать может!       С этими словами Шорин Мор, разгорячённая малиновой настойкой и опьянённая музыкой, пустилась в пляс, прыгала, топала и хлопала вместе с остальными и была совершенно счастлива.       Поздним вечером, почти ночью, крупная тень медленно двигалась по Вране. Совсем не плавно — урывками, то подаваясь резко вперёд, то возвращаясь назад. Луна только-только начала проявляться на небосводе, с запада горизонт ещё алел тонкой полоской, но Врана уже была во мраке. Среди этой темноты белый конь мог показаться серым. Он устало перебирал копытами и так же устало фыркал почти на каждом шаге. Хотел пить и спать, как и хозяин. Крупная рука потянулась к шее коня — погладила, потом легонько похлопала.       – Скоро дома будем, – слова растеклись, как лёд на солнце.       От слов хозяина конь немного воодушевился и какое-то время даже шёл с большей уверенностью, но вновь усталость появилась в шагах, и он вновь скрёб копытами о дорожный камень.       Через четверть часа путник верхом на коне подъехал к дворянскому дому, старому и тёмному. Его окна угрожающе играли лунным светом, всё больше поглощая его, черепица готова была вот-вот посыпаться и заживо похоронить под собой гвардейца, плющ оплетал дом — как удавка. Слез с коня, отвёл его в стойло, снял седло, шоры, поводья. Налил воды и насыпал в кормушку овса.       – Отдыхай, дружок, – Архелл измученно улыбнулся и ласково погладил коня.       Домой возвращаться не хотелось: снова крики и ругань, давление и столько плохих воспоминаний, что душа сжималась. Руки дрожали, еле заметно кривил лицо — злился, сопротивлялся. Но всё же выдохнул и решительно открыл дверь, та пронзительно заскрипела.       Дома было тихо. Такая густая тишина, что выть хотелось или прятаться. Чувство неприятное, но Архелл привык: старался услышать скрежет, шорох или шепотки, хоть что-нибудь. И услышал — из глубин слышался мерзкий голос отца. Гвардеец пошёл на звук, осторожно шагая, боясь скрипучих половиц. Звук доносился из красной залы.       – …не учи меня, как распоряжаться моими деньгами!       – Я не учу тебя… – невнятная речь, жалкие оправдания, это точно был голос мачехи. – Я просто… Послушай, я правда хочу, чтобы им всем досталось, не только Артуру.       – Не ври хотя бы мне, раз даже себя обманываешь. Тебе они никто. Лишние рты, писклявые нахалы, которые постоянно чего-то хотят и требуют.       – Неправда, – неожиданно твёрдо сказала она. – Танд, они наши дети, они все наши…       – Замолчи, раздражаешь, – он помолчал, заскрипело кресло, и отец продолжил. – Послушай, чего ты добиваешься?       – Я хочу, чтобы ты оставил им денег, не только Артуру. Хорошо, я соглашусь насчёт Архелла — он в Гвардии, жалованье хорошее, кров есть, остальное приложится. Но остальные? Анна живёт здесь, с нами, она не сможет жить одна, попросту не на что. Разве она пойдёт работать? Ей нельзя — она служит Церкви.       – Пусть у Церкви и просит денег, – перебил глава семейства, но жена этого как будто не заметила.       – Шорин ещё девочка, она не сможет просто взять и уехать в другие города, где точно работа будет. Тут Лоцен, она не сможет без него, они так привязаны друг к другу.       – Они цепляются друг за друга, потому что оба убиваются по мёртвой мамаше. Жизнь заставит — уедет ещё как. Что скажешь насчёт Лоцена?       Замялась, долго думала.       – Ему нужно свою семью заводить, нужны средства на дом, на содержание…       – Пить меньше будет, деньги и появятся. Заканчивай, меня это утомляет, – голос отца был уставший, как будто смягчившийся. – Артур единственный, кто моих денег достоин. Воспитай его хорошо, чтобы я после смерти не пожалел. Пусть учится ими распоряжаться и преумножать. Тебе же лучше будет — ты же его мать. Тебе это вообще выгодно должно быть. Я бы на твоём месте молился о моей смерти.       – Ты не на моём месте, Танд, – проскрежетала женщина. – Когда ты поймёшь, что я не такая, как ты?! – неожиданный крик заставил Архелла вздрогнуть. – Я полюбила тебя, хотя ты всегда меня ни во что не ставил! Ты выливал на меня помои, ты смеялся надо мной, ты называл меня свиной рожей!       Гвардеец тяжело вздохнул: он терпеть не мог крики и ссоры, а слёзы — тем более. А Виан его вообще раздражала. Архелл быстро поднялся по лестнице, к своей комнате, а из красной залы были всё ещё слышны крики.       – Ты никогда меня не любил! – вопила Виан.       Дверь в комнату закрылась. Но комната чужая, не Архелла. Гвардеец не мог вынести таких унижений — чтобы его, Архелла Мора, королевского гвардейца, так просто, по щелчку пальцев, лишили денег. Эту пощёчину он простить не мог.       Почти полная тьма, плотные зелёные шторы не пускали свет. Прошёл по мягкому ковру, старому и пыльному, к креслу, взял подушку. Архелл мял её пальцами, от злости чувствовал, что готов её разорвать. Зубы сжимались крепко, дёснам от напряжения становилось больно. Глаза сквозь мрак видели желанный силуэт — спящий брат, совсем ребёнок. Подошёл ближе и посмотрел сверху вниз. Ничтожество. Не наследник, жалкая пародия. Наклонился, черты лица Артура стали чётче видны, вырисовывался маленький носик и полуоткрытые губы. Мальчик засопел.       Мысли оставляли в сознании царапины, вырисовывая неприятные картины недалёкого будущего. Подушка на лицо, дальше дело за малым — держать, пока не перестанет дёргаться. И даже тогда — держать дольше, чтобы быть уверенным. Тело бросить в каналы, семье сказать, что мальчишка убежал.       Всё ближе и ближе к заветной цели, но вдруг — остановился. Задумчивый взгляд потупился, руки задрожали. Громкий вздох, Архелл наклонился и осторожно прикрыл одеялом оголившееся плечо. Погладил Артура по волосам, подушку положил на место. Дверь тихо захлопнулась.       Архелл по привычке хотел зайти к Анне, заглянул к ней. Так тихо и спокойно, вся комната была залита голубоватым светом, окно чуть приоткрыто, оттого чувствовалась свежесть. На кровати её образ — ровная спина, светлые русые волосы, водопадом льющиеся по подушке и вниз, к полу. Из-под одела выглядывала ступня, совсем не боясь прохлады. Гвардеец сглотнул. Тело желало к ней, но душа бежала прочь.       – Спокойной ночи, Анна, – прокрался его шёпот сквозь дверную щель, и та сразу исчезла — дверь закрылась.       Гвардеец свалился на свою кровать, ногами скинул с себя сапоги. В его комнате — жуткая вонь пота, от пыли было тяжело дышать, а от духоты сдавливало шею. Темно и грязно. Он давно не был у себя, всегда у Анны. Но в этот день хотел напомнить, почему не хочет больше без неё. Наедине с собой он сам себя пожирал.       Архелл схватился за голову и так уснул, в гвардейском мундире, пыли и тьме.

36 день анери, 928 год от Восхождения Ниерина

      Полуденное солнце непривычно сильно палило. До этого дождливый, анери смог под конец своих дней удивить и напугать всю Врану: испепеляющая жара предзнаменовала бедствия и смерти на несколько следующих лет. Шорин это не пугало — она никогда не была суеверной.       — Не стой столбом — нападай! — прикрикнул Алексей.       Шорин шумно дышала, пытаясь восстановить дыхание. Она сбилась, решившись на рискованный удар, и теперь расплачивалась за это. Ворош прекрасно понимал это.       — Не можешь, да? — он перешёл из защиты в нападение. — Думала, одним махом всё кончится?       Алексей замахнулся и ударил — в настоящем бою он мог бы отсечь девушке конечность, но контролировал каждое своё движение. Лезвие рассекло плечо, оставив неглубокую красную полоску, по руке тут же полилась кровь.       — Цена ошибки — твоя жизнь. Случай получше — коль конечности лишишься. Подумай сотню раз, потом уж действуй. И за дыханием следи, — он больно тыкнул Шорин в грудь, отчего раздался еле слышный глухой звук. — Забудешься — и ты покойница.       Шорин кивнула несколько раз; она всё не могла отдышаться, наклонилась, опираясь руками о колени. Чёрная тень повисла над ней, принося с собой укрытие и прохладу. Всё, что девушка могла видеть, крупную руку, а в ней — стакан с водой. Львица взяла его и выпила залпом, жадно проглатывая каждую каплю. Тут же выпрямилась, слышалось её тяжёлое дыхание.       — Ещё раз! — ладонью смахнула с потного лица тёмные волосы, прилипшие ко лбу и лезшие в глаза.       — Отдохни, — Владимир говорил всегда твёрдо, но тихо. — Ошибку сделаешь ту же, лучше отдышись.       — Прав брат. Глупостей не делай.       — Хорошо, — сказала Шорин и оперлась на забор.       Она задрала голову назад, будто показывая всему миру свою шею. Совсем не длинная, не лебединая, даже отчасти некрасивая. Не женская — мужская. Девушка протянула руку, безмолвно прося ещё один стакан воды. Владимир сходил в домик с соломенной крышей за водой: казалось, всё под его шагами трещит и ломается.       — Как барышня, — буркнул Алексей, Шорин только слышала его недовольный голос, но когда опустила голову — ещё и взгляд.       Она ничего не ответила, только тяжело вздохнула. И столько было в этом вздохе, что он говорил красноречивее любого слова: раздражение, усталость и признание собственной ошибки. Ворош неожиданно расплылся в улыбке, в мягком взгляде — яркий огонь и раболепная нежность. Алексей взял руку Шорин — лишь лёгкое касание, до щекотки осторожное — и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но гремящий голос остановил его.       — Вода, Львица.       Владимир с укоризной бросил взгляд на брата, тот неловко потупил взгляд.       — Спасибо, Владимир, — девушка убрала руку резко, даже с небольшим презрением, — очень признательна. Тебе что-нибудь нужно? Хотелось бы отблагодарить.       — Просьба есть, — большой, неуклюжий, ворош стеснительно замялся. — Поспрашивай своих, коль видели женщину: волос чёрный, носит только чёрное и белое… Брошь с филином, тяжко не заметить — одна такая во всём Мире. И на язык остра.       — Спрошу. За ней погоня?       — Не удивлюсь. Ведьма она.       — Зеленоглазая? — с подозрением спросила Шорин.       — Она самая. Узнала?       — Клайт рассказывал вчера. Просил, чтобы я у вас спросила, знаете ли её. Или, может, видели. Забавно получилось, — Львица улыбнулась, оголяя кривые зубы. — За ней особое подразделение гонится. На днях и Грейз должен приехать. Как во Вране будет — она уже не спрячется, придётся бежать куда-то ещё. Она вам зачем?       — Сделка между нами: мы ей деньги да защиту, коль нужна будет, а она нас от упырей избавит.       — Зовут как?       — Эрдис.       — Имя знакомое, — Шорин нахмурилась, вспоминая, где могла слышать о ведьме. — Как нашли? Она ведьма, скрывается, найти сложно, — девушка скрестила руки на груди и пожала плечами, готовясь слушать рассказ.       Алексей, до этого сидевший тихо, вмешался: покачал головой, засмеялся — смех яркий, как солнечный свет, и громкий, как гроза, но не нёсший в себе никакой живости. Мёртвый смех, издевательский. Ворош поднял глаза, они сияли и искрились.       — Что, приворожить кого-то решила? Не нужна тебе никакая ворожба — все и так у ножек твоих вьются.       Он вновь коснулся её руки, его кожа была грубой, но подушечки пальцев — мягкие, прохладные, приятные на ощупь. Лицо восхищённое, как у тайного поклонника.       — Мне такое не нужно, я вполне способна прожить самостоятельно, — вновь выдернула руку, отчего Алексей заметно поник.       — Это не про то. А про любовь.       — Не желаю думать, что была рождена для любви к мужчине или к женщине. Хочу любить всё человечество не как человек, а как… благодетель. Как создатель любит своё творение, как мать любит своего ребёнка, так я хочу любить Человека, — девушка прикрыла глаза, размышляя о своих словах. — Я отказываюсь от жизни, если вся её цель — в любви к своему супругу, который как вился, так и будет дальше виться у моих ног, как раб. Никогда не назову его человеком, если он посмеет так делать. Ужасная цель, не желаю становиться её заложником. Желаю свободы! Такой, чтобы не висело на мне вечных оков, в какие я закована сейчас, чтобы каждый мой шаг видели и кричали: «Она живёт!» Чтобы каждый знал, я не положила свою жизнь на плаху, не отдала её на съедение семейным ссорам. Моя жизнь — не кусок товара, она обладает великой целью. Не желаю топить её в пошлости, не позволю кому-либо губить её. Она построит будущее, я построю будущее, и каждый будет помнить это.       Девушка встала ровно, в глазах заполыхала буря. Солнце вырисовывало её чёрную тень, жара стояла такая, что казалось, будто Львица сейчас заживо сгорит. Не показывала, что плохо. Хотела тренироваться. Желала быть нужной.       Алексей кивнул и взял в руки меч, готовый продолжать занятия. Улыбался, но Шорин видела — улыбка слабая, искусственная.       — Извини, Алексей, — чувство вины неприятно кольнуло.       — Не болтай, за дыханием следи.       Сухие слова мурашками прокрались по спине, а затем в низ живота, где забурлили и превратились в страх. Но нужно было продолжать несмотря ни на что, во имя великой цели.       Поздним вечером не человек, но гора двигалась по тёмным улицам Враны. Во всём городе — ни одного фонаря. Усталый шаг, тяжёлый грохот сапог, в голове — мерзкие мысли. Пытался прогнать их, но они вновь лезли, вопили в уши и больно кусали душу. Нестерпимые мысли.       Вечерний обход выдался несложным, но отдохнуть всё равно хотелось. Забыться, выпить, заглушить своё сознание. Выкинуть жуткую идею из головы. Стиснул зубы, поморщился — злился сам на себя так сильно, что становилось до дурости жарко. Спасала лишь прохлада и лёгкий ветерок. Вдох, медленный, нервный выдох. Поправил мундир, закрыл руками лицо. Архелл чувствовал, как напряжены его тело и нервы. Натянутая струна вот-вот порвётся. Самая крошечная капля выведет из равновесия. Поднял глаза к небу, выискивая в бледных звёздах сил. Руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладонь.       Новый гость зашёл в трактир, но никому не было до него дела. Архелл лениво осмотрелся взглядом, но за толпой было мало что видно. Если бы не рост, гвардеец совсем ничего не увидел бы. Слишком много народа, обычно меньше. В углу музыканты играли бодрую мелодию. Археллу понравился мотив: было похоже на пульсирующее сердце, из которого тонкой струёй вытекала краска — она капала на пол и оставляла яркие, цветные пятна. Красные, синие, фиолетовые. Уголки губ чуть поднялись, но такой слабой была улыбка, что её вовсе не было видно.       Выпрямился, чтобы увидеть больше. Стало ясно, вокруг чего столпились люди. На столе дрались двое, один из них точно был ловче другого. Интерес чуть оживил Архелла, злые мысли перестали мучить, но вместо них загудело любопытство. Захотелось посмотреть поближе, начал протискиваться сквозь толпу. Кто-то случайно отдавил ему ногу, больно ударил локтем в восторженном порыве. Было всё равно.       Он почти достиг цели, но решил не становится в первый ряд, а встать чуть поодаль. Один из дравшихся — гвардеец. Архелл был с ним знаком, видел несколько раз, но почти никогда не разговаривал. Мальчишку перевели из другого города в немногочисленную городскую стражу Враны. Имя Архелл не помнил.       Второй человек, небольшого телосложения, среднего роста, использовал в драке всё, что попадалось под руки. Волосы собраны в объёмный конский хвост. Ловкий, шустрый, за ним было преимущество.       — Парень не промах, — проговорил себе под нос Архелл.       Мгновение спустя всё перевернулось. Взгляд отяжелел, брови медленно нахмурились, улыбка, бледная и слабая, исчезла вовсе, как будто не было её никогда. Мышцы судорожно задёргались от злости.       — Шорин.       Архелл шумно дышал носом, но в ликующей толпе этого слышно не было. Одна мысль — и холодное спокойствие. Хотелось избавиться от вновь появившихся жутких идей. Пробрался сквозь толпу к трактирщику. Оперся на стойку, ногти проскребли по дереву, а когда коснулись ладони — собрались в кулаки.       — Тольское вино.       Поднял голову и увидел напуганный взгляд трактирщика.       — Оглох?       — Прошу простить, — сказал он и тут же принялся за работу.       Архелл развернулся к толпе лицом, спиною опираясь на стойку. Взгляд тяжёлый и сосредоточенный. Краем глаза увидел наполненный бокал. Взял в руку и отпил. На губах появилась улыбка, затем послышался тихий смех, зловещий, жуткий, полный ненависти. Мысль червём вилась в голове. Архелл допил до дна, лицо серьёзное, рука потянулась к поясу. Толпа восторженно заулюлюкала — бой окончен. Гвардеец нащупал рукоятку меча и медленно вытащил его из ножен. Металл тихо и протяжно прозвенел.       — Не надо, — испуганный голос, чужая рука на плече.       — Дело быстрое, — слова выпали сами собой.       Архелл одним движением размял напряжённые плечи, сделал круг головой, шея благодарно заныла. Шаг вперёд, тяжёлый стук, сквозь гул пробирался смех. Зашагал смелее, толпа растекалась перед ним, в ушах — испуганные вздохи и её противный смех. Мерзкое дребезжание, как скрип двери в доме семьи Мор. Вселяло нежеланный страх, но сознание яростно воспевало злость, заглушая всё остальное.       И вот она — перед ним. Стоит спиной к Археллу, большая ошибка. Она тянет руку гвардейцу, помогает встать с пола. Он улыбается и тянет руку в ответ. Дружеская драка, но значения это не имело. Цель в другом — в ней, в её омерзительном сходстве с матерью, в её счастье, её некрасивой улыбке. Её кривых зубах, её мальчишеской внешности, её повадках, её походке, её голосе. Архелл слышал, как она быстро дышала. Запыхалась, совсем устала.       Взял двумя руками меч. До побеления пальцев сжимая рукоятку, вознёс его над головой. Крупная тень упала на Шорин. Резкий удар рассёк воздух. Ненавистная девчонка вскрикнула и упала на спину. Не собирался останавливаться, хотелось больше не видеть её. Хотелось видеть лишь одно её состояние — мёртвое, изрубленное, истерзанное до неузнаваемости. Вновь шаг вперёд, замахнулся и не попал. Нравилось наблюдать за её перепуганным лицом, как она в страхе пятится и ползёт по полу. Желал наблюдать за её лицом, когда будет некуда ползти. Ещё несколько шагов — и вот она забилась в заветный угол. Почти плакала, слёзы видеть не хотел. Поднял меч. Удар. Слишком медленно — успела отпрыгнуть в сторону, выбралась из ловушки. Архелла начинало это раздражать, и он ускорился — удар, удар, удар. Девчонка еле успевала отползать. Но она устала, вот-вот должна была ошибиться. Удар, удар. Чуть медленнее, чтобы не уловила такта — удар. Ошиблась, Архелл всем телом чувствовал это. Упала.       Гвардеец посмотрел на лезвие меча. Кровь отрезвила замутнённый разум. Поднял взгляд на Шорин, она судорожно задёргалась всем телом и приподнялась на одной руке, второй держась за лицо. Дрожала, сквозь пальцы быстрыми ручейками текла кровь.       Архелл переменился в лице — не осталось больше безумной улыбки, ни следа злобы, лишь холодное спокойствие. Задумчиво нахмурился и быстро вышел на улицу. Двери громко хлопнули.       От прохладного воздуха стало легче, но усталость тяжёлым грузом свалилась на Архелла. Он поднёс руки к губам, пальцы дрожали, это нервировало. Снова злость пробралась под кожу. Не выдержал, схватился покрепче за меч, размахнулся. Удар был несильным, но Архелл пошатнулся и свалился на колени. Меч отлетел в сторону, по камням залязгал металл. Гвардеец поднял голову вверх, звёзды двоились в глазах, а в голове звенела оглушающая тишина. Но одна мысль пронеслась яркой кометой. Архелл загорелся надеждой и побежал — спотыкался, ноги не слушались, но он всё равно бежал. И даже ветер помогал ему — дул в спину, помогал двигаться быстрее.       Заскрипела и в одно мгновение захлопнулась дверь, тяжёлые шаги по лестнице, давящий, спёртый воздух. И вновь полюбившаяся комната с разливающимся по ней лунным светом, свежестью и чистотой. На кровати Анна, её голая спина, её стекающие по подушке волосы, её ступня, выглядывающая из-под одеяла. Архелл подошёл ближе и сел рядом.       — Анна, — зашумел в оглушающей тишине голос.       Сестра зашевелилась, спряталась под одеяло нога.       — Что?       Архелл наклонился и просунул руку Анне под голову, а вторую — под грудь, и чуть приподнял женщину, всё крепче обнимая её.       — Я не понимаю, что со мной происходит, — зашептал он на ухо, голос подрагивал, Архелл не пытался скрыть на лице страх, показывал его во всей жуткой красоте. — Я сам не свой, постоянно эта мысль… Я постоянно всех их хочу…       — Архелл, — перебил его сонный шёпот. — Я хочу спать. Завтра расскажешь.       Объятия ослабли, на лице — спокойная холодность, лишь губы сжались. Чужая Анна, не его.       — Понял, — положил Анну обратно и встал. — Тогда спи.       Закрыл дверь и пошёл к себе, в свою мёртвую комнату. Сел на кровать. Руки сжимал в замок, нога дёргалась. С каждой секундой дыхание учащалось и становилось всё громче. Ногти впивались в кожу. Всё перед глазами поплыло. Злость, и страх, и эта пыльная комната — всё поглощало Архелла. Закрыл лицо руками, вытер пальцами глаза. Вздохнул и снял одежду и обувь. Бросил где попало. И лёг спать, но уснуть так и не получилось.       Звонкий стук каблуков, шуршание юбки, тяжёлое дыхание. По узкой улице, залитой лунным светом, проносилась тень, а запыхавшаяся хозяйка её бежала впереди. Луна являла её строгие черты, но лицо, искажённое страхом, не показывало своей истинной красоты. За женщиной следом — топот дюжины сапог.       — Не уйдёшь!       Каждый звук, доносившийся сзади, нависал и давил, желая запугать и уничтожить. Гвардейцы не отставали, постоянно были на хвосте, вот-вот должны были догнать. Но беглянка так просто не поддавалась страху. Бежала так долго, что впереди уже виднелись городские каналы, а над ними высилась белёсая луна. Женщина ускорилась и подпрыгнула, в воздухе обращаясь в птицу. Филин ухнул, сделал лишь один взмах широкими крыльями и тут же упал на дорожный камень. Вместо гордой птицы — черноволосая женщина. Из сумки разлетелись в разные стороны склянки и мешочки. Судорожно начала собирать выпавшее, озиралась и шёпотом проклинала злую судьбу. Одну бутыль поймать не успела — та с звонким треском упала в каналы. Половина содержимого мешочков осталась на земле. Собирать всё времени не было, но важно было сохранить хоть что-нибудь.       — Стой на месте, — послышался голос из-за спины. — Ещё шаг, и я стреляю.       Женщина медленно повернулась, светлые зелёные глаза неприятно засверкали во тьме. Руки предательски задрожали, но нервничать перед гвардейцами было нельзя: одну руку спрятала в сумку, второй схватилась за ремень покрепче, чтобы быть готовой бежать дальше.       Пятеро мужчин в чёрных мундирах с золотыми эполетами. В форме особого подразделения. Впереди стоял шестой, направляя на беглянку арбалет с сетью.       — Ты устала, — послышался знакомый голос. — Перестань убегать. Даже если продолжишь, сама же знаешь, кто скоро будет здесь.       — Кого я вижу? — злорадно улыбнулась женщина, вставая во весь рост. — Вескель, хромой пёс Грейза, — старалась задеть его из чистой неприязни. — Я жду твоего хозяина, ты мне не интересен. Возвращайся в свою конуру!       — Эрдис, последнее предупреждение…       Заметила, как палец потянулся к курку, и тут же бросила на землю бутыль с дымящейся жидкостью — та, к счастью ведьмы, не разбилась. Раскинула руки в стороны, глаза загорелись голубым пламенем, за ними следом — ладони.       — С дороги! — закричала она и топнула ногой.       Бутыль разбилась, и по земле расползся туман, прячущий за собой ведьму. Он с огромной скоростью поднялся высоко в небо, и на его месте показался силуэт василиска. Из пасти его сочился огонь. Несколько гвардейцев в ужасе разбежались.       Ведьма сбросила с ног туфли и побежала прочь. Иллюзия чудовища хоть и давала немного времени на бегство, но этого всё равно было достаточно. Бесшумный бег босых ног, поворот за угол, ведьма споткнулась, но сумела не упасть. Ещё поворот, а за ним — животная вонь. Повсюду перья, сено, грязь, лужи, тень громадная, покрывавшая, казалось, всю Врану. Эрдис остановилась и подняла взгляд — перед ней не человек вовсе, но медведь в человеческом обличье. Она попятилась, быстро и неровно дышала, потянулась к поясу за кинжалом, но незнакомец схватил её за плечо и поволок за собой.       — Отпусти меня, я уничтожу тебя, если ты этого не сделаешь! — зашипела ведьма.       Сверху на неё обрушилось что-то невероятно тяжёлое, такое, что ведьма невольно сгорбилась; тепло разлилось по спине, волоски защекотали шею.       — Помалкивай, — спокойно сказал мужчина, в голосе которого слышался ворошский акцент, и прислушался. — Матушка, коли нехорошо тебе, так скажи мне. Что гложет тебя?       По спине пробежали мурашки, когда Эрдис услышала топот гвардейских сапог, и особенно — когда они прекратились. Совсем близко, достаточно, чтобы в ночной мгле узнать лицо. Она медленно потянулась к сумке, обмакнула палец в одной из склянок и незаметно коснулась щёк.       — Эй ты, — голос знакомый, мраморный, холодный, это точно был Вескель.       Ворош повернулся к гвардейцам, но рука его оставалась на плече ведьмы — уже не так угрожающе сжимала, а легонько, будто поддерживая и успокаивая.       — Кто она?       — Матушка моя.       Эрдис повернулась, показывая часть лица — морщинистого, обвисшего и с пятнами. Краем глаза увидела, как Вескель поджал губы и немного нахмурился.       — Не видел тут никого? Женщина тут должна была пробегать.       — Оборотниха?       — Кто?       — В зверей обращается.       — Она. Видел, значит?       — К лесу бежала. Потом обратилась.       — И в кого же? — Вескель с подозрением посмотрел на сгорбившуюся старуху.       — В филина, — тихо подсказала Эрдис.       — Знать не знаю, — ответил ворош. — Птица, а там кто разберёт. То ль сова, то ль неясыть.       Гвардеец тяжело вздохнул и кивнул, рукой отправляя отряд к лесу. Тишина успокоила Эрдис, и она, скинув с себя медвежью шкуру, гордо выпрямилась.       — Сова, — фыркнула она, — неясыть… Оскорбительно! Спасибо, что не курица, — она коснулась лица, пальцы почувствовали изгибы морщин. — Боги, воды дай побыстрее.       Мужчина только пожал плечами, на что ведьма недовольно что-то проворчала себе под нос. Она осмотрелась, ни на чём стараясь не задерживать взгляда, выискивая в незнакомом месте источник воды. Заметив поилку для животных, женщина подбежала к ней и судорожными движениями одной рукой умыла лицо, старательно его потирая. Как только старческие морщины исчезли, Эрдис посмотрелась в отражение воды и улыбнулась, довольная результатом. И вновь милые и приятные, но при этом строгие черты украшали ведьму. На слегка пухлых губах растекалась добродушная улыбка, немного впалые щёки выделяли острые скулы, тонкие бровки изящными дугами подстраивались под эмоции хозяйки. Эрдис выпрямилась, довольная своей красотой и очередным удачным побегом, и, повернувшись к ворошу, сказала:       — Благодарю за помощь. Владимир, как я понимаю? — мужчина кивнул и ведьма протянула ему руку ладонью вниз. — Эрдис.       От неё веяло мальвами, её светлой, почти белой коже шли чёрные цвета одежды, а непышное платье в пол с длинными рукавами, изящным водопадом стекающими по худеньким нежным рукам, можно было бы ожидать увидеть в гардеробе леди дворянских кровей, но не на ведьме.       — Больно долго ты, — тихий голос громадного вороша смешил Эрдис своей нелепостью. — Дела делать надобно, время поджимает.       Глаза Эрдис — эти зелёные зрачки, подобные двум долькам лайма, эти тёмные тени, придававшие и без того эффектным глазам ещё больше выразительности и глубины, — пылали умом и живостью. Не было в них ни яркого света, ни глубокой тьмы, но нечто среднее, сроднившее и то, и другое. Как будто тлеющий уголь. Ведьма и ворош встретились взглядами, и Эрдис заметила, как непривычно робко он замялся, не зная, что делать. Владимир сделал шаг назад, будто пошатнувшись, а затем развернулся и пошёл внутрь небольшого низенького дома. Как только закрылась за ним дверь, с крыши посыпалась солома.       — Вороши, — женщина закатила глаза, убрала выпавшую прядь волос за ухо и зашагала следом. — Никаких манер.       На земле, усыпанной птичьими перьями, остались следы её босых ног.

38 день анери, 928 год от Восхождения Ниерина

      Годами Анна готовилась к службе богам. Она искренне верила, горячо и открыто было её сердце. Усердно училась у настоящих божьих слуг — у других сестёр. Старалась возлюбить каждого человека, как возлюбили бы боги, но это всё ещё с трудом давалось ей. В её мечтах лишь одно — получить имя и совершить паломничество в столицу, в Церковь Бестии. Она мечтала называться Рамиэллой — милосердной сестрой.       — Я не хотела с ним спать, — противный истерический плач, больше похожий на вопль, вернул Анну из собственных мыслей назад, в реальность, — я просто хотела отомстить мужу! Я умоляю богов мне помочь, я не понимаю, что делать! Я не хочу, чтобы он уходил!       Тёмная деревянная клетка — исповедальня. Анна сидела в ней так давно, что перестала понимать, сколько времени прошло и сколько ещё должно пройти. Её сердце болело за других людей, но и для неё самой, для её собственной души, весь день слушать их причитания было тяжело. Не оттого, что им плохо. Но оттого, что она начинает слышать не их горе, а их вечный бессмысленный плач.       Немного подумав, Анна написала на небольшом клочке бумаги несколько слов: «Покайся пред мужем. Не простит — кайся пред богами». Женщина прочитала и, тихо поблагодарив, вышла из исповедальни, укутавшись платком.       Анна отпила немного воды из стакана и надкусила солёный хлеб.       — Я не приму грехов и деяний никаких, кроме своих собственных, — зашептала она. — На плечах моих чужой ноши нет, ибо я не подобна богам и не способна нести это бремя. Сердцем принимаю чужой грех и чужую кровь на чужих руках и душою их отторгаю, ибо не мои они.       Ритуал послушница делала безучастно, давно не чувствуя смысла в собственных действиях. Отсчитывала бусины на чётках, лишь предполагая, сколько осталось томиться в заточении. Изредка думала об Архелле. Образ его понемногу затирался, и память являла его настоящего. Старые воспоминания. Как он отнял игрушку маленькой Анны, дразнил, но не отдавал, потом — порвал. Детские воспоминания быстро стирались, но недавние ещё горели тусклым пламенем. Больно сжимал запястье, синяки долго не проходили. Его рычание — как у дикой собаки. Вечное чувство долга перед ним — «Я должна любить его, потому что никто не любит». Взамен — его холодная любовь, которую трудно отличить от презрения.       Дверца открылась, напротив сел человек. Решётчатая ширма скрывала его лицо, но Анна всё равно смотрела вниз, на свои руки. На пальцах — погрызенные ногти и заусенцы, пятнышки застывшей крови.       — Нет сил больше терпеть эту пытку, — раздался голос, походивший на змеиный яд.       Анна ободрилась, будто проснувшись от затяжного сна, и прислушалась к голосу.       — Я умоляю богов успокоить мою душу, я… нет сил терпеть её метания!       Голос брата. Голос Лоцена.       — Я его убил… Я должен был, так надо, это было для всех, для… Нет сил терпеть. Во имя других, его смерть — во имя чужих жизней, но я убил себя его смертью.       Лоцен никогда не был набожным.       — Его жизнь, его имя, его лицо. Она правильно сказала — я убийца и вор. Украл его жизнь! Эта ноша для меня слишком тяжела, не могу её нести, не желаю её нести, не может быть моим грехом.       Анна тихо прошипела, успокаивая Лоцена. Тот закивал и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.       — Его смерть пойдёт во благо всем, она спасёт множество жизней. И я решился убить его, взять этот груз на свою душу. Я убил. Украл его лицо, — Анна невольно подняла глаза и увидела брата, но поняла, что чужой скрывался за его внешностью; от ужаса пробежали по всему телу мурашки и задрожали колени, — его имя, его повадки, привычки — всё. Я украл его жизнь. Я убил, но ужаснее, что я не в силах вынести это убийство… Умоляю… Умоляю богов освободить меня… Нет сил терпеть это!       Анна, сама того не замечая, попятилась. Чужак. Убивший её сводного брата. Укравший его лицо. Перед ней, и она вынуждена молчать об этом. Он поднял взгляд, но вместо глаз — два сияющих солнца. Не глаза Лоцена, их не смог украсть.       — Сестра, как мне быть? — смотрел на Анну, глаза в глаза, но вряд ли узнавал.       Женщина написала на бумаге «Грех можно разделить» и просунула в щель на другую сторону, к Лоцену.       — Не с кем, — сказал, прочитав, он. — Может, Вы разделите со мной его? Помогите мне, я умоляю Вас.       Коснулся ширмы, подушечки пальцев оказались на стороне Анны, сквозь щели-узоры проникал его взгляд. Пожирал Анну. Что-то жуткое и хищное было в нём, но их обрамляла мягкость.       — Умоляю Вас, сестра Анна.       Женщина сжалась, страх поглотил её. Знает её имя. Если она не сделает, как он хочет, то может убить, как убил Лоцена.       Замотала головой. Сердце колотилось. Сбивчивое дыхание шумело. Ногти сдирали с пальцев кожу.       — Varlem, сестра.       С этими словами убийца покинул исповедальню. До смерти перепуганная Анна схватилась за стакан обеими руками и жадно испила воды, так что несколько капель стекло по подбородку, мимо рта. Затем — откусила крупный кусок хлеба и зашептала:       — Я не приму грехов и деяний никаких, кроме своих собственных! На плечах моих чужой ноши нет, — по щекам текли слёзы, Анна не могла их остановить, — ибо я не подобна богам и не способна нести это бремя… Сердцем принимаю чужой грех и чужую кровь на чужих руках и душою их отторгаю, ибо не мои они!       Первой мыслью Анны было сообщить гвардейцам, но она отвергала эту идею. Всё, сказанное в исповедальне, должно остаться в исповедальне.

1 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      В городских каналах ни звука — лишь журчание сточных вод, безнадёжно тихое блеяние овцы и мурлыканье кошки, но громче, как утробный рык крупного зверя. Внезапный сдавленный хрип и плеск воды: в глубокой тьме, в сточных каналах недвижимое тело зашевелилось. Глаза мутны, как у трупа, встать не получалось, только и оставалось, что дёргать кистями рук и хрипеть. Хотелось дышать, но не мог: лёгкие не желали впускать воздух. Как только почувствовал чуть больше сил, перевернулся со спины на живот и, опираясь руками о холодный камень, приподнялся. Пальцы нащупывали тёплую слизь под водой. Дышать сразу стало легче, но всё ещё будто петля стягивала горло. Почувствовал запах крови, мочи и помоев. Так резок был запах, что глаза заслезились. Набрался сил и встал на четвереньки. Стоял и жадно ловил ртом воздух, не имея возможности надышаться вдоволь. Спину и живот противно жгло. Глаза с каждым мигом видели всё лучше, пропадала пелена, вырисовывая воду. Смутно видимое отражение в ней — незнакомое лицо.       Краем глаза заметил гигантскую лапу — когтистую, покрытую тёмной шерстью, на вид мягкую. Дыхание крупной зверюги защекотало тело, из пасти его несло сырым мясом. Боднул головой под рёбра, тело свалилось в грязную воду. Не было страха, только отчаяние — больше не встанет. Повернул голову: не чудовище, лишь огромный лев. Шипастый хвост скорпиона недовольно дёргался из стороны в сторону. Тело протянуло слабую руку и внимательно посмотрело мантикоре в глаза. Мертвецкая мутность почти прошла и вместо неё зашевелилась тлеющая, некогда поглощённая диким пламенем душа. Зверь фыркнул, от его дыхания поползли по воде мелкие волны, и вернулся к ещё живой овце.       Вновь перевернулся на живот, встал на четвереньки, опираясь на руки, и дальше — ступня за ступнёй, медленно, чтобы снова не упасть. Пошатнулся, но помогла каменная стена, удержала его на ногах. Набрал в грудь побольше воздуха и, легонько оттолкнувшись рукой, снова сделал шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Всё увереннее и смелее. Вскоре он вовсе перестал думать об этом, хоть слабость ещё чувствовалась.       Из тёмных глубин городских каналов — к лунному свету. Прохладная свежесть приятным касанием поцеловала кожу. Оставалось последнее — взобраться по стене, выбраться из каналов совсем, к свободе, свежести и лунному свету, чтобы ощутить их в полной мере, ощутить себя.       Пошёл вдоль стен, выискивая самый рельефный участок. Несколько сотен шагов, и увидел неровную кладку, камни выпирали из стены. Крепко ухватился, ногой нащупал лучше других закреплённый камень и пополз. Хотелось поскорее быть там, наверху, поторопиться и вдохнуть всю жизнь. Слабость давала о себе знать, всё ещё чувствовал её мёртвую хватку, старался не спешить.       Последнее усилие, ладонь нащупала ровную землю, пыль дороги, грязь, лужи, песок, но не было той слизи, как в каналах. Взобрался и, измотанный, повалился на дорогу. Почти вся боль прошла, кроме одной — жгучая полоса на спине и животе, насквозь проходящая по телу. Задрал рубашку. Под ней — рана. Не кровоточила, но выглядела как новая. Осторожно коснулся пальцами спины — точно такая же была и там. Постепенно всё сходилось: хотели убить, тело скинули в каналы. Выкарабкался, смог выжить, невольно обманул судьбу. Закрыл глаза, вспоминая день покушения. В памяти — тягучая чёрная пустота и ничего больше, ни одного человека, ни одного дня. Не помнил своего имени, не помнил жизни. И теперь, выбравшись на свободу, не знал, куда идти, оставшись наедине с тёмной улицей города.       Встал в полный рост, чуть горбясь из-за раны. Нахмурил густые брови. В тёмных глазах не было страха, только решительность. Появилась яркая цель, подобная звезде: найти людное место и вспомнить себя.