Жёлтый, красный, чёрный

1 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      Покорён. В заточении. Быть любимым. Жечь себя. Беспокойным. Нет прощенья. Есть любовь. Нет смятеньям. Возлюбить. Быть покорным. Скрежетать. Я в неволе. Быть подобным. Знать таких же. Нет меня. Есть лишь тени. Опьянённый. Я есть слава. Возвышенье. Быть упадку. Окрылённый. Быть и краху. Ненавижу. Быть желаю. Мотылёк. Есть и свечи. Как прекрасен. Я сгораю. Выбор тени. Перед светом. Стать подобным. Самой смерти. Благородным. Лишь казаться. Я есть бог. Вершитель судеб. Раб покорный. Раб несчастный. Ты в восторге. Ты опасна. Без оглядки. Быть героем. Пред богами. Пред собою. Нет ни сил. Нет ни воли. Я есть скрежет. Крыс в подполье. Быть живым. Притворно мёртвым.       На этом слове Валафар остановился и задумался. Чернила капали на бумагу, оставляя крупные пятна. Так ему нравилось даже больше. В мыслях — дурманящая боль, съедающая всё тоска, но так нравилось это воздушное состояние, это вдохновение. «Наверное, и Лоцен чувствовал то же самое перед смертью, — подумал Валафар. — Ему было страшно? Он плакал. Было ли ему больно? Было ли грустно? Он был зол? — нахмурился и фыркнул, будто отмахиваясь. — Глупость. Бредни. Сделал, что должен был».       Горделивым. И…       — Безбожным, — он засмеялся, как безумный, и закрыл лицо руками. — Боги, почему я? — хохотал чужим голосом, улыбался чужой улыбкой, собственные глаза утопали в слезах. — Испытание, которое я не в силах выдержать. Не гожусь на роль вершителя судеб. Не имею права решать, кому умереть. Нет во мне такой силы!       Горделивым. И свободным. Шум и шорох. Вечно в страхе. Божья кара. Наказанье. Я есть голос. В немом теле. Нет веселью. Да страданьям. Заперт в клетке. Замурован. Я злой рок. И я неволя. Я закон. И я преступник. Быть прощённым. Смеха ради. Вор и лжец. В руках у правды. Потаённый. Шум прибоя. Быть свободным. Желать жизни. Сжечь грехи. И сбросить в море. Стать собою. Стать свободным. Быть не тенью. Быть лишь светом. Без души. Душой воспрять. Обрести. Не потерять. Не смогу. Нет силы воли. Я не верю. Похоронен.       Он молча глядел на исписанную бумагу. Улыбнулся, перечитывая строки, затем поник. Долго раздумывал над словами. Всё ли так, как он хотел? Сам не заметил, как начал линия за линией писать чужой портрет. В уголке страницы появлялись очертания человека: лицо уставшее и измотанное, волосы растрёпаны, тёмные глаза — мокрые и бледные. Поза пожираемого тяжёлой болезнью. Губы сухие и потрескавшиеся. Как будто не человек, а тень самого себя.       — Таким ты был, когда страдал? — спросил Валафар, поднимая голову, чтобы свысока смотреть на портрет Лоцена. — Видел тебя таким разбитым только перед смертью. Я таким выгляжу каждый день в твоём теле. Лучше бы ты умер от болезни или от пьянства, — проскрежетал он, взял бутылку золийского вина из апельсинов и отпил, — чтобы мне не пришлось жить в твоём теле!       Звонко разбилось стекло о стену, оставляя на нём яркие рыжие пятна.       — Каждый день о тебе думаю, каждую секунду, — шипел голос Лоцена. — Как будто влюбился. Я влюблён в твою смерть. Желаю тебе смерти снова и снова! В загробной жизни, если она есть, и в следующей, если вдруг будет, во всех! Чтоб ты сдох, Лоцен Мор! И судьба раз за разом будет выбирать меня твоим палачом, чтобы поиздеваться надо мной. И снова будет запирать меня в твоём ужасном теле! С твоей ужасной жизнью! — резко встал и пнул со злостью стул, больно задев ещё и стол. — С твоей ужасной семьёй! — на пол со стола полетело всё — от кисточек и чернил до дневников с набросками. — С твоей ужасной, мерзкой, просто противнейшей женщиной! — поднял пустую бутылку из-под вина, оставленную ещё Лоценом, и швырнул её вслед за золийским вином. — И с твоим ужасным талантом! — на пол попадали один за другим пейзажи, поставленные в аккуратный ряд. — Ты бесталанная пьяная свинья, Лоцен Мор!       Валафар упал на пол лицом вниз. Повсюду чувствовалась пыль. Раздражало даже то, что Лоцен никогда не убирался в комнате, в которой фактически жил. Чихнул и зарыдал.       — Я ненавижу тебя!       Стук в дверь. Валафар вздрогнул и с ужасом поглядел в сторону звука.       — Лорд Мор, Вам нехорошо? — женский голос, нежный, но до раздражающего высокий, будто детский.       Подозревал, кто за дверью. Он встал так резко, что закружилась голова. Дёрнул дверь, за ней — девушка в креповом платье. Стройная и поникшая, как ива. Светленькая, его типаж. Потянул за руку, грубо, без всякой ласки поцеловал губы. Эина оторопела, но не стала сопротивляться, уже смелее зашагала ему навстречу, ногой подтолкнула дверь. Та закрылась.       Глаза, тусклые, мёртвые, как у Лоцена. И дыхание сбивчивое — будто вот-вот умрёт — как у Лоцена. Тело податливое, не тело — глина, готов был сделать из него что угодно — всё, что только было подвластно его воображению. Как у Лоцена.       С каждым новым шагом падала на пол одежда, нежные пальчики Эины скользили по его телу, ловко раздевая. Это возбуждало, но жажда близости в такой момент — в момент страшного падения — жуткого зверя пробуждало в нём. Бился в ярости. Целовал шею, кусал за мочки ушей, слышал, как сильно ей нравится — или как сильно она притворялась. В серых глазах замелькала жизнь — они будто залились светом. Поменяли свою суть, стали ореховыми. И лицо совсем другое, взрослее и мудрее. У левого уха родимое пятно, маленькое, но Валафару нравилось. Распущенные локоны чуть темнее, чем были, но всё ещё светлые, как ему нравится. Желал завладеть её сердцем и подчинить его смерть, чтобы они ублажали его.       Усадил на стол и сжал её шею, прижимая головой к стене. Она болезненно простонала, но не хотелось останавливаться — хотелось наблюдать смерть снова. Задушить её собственными руками здесь и сейчас. Подчинить себе саму смерть. Быть больше, чем человеком. Улыбнулась, и он ослабил хватку. До головной боли выводило из себя, что ей нравилось, как жестоко он обращается с ней.       Мягкая и тёплая, слишком живая.       — Раздели со мной грех, умоляю тебя.       — Всё, что угодно, лорд Мор!       Не понимала, о чём говорит. Чувствовал, что не сможет помочь ему. И чтобы задеть, сказала его имя. Ненавидел его, ненавидел её. В бреду сменялись лица — то Эина, то Анна, то мёртвый Лоцен.       Луч утреннего солнца коснулся лица, вынуждая проснуться. Валафар морщился и ладонью пытался закрыться от света. Больше всего на свете в этот момент, в эти ужасные дни ему не хотелось просыпаться. Отвернулся от окна и мельком заметил грудь. Не поверил — открыл глаза. Как непривычно было видеть женщину, настолько свободную от привычной скованности и стеснения. Эина даже спала, ничуть не скрывая красоты своего тела: казалось, лишь ноги жаждали быть укрытыми. В голове промелькнула мысль: ей было очень спокойно рядом с Лоценом, раз она так спит. Или она всегда такая.       Вор усмехнулся. Если бы девушка узнала правду, как быстро потеряла бы всякое спокойствие? Так хотелось схватить её, затрясти и заорать: «Это я его убил и украл его тело!» Так весело было бы смотреть на выражение её лица. Как раздражение от внезапного пробуждения сменяется непониманием, а потом страхом. Или лучше ужасом.       Воображение рисовало чудесную картину — вопли, крики, шум и он, Валафар, бегущий прочь, чтобы и дальше вершить судьбы во имя великой цели. Начал потирать глаза, но подушечки пальцев ощутили что-то чужое — как будто тонкая ткань на лице. Валафар оторвал небольшой кусок, тот был бледный, сквозь него еле виднелись очертания тела Эины. Он медленно и лениво встал, плащом прикрывая наготу. Опустился на колени, чтобы поднять разбитое пару дней назад зеркало. И почти сразу оно упало с гулким звуком.       Не поверил своим глазам.       Лицо Лоцена. Его новое лицо, с которым он пытался свыкнуться. Оно слезало с него, как старая краска. Судорожно трясшимися руками держал кожу, будто от этого она навсегда останется там же, где была. Бросил взгляд на Эину, она ворочалась то ли от беспокойного сна, то ли от шума. «Сбываются мечты, но очень не вовремя», — пронеслась нервная мысль.       Вскочил, наспех оделся как попало и выскочил в окно, прикрывая лицо капюшоном. В голове вместо ясных мыслей осиное гнездо: в гуле жужжания проносились мимо варианты, из-за чего так произошло и что делать дальше. Успокаивал дыхание, но легче не становилось, только сильнее кружилась голова, а лёгкие требовали всё больше воздуха. Ноги подкосились, а рука непроизвольно зацепилась за угол дома. Ладонь чувствовала холодную каменную кладку, но всё тело — в лихорадке.       Медленно сполз по стенке и сел на краю дороги; пока солнце ещё не до конца встало, тень дома служила ему убежищем от посторонних глаз. Сущность недовольно наблюдала за паникой Валафара, её чёрные дымчатые пальцы трогали кожу. Но даже она не справлялась.       — Не смотри… не смотри на меня так, будто я виноват… В этом нет моей вины, я просто… — лицо Лоцена отваливалось крупными кусками, и уже никакая сила не могла остановить этого. — Я просто… О боги! — на глазах выступили слёзы, и Валафар скрыл лицо между коленей. — Что мне делать? Я не понимаю, почему… я просто… я так устал, боги…       Сущность зашипела над самым его ухом, но Валафар отмахнулся, будто отгонял назойливую муху. Лёгкое касание заставило его поднять голову и недовольно проговорить:       — Что тебе нужно от меня?! Оставь меня в покое, неужели… — не давая ему закончить предложение, сущность повернула его голову в нужную сторону.       Проморгался. Не верил. Это привидение. Просто мираж. Игра измученного разума.       Лоцен. Живой. Как ни в чём не бывало. Ест хлеб.       — Мертвецы не едят, не ходят, не дышат, не глядят во все стороны, они лежат мёртвые…       Всё начало вставать на свои места. Не добил, Лоцен выжил. И снова мысль — нет, он точно умер, ведь получилось забрать лицо себе.       — Почему он жив?.. Почему этот сукин сын жив?! — зашипел Валафар вне себя от ярости.       Всё смешалось в голове: и страх, и ненависть, и гнев, и жалость к себе, и желание быть выше остальных. Быть выше богов.       Он сам не помнил, как встал и подошёл к мертвецу. На безумном лице Валафара — слёзы, но руки снова жаждали крови. Один на один, среди толпы сущность не поможет.       Подбежал к Лоцену и наотмашь ударил его в челюсть. Тот пошатнулся, сделав несколько хаотичных шагов, но не упал. Валафар в диком припадке набросился на свою жертву. Задушить. Задушить и на этот раз не бросать тело в каналы, а по частям раскидать по всему Миру. Пальцы сжимали шею всё сильнее и сильнее. В ушах пульсировала кровь, вокруг — визг испуганных женщин, но всё это не имело никакого значения. Лишь одно действительно было важно — избавить себя от Лоцена.       Повалил соперника на землю. Пинок в живот, так что Валафар скрючился от боли, не прекращая попыток наброситься на врага. Снова подошёл и снова пинок. Лоцен брыкался, в воздухе густой пеленой пыли висело его желание жить. Чужак схватил его за ноги и почти сразу получил в грудь. Валафар начал задыхаться, немного отошёл. Краем глаза видел, как прохожие помогают Лоцену встать, а позади — вопли и топот сапог.       Гвардейцы.       Голова кружилась, но нужно было собраться и побежать. Схватился за чьё-то плечо, почти сразу — звонкий женский крик. Оттолкнулся и побежал, ноги не слушались, но он упорно волочил их за собой. В сознании трепался план спасения, и с каждым шагом он всё больше терялся среди тысяч тревожных мыслей.       Повернул за угол и ускорил бег, обернулся, позади нагоняла пара гвардейцев. Споткнулся, ощущение падения, будто душа покидает тело. Резкая боль в спине, удар головой. Кубарем свалился в самый низ. «Не дай себя поймать», — пронеслось в голове. Мельком поглядел на преследователей: те спускались широкими прыжками по лестнице. Быстро встал и побежал дальше, но бег его был настолько слабым, что гвардейцы уже дышали ему в затылок.       Церковь, его спасение. Влетел внутрь и тут же упал, крича во всё горло:       — Убежища! Убежища!       Прихожане и сёстры смотрели с удивлением. Гвардейцы схватили Валафара под руки и потащили, но он продолжал вопить, голос его эхом проносился под куполом:       — Убежища!       Упирался ногами в пол, вырывался.       — Я прошу у Церкви убежища!       Позади шорох и суета, в сердце поселилась надежда.       — Королевская Гвардия! — голос, статный и сильный, заставил мужчин остановиться. — Этот человек попросил у нас убежища. Это его великое и нерушимое право.       — Он напал на человека на улице и хотел его убить. Это тоже его великое и нерушимое право? — сказал худенький гвардеец, мёртвой хваткой держа Валафара за плечо.       — Каждый имеет право попросить убежища в Церкви, несмотря на то что он совершил. Такова воля богов.       — Мы забираем его.       — Нет. Можете стеречь его под вратами, но здесь никто не посмеет тронуть его.       — Иначе что? — второй злобно фыркнул.       Стук каблуков, медленный и размеренный. Валафар приоткрыл глаза и увидел высокую женщину средних лет. Её неестественно бледные голубые глаза впились в гвардейцев. Казалось, она вот-вот испепелит их одним только взглядом. Тёмные недлинные волосы, а в них — крупное перо экзотической птицы. Непривычен был даже цвет её одежды — чёрный, который ни одна сестра Церкви не посмела бы носить.       — Иначе ты попадёшь к богам в немилость. Ты будешь умолять меня развеять их гнев, но никто — даже всепрощающая Лилитуль — никогда не простит тебя.       — Ты лгунья, Элиза.       Её пышущие яростью глаза спрятались за чёлкой, некоторое время она молчала. Когда она вновь подняла взгляд, гвардеец содрогнулся всем телом и захрипел, падая перед ней на колени.       — Ты проявил неуважению ко мне и к богам. Твой грех убьёт тебя.       — Пожалуйста, останови это…       Второй гвардеец бросил Валафара и атаковал женщину, но её взгляд и его поставил на колени.       — Я — Элиза Кратмар, глава Церкви Бестии во Вране, покорная служительница богов, верная и любящая их слуга. Ваши уста должны быть навеки зашиты ядовитым плющом за ваши деяния. Но я прощаю вас. Бегите отсюда прочь и запомните навсегда: я есть посланник богов на земле, моё слово нерушимо и свято, подобно божьему. А этот человек, — она подняла Валафара, как тряпичную куклу; он чувствовал по дрожанию её рук, что Элизе нелегко даётся держать его, — теперь под защитой Церкви. Под моей защитой. И каждый, кто посмеет его тронуть здесь, в священном месте, расплатится жизнью!       Оба гвардейца упали, откашливаясь. А Элиза, гордо подняв голову, повела Валафара вглубь храма. Её размеренные шаги, стук высоких каблуков чарующей музыкой наполняли купол.       В зыбком молчании, среди бледных солнечных лучей, пробивавшихся сквозь тюль, — двое. Преступная нагота, запертая дверь и липкая тишина — всё существовало, чтобы множить и сохранять их секрет. В женских руках — старая книга, написанная современниками Сюзилинне — «Королевы на год».       Архелл, полулежавший на кровати, устроился поудобнее и сильнее обнял Анну. Она чувствовала, как он хотел насладиться каждым моментом, впитать столько любви и нежности, сколько могло бы вместить его тело. Поцелуй в щёку, такой робкий, будто целовал мальчик. Анна повернула голову и легко коснулась губами его губ.       — Хочешь, расскажу, про что тут? — прошептала она и тряхнула книгой.       — Как хочешь, — безразлично ответил Архелл и отвернулся.       Мелкая обида укусила сердце, но послушница постаралась подавить негативное чувство.       — Тут про королеву Сюзилинне, её жизнь и правление. Но, конечно, самое интересное — отношения с мужем, потому что…       — Чья королева?       — Доррисэля. Это та, которая сделала мужа придворным шутом и захватила власть, хотя никакого права на трон она не имела. Она же была из Косторея. Ты наверняка про неё слышал.       — А-а, эта… Да, славная сказочка. Ты идёшь на бал?       Обида постепенно разрасталась, всё больше давая о себе знать.       — Тебе совсем неинтересно? — ещё тише прежнего спросила Анна.       — Почему мне должно быть интересно? Мы с тобой разным увлекаемся, это нормально.       — Тебе должно быть интересно, потому что это касается меня. Ровно так же, как и мне интересно то, что касается тебя.       — Зачем мне у тебя про это спрашивать? Мне же неинтересно.       — Чтобы сделать мне приятно. Ведь так мы интересуемся чужой личностью, а это всегда очень… сближает. Тебе приятно, когда я спрашиваю тебя о чём-то?       Он промолчал, но брови, подобно грозовым тучам, всё больше сгущались. Взгляд отяжелел.       — Что не так? — не без страха спросила Анна. Один неверный шаг, и разразится буря. В голове вихрем кружилось одно только «Зря».       Архелл ещё долго ничего не говорил, но слова оказались даже ужаснее, чем молчание.       — Ты намекаешь на то, что у меня нет интересов? Что я ничем не увлечён? Что у меня нет личности?       — Нет, я вообще…       — Анна, ты у меня за последние полгода уже в печёнках сидишь. Как ты смеешь унижать меня?       — Что я сделала не так? — слёзы сами собой полились по щекам, у неё не было никаких сил сдерживать их, хотя она прекрасно знала, что Архелла это только больше разозлит.       — Что ты сделала не так? Анна, ты помнишь, что ты мне обещала недавно?       Она задумалась, но не нашла подходящего ответа и судорожно помотала головой.       — Я почему-то даже не удивлён, — он встал и принялся искать гвардейскую форму.       — Нет, пожалуйста, — женщина зарыдала и на коленях подползла к Археллу, — пожалуйста, не уходи, я тебя умоляю! Скажи, скажи мне, что я сделала не так? В чём я провинилась? Я всё исправлю, я всё сделаю по-другому!       — О, правда? — злая, мерзкая интонация. — Я пришёл к тебе ночью и просил о помощи. Мне нужна была твоя поддержка, хотел, чтобы ты выслушала меня. Но что ты сказала? — смотрел внимательно, будто ждал чего-то. — Обещала, что выслушаешь меня на следующий день.       — Я этого совершенно не помню, прости, я… — затараторила женщина и обняла его ноги. — Пожалуйста, поделись со мной. Я попробую поддержать тебя сейчас.       — Уже поздно, Анна, — холодно отрезал Архелл. — И мне пора.       — Хотя бы потом?.. — в голосе истерзанная мольба.       На лице мужчины появилось нечто вроде наслаждения, мимолётного и, как он думал, незаметного. Но Анна заметила. Эта вдруг показавшаяся эмоция разозлила и жгучим отпечатком осталась в душе.       — Нет. Больше не хочу говорить об этом.       Злость вспыхнула с новой силой.       — Тогда зачем ты мне это всё рассказываешь, если даже исправить не даёшь?!       Он схватил её за горло и проговорил совсем близко, дыханием обжигая кожу:       — Чтобы в следующий раз была умнее. И больше никогда. Никогда, слышишь?! Не смей повышать голос в моём присутствии.       Анна закивала быстро-быстро, в зажмуренных глазах скрывая любую негативную эмоцию. Когда Архелл отпустил её, во взгляде послушницы не осталось ни былой злости, ни страха. Одна лишь любовь и нежность вновь радовали Архелла. Он оделся в гвардейскую форму, поцеловал Анну на прощание в щёку и ушёл. Как только дверь закрылась, с губ женщины тут же сползла улыбка.       К полудню из последних сил живая Врана становилась непривычно шумной: все её жители уже проснулись и спешили по своим делам. Город напоминал муравейник в самый подходящий для труда час. На площади в такое время, казалось, собирался весь Мир.       Шорин, крепко держа Артура за руку, шла чуть поодаль от бушующей толпы. Девушка изредка морщилась, после этого сразу поправляла лоскуты бинтов: недавно приобретённая рана давала о себе знать. Рядом с таким скоплением людей сердце терзалось лёгкой, ноющей тревогой. Одно неверное движение, — небольшого неожиданного действия было достаточно, — и это разрушит всё вокруг, будь то враг или друг. Кого угодно раздавит и даже не заметит. Такая мощная власть, которую не всем дано было увидеть, восхищала Шорин. Вместе с тревогой уживалось и желание обладать такой силой — владеть сердцами людей, вести их и направлять, куда пожелает буйствующая душа Львицы.       Брат дёрнул руку, отчего Шорин вздрогнула. Она с небольшим раздражением взглянула на мальчика, но при виде его невинного детского личика и больших глаз не смогла злиться.       — Что случилось? — спросила она.       — Ты пойдёшь на бал?       — Нет, не думаю. Не хочу в очередной раз стать позором семьи, — Шорин недовольно усмехнулась.       Мальчик ничего не ответил. В его молчании Львица услышала гораздо больше благородного и мудрого, чем в ком-либо другом. Пусть тишина казалась неловкой, умение помолчать в нужный момент Шорин ценила сильнее.       — А мне мама сапожки купила красивенькие! Я в них на бал пойду, буду танцевать и всех очарую!       — Ты и без сапожек всех очаруешь, — рассмеялась Шорин, чуть оголяя зубы.       — Хочешь, я тебе их дома покажу? Они так стучат громко и… мелодично.       — Слово новое выучил? — заметила сестра и нежно улыбнулась.       — Ага, в книжке прочитал, — Шорин посмотрела на брата и дёрнула бровями; ей всегда было приятно, что Артур понимает каждое её движение. — Сакс Марелий, «Приключения Диди». Там у феи был мелодичный голос. О, а ещё когда она летала, её крылышки позвякивали, как бубны.       Шорин остановилась, вспоминая, как было написано в оригинале.       — Как бубенцы, — поправила она.       — А-а, а мне как-то странно тогда стало: почему от феи такой звук… тяжёлый?       — Нет, вовсе не тяжёлый, а очень звонкий, высокий… Как маленький колокольчик; наверное, с ним можно сравнить.       Проходя мимо прилавка с хлебом, Шорин быстро взяла булку, посыпанную сахаром, и бросила на её место несколько медных драконов. Всё это она сделала по привычке, на ходу.       — Завтракал? — краем глаза увидела, как Артур помотал головой, и тут же разделила булку на двоих, вручив половинку брату. — На, держи. А то твоя мама меня на рагу порубит.       Мальчик звонко засмеялся. Всё внутри восторженно трепетало от его радости, хотелось подарить ему весь Мир, лишь бы снова услышать его смех. Его счастье — ценнейшее чудо, ради которого стоило терпеть каждый миг, проведённый в несчастье.       — Не порубит, сестрёнка, я не дам тебя в обиду, — широкая улыбка, оголившая зубы.       — Погоди, — Шорин остановилась и села на корточки перед братом, — открой рот.       — Это дырка от зубика, — глаза девушки неожиданно широко раскрылись, и в них особенно заметна стала паника. — Он выпал вчера, — также быстро пришло и облегчение.       — Боги, почему ты не сказал?       — Чтобы не спугнуть волшебную ящерку. А то она точно не придёт. А мне вообще-то подарочек хочется…       — Это так не работает, надо обязательно говорить взрослым о таком, чтобы ничего плохого не случилось и чтобы оставить ящерке открытое окно.       — А Архелл сказал, что никому нельзя о таком говорить.       Шорин нахмурилась и стиснула зубы, что-то озлоблено шипя. Секундная ярость подавлена, и вместо Львицы снова появилась заботливая сестра.       — Архелл очень вредный, он пошутил. Не переживай, я с ним поговорю ещё.       Артур дёрнул сестру за рукав и пальцем указал в толпу. Поначалу Шорин не понимала, что именно она там должна найти, но потом увидела на помосте человека в вычурных одеждах под цвет доррисэльского флага — жёлтый, красный и чёрный. На его груди красовался феникс с расправленными крыльями — казалось, он только-только восстал из пепла. По обе руки от мужчины два мальчика лет десяти с флагами, слегка колыхавшимися на ветру. Глашатай развернул свиток и, прочистив горло, стал читать:       — Слушайте! Слушайте! Слушайте! Не говорите, что не слышали! — Шорин вместе с Артуром протиснулась сквозь толпу поближе к помосту, — Её Величество, достопочтенная королева Мелисса Флаэрникс, дочь Зелина Флаэрникса, владетельница земель степных, горных, лесных и пустынных, законодательница, народная защитница и прочее, и прочее, и прочее, — Львице показалось, что он даже зевнул, — с превеликой радостью поздравляет своих подданных, от крестьянина до дворянина, с новым годом и уповает на милость Богов, дабы те сохранили Доррисэль и всех его жителей от бед и напастей. С прискорбием достопочтенная королева, обременённая тяжестью критического положения дел, объявляет всем своим верным подданным новый закон, в силу вступающий с нового месяца и нового года, с морвиана 929 года от Восхождения Ниерина. По велению Её Величества Мелиссы Флаэрникс, отныне соль и всякий содержащий её товар облагаются налогом, составляющий восемь серебряных драконов за мешок взамест пятидесяти медных.       — Сколько?! — тихо зашипела шокированная Шорин.       В толпе неприятной волной прокатились возмущённые шепотки, которые слишком быстро разрастались и слишком быстро становились громче. Каждый понимал — налог отразится на цене.       — Её Величество бесконечно надеется на Ваше понимание и благоразумие, а также на скорейшее решение сложившейся неприятной ситуации, — перекрикивая толпу, сказал глашатай.       — Как можно? — раздались недовольные возгласы.       — Мне детей кормить чем прикажете?!       — Боги, откуда нам брать столько денег?       — Мясо всё сгниёт, мы что есть будем?!       В мгновение ока поднялся такой гул, что Шорин не на шутку испугалась. Она невольно сжала крепче руку брата, второй рукой прижимая его к себе. Сквозь толпу заметила, как глашатай уходит с помоста и, подняв ладонь вверх, делает странное движение пальцами. Крики усилились, но за ними сразу последовали визги. Где-то началась драка.       Шорин мельком взглянула на Артура. Его глаза, и без того большие, раскрылись в страхе ещё сильнее. Поджимал губы, обеими ручками схватился за сестру. «Надо уходить», — вспыхнула мысль. Шорин сделала шаг, но тут же кто-то толкнул в плечо, и ещё раз, и ещё. Всё сильнее прижимала брата к себе. В голове возникала жуткая картина: хватка на секунду ослабевает, поток людей сносит мальчика, нигде его не найти, затопчут и даже не заметят.       Не помнила, как шла. Единственное, что неизменным пятном оставалось в сознании, — Артур, который зажмурился и вцепился в сестру. Пыталась идти в обратную сторону, туда, откуда пришли. Бесконечный путь. Лабиринт, из которого не выбраться и в котором стены давят и сжимают.       Неугомонное сердце билось так быстро, что начинало болеть. Нечем дышать то ли от душной тесноты, то ли от паники. Шорин ловила ртом воздух, но от этого дыхание только учащалось. В глазах темнело, но воля выбраться подстёгивала идти дальше.       «Надо вывести отсюда Артура. Несмотря ни на что», — всё сознание дрожало и металось.       Схватили за ворот и потащили, оставалось только повиноваться. Не видела кто, побледнела, зажмурилась. Не хотелось знать, лишь крепче держать мальчика. «Не потерять его».       Лёгкий холодок прошёлся по коже, тело ощутило мягко разлившуюся свободу. Дыхание вернулось в норму. Тряхнули, легонько похлопали по лицу.       Шорин открыла глаза и подняла их. Не поверила, думала, от страха начала бредить. Лицо Архелла, на котором цветными переливами проскакивали раздражение и отвращение. Ни капли волнения. Сам он был в мундире Королевской Гвардии.       Огляделась шальным взглядом — какой-то переулок, узкий и тёмный. Слишком опасно оставаться здесь рядом с Археллом.       Артур бросился к брату и обнял его, всхлипывая и что-то невнятно бормоча.       — Вы что там забыли? — интонация неприятно уколола, но Шорин почти не заметила этого — ещё метался, привлекая внимание, не отпустивший страх.       — Мы просто гуляли, а там… — слёзы превращали слова в кашу, коверкали их и сбивали с намеченного пути, — а потом… братик! — ещё громче завыл Артур.       Архелл рукой прижал мальчика к себе и еле заметно погладил. Взгляд устремился на Шорин. В воздухе повис немой вопрос и почти сразу за ним лёгким шлейфом следовало осуждение. Девушка прочитала на его каменном лице что-то вроде «Ты подвергаешь его опасности. Зачем ты это делаешь?»       — Домой идите. И остальным скажите, чтобы до завтра никуда не выходили.       Артур отошёл обратно к Шорин, та взяла его за руку, но не сдвинулась с места.       — Что встала?       Вытащил меч из ножен, так что по всему телу пробежали мурашки. Воспоминания вспыхнули, подобно кострищу, снова страх парализовал конечности. Захотелось убежать или спрятаться. Или ударить Архелла со всей силы. Что угодно, лишь бы не дать ему напасть снова.       Он выдохнул и спросил:       — Кто перевязал тебя?       Неожиданный вопрос навёл на мысль о том, что гвардеец скорее отвлекает внимание, чем искренне интересуется. Но страх отступил.       — Касиан.       — Хорошо. Извини за нос.       Шорин не почувствовала в его извинениях и капли сожаления. Архелл сказал это так, будто просил передать хлеб. Обыденно. Словно ничего не произошло.       — Угу.       — Прочь пошли отсюда.       Шаг назад, ещё один. Глаза неотрывно смотрели на Архелла, ожидая подлости. Отойдя на хоть немного безопасное расстояние, примерно на пять шагов, Шорин развернулась и пошла вдоль длинных кривых стен. Обернулась, но Архелла уже не было. Громкие голоса отдалялись, всё больше растворяясь в воздухе. Переулок кончился, солнце, лучами касаясь кожи брата и сестры, поприветствовало их и на открытой местности уже стало понятно, куда идти дальше.

2 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      Поздним вечером, почти в ночь, когда последние лучи солнца касались Враны, Шорин Мор сидела в своей комнате у окна, сверху которого остались следы от оторванного карниза. Свет ласково растекался вдоль стен и мебели, но девушка была в тени. Львица плела из гвоздей новую фигурку — материал непокорный, но щипцами и молоточком она подчиняла его себе. Постепенно складывалось нечто, похожее на овечку.       С улицы донеслось лошадиное ржание, и Шорин выглянула в окно. Гонец. К нему навстречу, скрипнув жуткой столетней дверью, вышел Архелл. Ещё с прошлого дня один лишь вид брата вызывал у Шорин смешанные чувства: страх и злость смешивались с благодарностью в каком-то мерзком коктейле. Гвардеец принял письмо, но ещё некоторое время обсуждал что-то с гонцом. Архелл кивнул и задумчиво вернулся в дом.       Заскрипела лестница, послышались тяжёлые шаги, это точно был Архелл. Выждав ещё несколько минут, прислушиваясь к каждому шороху, Шорин уже точно могла сказать: брата снова вызывают на службу в другой город.       — Другого шанса не будет. Соберись, Мор, — шумно выдохнула, собираясь с силами, и тут же выскочила из комнаты.       Хотела было зайти к Археллу, но в этот же момент его дверь отворилась и Шорин лицом столкнулась с широкой грудью. Нос неприятно защипал, и по нему трещиной расползлась резкая боль.       — Ауч! — шикнула девушка, хватаясь за переносицу.       — С дороги.       Лёгким движением освободил себе путь от назойливой сестры. Второй рукой брат нёс небольшую серую сумку-мешок.       — Куда собрался?       — Не твоё дело.       — Ты мне кое-что объяснить должен, — она положила руку ему на плечо, но гвардеец смахнул её.       — Нет, не должен.       Львица ловко перепрыгнула через периллу и оказалась на лестнице, преграждая Археллу путь.       — Артур. Из-за тебя он думает, что никому не надо рассказывать о выпавшем зубе.       Неожиданно для Шорин, брат прыснул и громко засмеялся, что даже заставило девушку вздрогнуть. Она практически никогда не слышала его смех.       — И что?       — И что?! Из-за тебя могло случиться непоправимое! Вдруг он бы заразился? Или ещё чего похуже.       — Ты перегибаешь, — холодно отозвался он.       — Пф, ну конечно. Ты невыносимый, — тяжело вздохнула, отчаянно пытаясь успокоиться. — Просто… Просто больше не говори ему ничего такого.       — Угу. А теперь с дороги, — с этими словами Архелл несильно оттолкнул сестру в сторону и спустился на первый этаж.       Он бросил сумку у входа и зажёг свечу, и в её одиноком свете всё казалось Шорин скрюченным и маленьким. Кроме Архелла. Его высокая фигура, вызывавшая тревогу, была лишней здесь, в этом крошечном, кривом коридоре. Стоял спиной, рылся в комоде. Хотелось отблагодарить его, но слова прилипали к нёбу.       — Куда тебя вызвали среди ночи? — тихо спросила Шорин.       — Я же сказал: не твоё дело.       Сжала кулачки, но взгляд опущен, как у пристыженного ребёнка. Архелл накинул утеплённый мехом плащ.       — Это из-за нового закона?..       Он шумно вздохнул и повернулся, закатывая глаза.       — Да.       — Неудивительно. Этот закон бесчеловечный.       — Не советую говорить об этом в моём присутствии, — взгляд Архелла немедленно потяжелел, но и Шорин одарила его таким же.       — Мы оба понимаем, что бунты при таком законе — благое дело.       — С огнём играешь, девчонка.       Она медленно спустилась и встала напротив Архелла, глядя ему прямо в глаза.       — Каждый человек имеет право высказывать своё недовольство государству.       — В письменной форме.       — В любой форме. Потому что без людей не будет никакого государства. А ты лишаешь их этой возможности. Ты затыкаешь им рты.       — У меня есть приказы, которые я обязан исполнять. Приказ есть приказ. И я обязан его исполнить, несмотря на то какой он. Даже если бы мне приказали сжечь этот проклятый дом со всей моей семьёй.       Сглотнула, от холодящего страха всё внутри свернулось.       — Твои приказы калечат людей.       — Если бы я их не исполнял, то вы с Артуром вчера бы пострадали в лучшем случае. В худшем — просто бы умерли. Если бы я не вытащил вас оттуда. И если бы меня там не было, если бы я не исполнял там приказы, к вам бы никто не пришёл на помощь. Я вас спас, мои приказы вас спасли.       Заулыбалась, оголяя кривые зубы.       — Ты не спас нас, ты просто побоялся, что тебя кто-то увидит. Хотел бы, чтобы мы оба там сдохли, но испугался свидетелей, — он отвёл взгляд, поджимая губы. — О да, я абсолютно права. Ты никакой не благородный гвардеец. Я знаю тебя настоящего. Ты кровожадный ублюдок, Архелл.       Шорин видела, как он скрежетал зубами, как переваривает оскорбительные слова. Не понравились ему, задели.       — Какой же ты…       Не успела она договорить, как Архелл схватил её за запястье и крепко, больно сжал, так что Шорин не на шутку испугалась, но страх быстро был подавлен яростью. — У тебя вообще страха нет? Достала уже со своими выходками, — проговорил он. — Вот ты вся такая злобная и агрессивная, как бешеная шавка. Я, может, по совести поступить хотел, тебе откуда знать? — она попыталась вырваться, но он крепко держал её. — Что ты кому хочешь своими выходками доказать? Член у тебя не отрастёт от этого. Как была бабой, так и останешься. Или что ты думаешь, я не вижу, как ты свою пустую жизнь какой-то дуростью заполняешь? Зачем тебе эти мечи, эти штаны, вот эта манера твоя дурацкая — вести себя, как мальчишка? Чтобы отцу что-то доказать, я вижу. Мы все хотим ему что-то доказать. Что мы лучше, что мы хорошие, что мы достойны его любви. И ты такая же, и бесишься, потому что знаешь, что это правда. И очень неприятная. Цель себе в жизни найди, дура, займись чем-нибудь полезным. Нам его любви никогда не увидеть. Просто смирись уже с этим и перестань вести себя, как бешеная.       Её лицо совсем близко к его, и она шепчет, слова ядом обжигают кожу:       — Конечно, ты его любви не видел и не увидишь, потому что такому дерьму, как ты, вообще никакая любовь не светит.       Разозлился, взял Шорин за волосы, она зашипела и ногтями впилась в его лицо. От злости, туманящей разум, хотелось выцарапать ему глаза. Но Архелл сильнее дёрнул её за волосы, и она успокоилась. Он внимательно смотрел на неё, взгляд блуждал от глаз до носа.       — Знаешь, Шорин, мы с тобой ужасно похожи, вот только ты это отрицаешь. Оба гордые — нет, скорее даже горделивые. Для нас центр всего Мира — наше собственное Я, наши желания, наши мысли, наши эмоции. И как же раздражает, когда это Я кто-то задевает. До скрежета зубов, до тошноты, до головной боли — настолько сильная злость охватывает. Мы с тобой оба из такого дерьма слеплены, что другим и не снилось.       — Пусти меня, урод, иначе я отгрызу тебе пальцы!       И Архелл отпустил её. Сделал шаг назад, в каждом движении — спокойствие и сдержанность. Поправил светлые русые волосы, но непослушная прядь упала на лоб; от этого гвардеец выглядел особенно замученным и усталым. Подобрал с пола сумку, перевесил её через плечо и, коснувшись ручки двери, застыл. Шорин молча наблюдала, изображая отстранённость, хотя вся она дрожала. До последнего надеялась, что он больше ни слова не проронит. Но Архелл повернулся и сказал:       — Мы все боремся за его любовь, все до единого. Ты, пытаясь доказать, что ты не хуже мужчин, что ты самостоятельная, свободная, сильная, способная за себя постоять. На деле просто мелкая дура с раздутым самомнением. Я, вступивший в Гвардию исключительно ради того, чтобы показать отцу — я благородный человек, я отстаиваю честь семьи. Анна, с её этой Церковью. Но она не церковница, нет в ней ничего возвышенного, ей даже слушать скулёж прихожан тошно. Для любимого папочки старается. Лоцен со своими идиотскими картинками. Думает, что станет великим и впечатлит отца — ха, как бы не так! Даже Артур, пускай он ещё не понимает этого головой, но даже он уже по наитию хочет отцовского признания, зубря учебники и зарываясь в книжках, — в голосе всё отчётливее становилась видна отчаянная злость. — Посмотри — отец играет нами, как сраный кукловод, и у него отлично получается! Мы все — поголовно — жаждем его внимания, как будто зависим от этого. И ты после этого думаешь, что это я — дерьмо? Нет, дорогая сестрица. Он меня породил. И тебя. Всех нас.       — Жалкие оправдания, Архелл. Ты — дерьмо, потому что ты решил им быть. Отец нас такими слепил, это правда, но я не желаю быть его скульптурой! А вот ты охотно соглашаешься. В этом и разница между нами. Мы совсем не одинаковые.       — Время покажет.       С этими словами он вышел, отчего дверь пронзительно заскрипела, будто визжа. В дом забрался холод, ветерком вившийся у самых ног. Шорин прожигала взглядом спину брата, пока он собирал коня в дорогу. Грызущая ненависть жила в сердце Львицы, но было рядом и странное, тёплое чувство.       Архелл забрался в седло и уехал.

4 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

      Шорин никогда не любила морвиан. Для неё, до глубины души влюблённой в тёплые вечера с рыжими, лисьими закатами, этот месяц был слишком морозным. И даже холодная погода, как она думала, — лишь фальшивка. Ненастоящая, без снега, без инея. Туман, и тот был редким явлением. Но в этот мороз особенно удивительное явление происходило за городом — там жёлтым ковром вырастали одуванчики, которые прореживали степные высокие травы. Особенно волшебно становилось, когда туман касался таких полей, и ковыль шептал нежные песни, подгоняемый лёгким ветром, и вся жизнь — в доррисэльской степи. Этот короткий божественный день Шорин Мор любила всем сердцем.       — Шорин? Слушаешь али как?       Звучный и ослепительно-яркий голос Алексея вернул девушку из лабиринтов мыслей. Вокруг запах куриного помёта и соломы. Небо, серое и унылое, отражалось в мутной луже. Домик, маленький и покосившийся, отчего-то напоминал отца.       — Угу.       — Угу! — передразнил Алексей, всеми силами изображая ухающую сову. — Не слушаешь. Говорю: уезжаем скоро.       — Угу, — отозвалась Шорин, не поднимая глаз.       — Да что с тобой? — он схватил её за плечи и хорошенько тряхнул. — Соберись, не раскисай! Есть ещё время — вместе посражаемся. А ты уже нос повесила, — ворош дёрнул осторожно Шорин за щёку, но она совсем не оценила этого. — Да ну тебя, несмеяна!       Голос, приятный и мягкий, послышался неподалёку и растворился в воздухе:       — Отстань уже от неё, дикарь. Дай девочке свыкнуться с новой информацией.       Шорин исподлобья поглядела на ведьму, из-за которой, как думала Львица, уезжают вороши. Всё в ней вызывало едкую смесь чувств — от голоса до фигуры. Эрдис была красивой настолько, что Шорин невольно начинала завидовать. Во взгляде угадывались нотки жестокости и притворства, но были вместе с ними и великодушие, и ум, и доброта.       — Пф! — Шорин скрестила руки на груди и отвернулась.       Краем глаза заметила, как ведьма улыбнулась и запрокинула голову, нежась в лучах бледного, еле гревшего, утреннего солнца. Ещё сильнее взбесило, что Алексей последовал совету самозванки.       Из низкого домика вышел, пригибаясь чуть ли не вдвое, Владимир. Он жестом подозвал брата к себе, и они скрылись за хлипкой дверью.       — Тебе придётся смириться с их отъездом, — сказала спокойно Эрдис.       — Я твоего мнения не спрашивала.       — Какая ты грубая! — с наигранным возмущением отозвалась женщина. — Как жаль, что это ничего не меняет. Они уедут, потому что их дом в опасности. Их страна. А ты… приятная компания на чужой земле. Таковы нити судьбы, и ты ничего с этим не сделаешь.       Шорин не ответила. Она потирала ладони, неотрывно рассматривая уходящую вглубь города каменную дорожку. Кривую, старую, некрасивую. Спустя время подняла голову и уставилась на Эрдис. Не было теперь в её буйствующих моровских глазах и капли злости.       — Я не желаю мириться с судьбой. Я… я её сломаю! Я переделаю её под себя. Надо будет — затопчу ногами. Буду ткать свою судьбу, пока пальцы не будут в крови, пока не затупятся ножницы, пока не кончится шерсть. Закончится — волосы состригу, будут вместо шерсти. Затупятся ножницы — буду рвать зубами.       — А если пальцы в кровь сотрёшь? — усмехнулась ведьма.       — Даже если по локоть… нет, даже если вся в крови буду, не отступлю.       — Хороши слова, но толку никакого, — она изящно подняла руку, так что всё её платье колыхнулось волнами. Вся она — как ода природе. — У тебя должна быть такая сила воли, чтоб могла тебе лестницу в небо построить. Как предпочитаешь: идти по головам или самой карабкаться?       Шорин поджала губы, задумалась.       — Карабкаться самой сложнее, — подтолкнула её Эрдис.       — Знаю…       — Но если по головам пойдёшь, то таких врагов себе наживёшь, что… даже подумать страшно. Но это всё не к спеху, подумай на досуге. Лучше сбегай-ка нам всем за едой — утро раннее, не отказалась бы от завтрака. Денег дам, не переживай. Купи что-нибудь на свой вкус, — ведьма подошла к поилке, возле которой на заборе висела её сумка, и достала оттуда пару золотых монет. — О, и возьми, пожалуйста, манго.       — Не уверена, что оно там есть! — засмеялась Львица.       — Хорошо, тогда гранат или… хотя бы апельсины?       — Я посмотрю, — пообещала Шорин, и ведьма вручила ей монеты.       Как только их руки соприкоснулись, Эрдис потянула Львицу на себя и заглянула ей в глаза, а потом добродушно, будто невзначай сказала:       — Эти неотёсанные мужланы очень дорожат твоей компанией, ты им приглянулась, девочка. Не глупи и не рушь всё, у вас же ещё есть время. Проведи его так, будто ничего не происходит, будто они не уедут. Всем от этого будет лучше, тебе в том числе. И они покинут Доррисэль с лёгким сердцем, — она прищурилась, на губах заплясала хитрая улыбка. — Знаю, я тебе не нравлюсь. Наверное, ты думаешь, что это я виновата в их отъезде. Но это не так. Это просто…       — Нити судьбы. Я поняла. Легко оправдывать всё судьбой.       — Нет, дело не в судьбе. Это просто закономерный исход. Они приехали в Доррисэль, потому что искали ведьму, которая бы избавила их от чудовищ. Нашли меня. Я назначила встречу здесь. Они познакомились с тобой, а потом приехала я и, как тебе кажется, всё разрушила. Но я просто выполнила свою работу. А они поедут выполнять свою.       Эрдис коснулась волос Шорин, высвобождая локон.       — Хочешь совет, девочка? — не дожидаясь ответа, ведьма продолжила: — Почаще присматривайся к своему окружению. Думай головой, с кем и о чём ты говоришь. Сначала думаешь, потом действуешь. Я вижу, что у тебя кровь бурлит, и хочется свободы и какого-то переполоха. Но ты ещё ребёнок. Подросток. Научись унимать свои чувства хоть немного. Иначе кто-то, кому может не понравиться твоё якобы скрытое отношение, захочет тебя проучить. Такой урок тебе не понравится.       Рука раскрылась, напоминая когтистую лапу коршуна, и Шорин от неожиданного освобождения пошатнулась. Дикий, хищный взгляд на милом и добром лице вновь пробудил двоякие чувства. Мерзкие и ползучие, но такие изящные. Шорин сделала несколько шагов назад и, развернувшись, побежала на рынок. Всем телом ощущала в словах ведьмы угрозу и вместе с тем дружеское предостережение.       Благодатно тихий рынок успокоил Шорин. Лавочники только-только закончили расставлять товары, и к ним потихоньку стекались первые покупатели. Львица обошла всех торговцев, набирая продуктов к завтраку. Задержалась, высматривая фрукты. Взгляд упал на спелый, бордовый гранат.       — Откуда?       — С севера Эйедоньйи, Львица!       — Понятно… Дай мне вот этого красавца, — она кивком указала на понравившийся гранат, а потом взяла с прилавка яблоко. — Сколько с меня?       — Пятнадцать серебряных.       Послышалось цоканье, Шорин обернулась на звук. На рынок въехал на статном сером в яблоко коне гвардеец, позади него ехали ещё несколько. Этого человека невозможно было не заметить: для гвардейца слишком худой, в тёмно-серой шляпе, которая не была частью формы, и ожог на пол-лица. Уродливый шрам, заметный издалека. Мужчина улыбался, спрашивал о чём-то прохожих и торговцев, он казался очень порядочным человеком. Слишком чистым среди грязных жителей Враны.       — Кто это? — спросила она, откусывая яблоко.       — Кажись, особое подразделение. По слухам, капитан Грейз должен сегодня явиться.       — Грейз… — эхом отозвалась она.       Несколько противоречивых мыслей, подобно червям, завились в её голове.