Эпизод 2-7. Гвардеец.
10 февраля 2024 г., 10:00
4 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина
В каждой трещине старого дома Шорин всем телом ощущала фальшь и угрозу. Сердце ненавидело это место. Но душа с трепетной любовью называла его домом. Взгляд невольно цеплялся за шёлковую паутинку в дальнем, тёмном углу красной залы. До тошноты выводило из себя, как отец называл эту безвкусную каморку залой, от обилия яркого, однотонного красного рябило в глазах. Тяжёлые шторы, больше похожие на театральный занавес, незамысловатые вазы без узоров, в них мёртвые, сухие деревца каштанов, обивка безвкусных диванов, даже стекляшки, украшавшие люстру, — всё утопало в крови. В стальных латах — искривлённые отражения мачехи и падчерицы. Из угла на Шорин смотрело четыре пары глаз. Омерзительные лапки и не менее омерзительное брюшко. На секунду показалось, что Шорин смогла увидеть его вблизи, будто он залез ей на нос. Эти волоски по всему тельцу, как щетина у Архелла, когда тот приезжал домой после долгих поездок по долгу службы. Лапки мерзкого смольного цвета, чуть прозрачные, как студень или желе: притронься, и они задрожат. Тварь перебирала всеми восемью, будто заманивая. Отвлекала, чтобы такие же, как она, залезли на ноги, свили паутину, обмотали в кокон и проникли в уши. Шорин содрогнулась всем телом и судорожно принялась стряхивать с себя существ, как в припадке. — Ну что ты делаешь?! — возмутилась Виан и тут же приложила уколотый палец к губам. — Смирно стой, немного осталось. — Извини, — буркнула Шорин и опустила взгляд в пол. Мачеха принялась снова хлопотать над платьем. Сама мысль о бале колола, как терновые кусты. Не праздник, а пир во время чумы. Пока страна страдала, дворянство развлекалось. Несправедливо, как и надевать это платье. Пусть Шорин оно нравилось, но носить его было не её выбором. Изящное, с золотыми ивовыми ветвями, касающимися пола, подобное тихой лесной речушке. Даже этот оттенок Шорин не сильно нравился — она бы выбрала что-то темнее, ультрамарин или сапфир. Но точно не лазурь. — Тебе так легко даётся работать с тканью. У меня так никогда не получится. — Это приходит с опытом, — ответила Виан, не отводя взгляда от податливой ткани. — До того, как сшить тебе платье, я шесть лет проработала швеёй и ещё одиннадцать — подмастерьем… К тому же, зачем тебе это? У тебя другие таланты, в этом вся прелесть. — Иногда мне кажется, что я вообще ни на что не гожусь. — Это время такое. У каждого так бывает, но это же не значит, что надо опускать руки. Да, чувствовать свою бесталанность тяжело. Просто надо или развить свой талант, или найти, — она посмотрела Шорин в глаза и улыбнулась. — Тебе просто развить. Я видела, как ты машешь этими железками. Я так не умею и вряд ли когда-нибудь научусь, но при виде тебя чувствуется, что это твоё. — Отец говорит, что… — Неважно, что он говорит. Он просто старый ворчун, ко всему так относится. Тебе нравится то, чем ты занимаешься? — Да. — Это самое главное. Вот, готово. Посмотри, какая ты красавица! Виан протянула падчерице небольшое зеркальце. Шорин взяла и неохотно посмотрелась. В ушах красовались золотые серьги в виде ивовых веточек. Волосы собраны в сложную причёску, несколько локонов сплетены в цветы и украшены золотыми нитями и листочками. Поджала губы. Знала: отцу понравится, потому что она больше не выглядела, как дикий зверёнок. Больше не была похожа на мать. — Мне не нравится, — прошептала Шорин. — Конечно, бинты всё портят. А так… очень неплохо! — Красиво. Но в этом нет меня. — И не должно быть, — отозвался вошедший отец. — Желательно, чтобы тебя вообще не существовало. На балу мне нужна моя дочь, мне нужна Мор, а не… — он медленно расхаживал по зале, будто ногами выбивал слова, — то, что я обычно вижу. Опустила голову, глаза огнём жгло от слёз. — Позорно называться в честь смерти, — всё, что смогла сказать, Шорин. Танд Мор остановился и исподлобья поглядел на дочь. — Никогда так не говори. Имя нашей семье подарил король Толдриф. Ты никогда не добьёшься того же, что Вельвет. Никогда не совершишь такого поступка, за который твоей семье могли бы дать имя и дворянский титул. — Перебил бандитов, каков герой. — Он схватил опального принца Рондера, перебил его банду вместе с проклятым колдуном-альгаллой и вернул Толдрифу его невесту. Таков герой. Замолчала. Искоса поглядела на отца, одаривая его гневным взглядом, но через мгновение отвернулась. — Ты можешь послужить мне хорошую службу, — заговорил отец как ни в чём не бывало. — И всё ещё можешь показать, что ты хорошая дочь и предана своей семье. Ждал её ответа, но Шорин ничего не сказала, неотрывно глядя в одну точку. — Знаешь, кто организовывает бал? — Лендлорд. — Нет, не просто какой-то лендлорд, а владетель вранских земель. Он отвечает головой за сохранность этих земель перед королевой. Он здесь настоящая власть. Ни у одной семьи во Вране нет такой силы, как у герцога де Шамер. Бал — это доска для политической игры. Танцы — всего лишь пыль в глаза для наивных дурачков, которые не понимают и не видят, что делают настоящие игроки. Бал — это шахматы. Шорин посмотрела на отца и в глазах её смешались удивление, страх и даже лёгкая надежда. — Я уже начал партию с де Шамером. В следующем ходу пойдёт ферзь. А буду ли я его разменивать или поставлю мат полностью зависит от тебя. Ты хорошо потрудилась, Виан, — обратился он к жене, но продолжал неотрывно смотреть на Шорин. — Смогла превратить пешку в хорошую фигуру. Ты знакома с Гарпусом, сыном герцога? Внутри всё сжалось то ли от ужаса, то ли от омерзения. Осознание грязной жижей разлилось по телу, отчего даже немного замутило. — Я хочу, чтобы на балу ты произвела на него хорошее впечатление. Покажи, что ты красивая, молодая, заботливая и прочее. Забудешься, вспомни Виан, веди себя, как она, — посмотрела на мачеху, та мягко улыбалась, красная от смущения. — Что ты можешь стать ему хорошей женой. Закружилась голова, но Шорин продолжала крепко стоять на ногах. — Я для Вас пешка, папа? — мокрыми глазами уставилась на отца, тот опешил. — Нет, я же говорил: ферзь. Королева, если тебе так привычнее. Сильнейшая фигура на доске. Ходит практически как хочет. — Ну и что Вы получите за собственную дочь? Что Вы получите от того, что кинете меня в кровать к Гарпусу? Корову? — усмехнулась Шорин. — Нет, — прохрипел Танд, — я получу власть. И ты. Вся наша семья. Мы сможем управлять ими. У тебя буйный характер, ты же не сможешь долго подчиняться ему. Эта Шорин понадобится мне потом, когда Гарпус к тебе привыкнет. Когда ты завладеешь его сердцем. И тогда следующий лендлорд Враны будет нашей куклой. А ты будешь рожать нам его наследников. Тогда наша власть укоренится. — Меня сейчас стошнит, — пробормотала Шорин. В ту же секунду её вырвало. На ковре осталось гадкое пятно с кусочками завтрака, в носу защипало. — Боги! — вскрикнула Виан и подскочила за тряпками. — Что ты делаешь, зачем ты вообще это затеял? Девочка ещё не готова. Мачеха принесла кувшин с водой, Шорин выхватила его и начала жадно пить. — Я хотела, чтобы ты умылась… — проговорила еле слышно Виан и принялась оттирать пятно. — Надеюсь, подобного не случится на балу, — отец повернул лицо дочери к себе и большим пальцем вытер слёзы. — Мне нужна сильная королева. Это твой последний шанс доказать, что ты стоишь моего внимания, Шорин Мор. Отвела взгляд, не желая смотреть на отца. Его лицо было противно Шорин. — Я попробую, — слова сами выскочили. — Нет, моя дорогая, ты это сделаешь. Я на тебя рассчитываю. И помни: это твой последний шанс. Танд неуклюже поцеловал Шорин в щёку, позволяя ей всем своим существом ощутить эту фальшь. Не поцелуй, но плата за услугу. Мачеха, закончив с пятном, взглянула на падчерицу и легонько сжала её ладонь. Мягкие, тёплые руки, по-своему нежные и при этом слегка грубые от работы. Как у мамы. Солнечный луч, иногда проглядывавший из-за облаков, благословлял картину. На ней был изображён портрет молодого юноши с тёмными глазами и густыми бровями, смуглой кожей, каштановыми волосами. Он весь измазан в краске. Обычный человек не увидел бы в ней ничего. Но она не была пуста, в ней — воспоминания, которые Лоцен Мор так отчаянно пытался вернуть себе. А теперь хотел заключить в картине, боясь потерять вновь. Получалось скудно. Но кое-что вернулось и отныне было, как он думал, в безопасности. Каждая линия картины говорила: «У меня есть имя — я Лоцен Мор. У меня есть жизнь, которую хотели отнять. Я родом из Враны. Я художник. Моя семья знатная, а значит и слово моё чего-то стоит. Я живу здесь, в трактире. Трактирщик — мой друг, он сдаёт мне комнату, взамен я пишу для него картины. Шорин Мор — моя родная сестра. Меня знают все жители Враны, но не все из них мои друзья. Обычно я провожу время здесь, в этой комнате в трактире, в одиночестве. Пью или пишу картины. Иногда ко мне приходит светловолосая девушка. Вроде её зовут Эина. Дольше одной ночи не задерживается. Приветлива, но при виде меня часто смущается. Я ловкий и хорошо дерусь». Лоцен замер, уставившись на картину. Вздохнул и закрыл руками глаза. Ничего не получалось. Пускай некоторые воспоминания нашлись, но этого всё ещё было недостаточно. Вся жизнь была пустой без прошлого. Лоцен отложил кисть в сторону, встал, выпрямляясь во весь рост. Спина жутко болела, но эта боль была приятна: в ней чувствовалась жизнь. В картине же Лоцен не чувствовал ничего. Подумал. Взял кисть, перевернув её так, чтобы пучок волос оставался в ладони, и воткнул в полотно. Вытащил и снова воткнул, быстрее и яростнее. Снова и снова, до тех пор, пока оно не превратилось в неясное изодранное нечто. Только после этого Лоцен успокоился. Взял плащ с мехом, наскоро накинул на плечи и вышел. Плохо понимал, куда шёл. Бессмысленно бродил по Вране, но в голове яркая цель, подобная звезде, — «Я хочу помнить». Заходил на каждую улицу и переулок, вглядывался в тьму, рассматривал узоры. Каждый камень, каждая крыша и отвалившаяся черепица, — всё было важно. Всё имело значение, но ничего не приходило к Лоцену. Ни одного воспоминания, как озарение, не спускалось к нему. И даже те, что имелись при нём, — безликие, не имевшие никакого значения. Это были не воспоминания, а лишь рассказы, то, что он собрал из разговоров с другими людьми. На тихом пустыре в окружении домов, подобных нерешительной пугливой толпе, стояло кривое здание в несколько этажей с длинной, острой крышей. Оно было похоже на замок, заключённый в уродливое гнилое дерево и оплетённый, как удавкой, плющом. В давно не чищенных окнах чернели чьи-то очертания. В стойле ничего, кроме сена и поилки. По коже пробежало щекотливое чувство. Лоцен сделал несколько нерешительных шагов. С ужасным скрипом отворилась тяжёлая дверь. Внутри дома было темно и пыльно. Душно, так что Лоцену хотелось выйти на улицу. При входе комод, на нём — потухшая свеча. Налево проход вглубь, в непроглядную черноту, откуда доносились еле различимые голоса, справа — лестница наверх. Лоцен неохотно коснулся перилл и поднялся. Ступени скрипели под его ногами. Наверху ещё один коридор, но уже и длиннее. Кривой, не ровной, прямой линией, а странными зигзагами. Позади окно — единственный источник света, и тот зашторен. Несколько дверей выстроились вдоль коридора. Каждая была закрыта, скрывая за собой хозяйские тайны. Лоцен прошёл дальше, исследуя руками шершавую поверхность деревянных стен. Остановился у предпоследней. Такая же, как все остальные, но отчего-то именно рядом с ней вновь возникло это щемящее чувство. «Я здесь был», — подкралась догадка. Толкнул дверь, та приветливо открылась, впуская в коридор свет. Беспорядок. Ужасный, но приятный душе. Напоминал тот, что в съёмной комнате в трактире. Вдоль стен стояли десятки холстов, чистых и нет. Лестница на чердак, приставленная к кровати. Два шкафа, донельзя забитых книгами и бумагой, а сверху — расписанная стеклянная ваза с сухими колосьями пшеницы. Банки с кисточками, измазанные засохшей краской, — одна на подоконнике, стыдливо прятавшаяся за шторкой, а вторая у кровати. Ковёр замотан в рулон и приставлен к стене, имитируя лавку, вместо него на полу эскизы. — Где ты был? — раздался женский голос откуда-то из-за спины. — Куда опять пропал? Почему мне Клайт какие-то ужасы про тебя рассказывает? Что ты успел натворить, что за тобой гвардейцы увязались? Лоцен обернулся. Нельзя было не догадаться — это Шорин, его сестра. Слишком она была похожа на него и не похожа на остальных горожан. Выделялась, он сразу это заметил. Кожа смуглая, глаза тёмные. Как у него. Не волосы, а грива — всё, как рассказывали посетители трактира. Во взгляде гордость смешалась с беспокойством. Нос замотан бинтами — душа буйная, в драку полезла наверняка без страха и сожалений. В самом деле Львица. Но сердце никак не откликалось. Не сестра, а кто-то чужой. Неуклюже и одновременно с тем красиво она выглядела в лазурном платье, длинном, с лесом золотых ив вдоль подола. Плотно прилегавшие к коже рукава делали и без того тонкие ручки её ещё тоньше. Она чуть горбилась и от того страннее смотрелась в этом платье. Вся её душа, её личность были заключены в перебинтованном носе. А платье служило скорее золотой клеткой: красивое, но убивало исключительность, какую Лоцен смог разглядеть. Шорин приподняла брови, всем своим видом давая понять, что она ждёт ответа. — В каналах был, — сказал наконец Лоцен, отчего в глазах сестры показалось недоумение. — На меня напали. Убить хотели, видимо. Вот, — он приподнял одежду, показывая рану, а затем сел на край кровати. — И я… не помню. Все воспоминания — в порошок. Ничего не осталось. Некоторое время Шорин молчала. Всё её лицо было одним плохо работающим механизмом — такая новая информация с трудом давалась ей. То ли действительно осознать пыталась, то ли не верила. — Когда ты очнулся? — Дня три назад. Четыре, получается, если сегодняшний считать. Шорин понимающе кивнула. Она села рядом и накрыла его руку своей. Мягко сжала. Взгляд отстранённый, но в то же время тусклым пламенем дрожала в нём та теплота, которую можно было бы назвать заботой. — Тяжело, наверное, пришлось. Как ты?.. — Даже не знаю. Я не чувствую, что… что я есть, понимаешь? — коснулся ладонью солнечного сплетения. — У меня в голове ничего нет. Пусто. Вся жизнь… просто исчезла. Я не знаю, как я себя вёл. У меня нет личности и характера, потому что нет воспоминаний. А эти «воспоминания», которые у меня есть… Я же просто собрал отовсюду информацию. Как мусор. Поднял, что упало, и даже не знаю, правда ли это. Я беззащитен. Мне всё, что угодно, можно сказать, и я поверю. — Надо попытаться вспомнить, Лоцен. Я могу тебе рассказать истории. Вдруг сработает. — А смысл? Ты можешь мне соврать. И я всё равно не почувствую того, что должен. Я же не прожил этого. — Нет, ты прожил… — Этого не осталось. Если бы осталось, то я бы, наверное, почувствовал что-нибудь, когда увидел тебя. Но вот я гляжу на тебя. Рассматриваю, пытаюсь хоть что-нибудь достать из памяти. Но ничего не получается. Я тебя не знаю. Я вижу тебя впервые. Ты никто для меня. Шорин поджала губы. Видел, как она потупила взгляд. Прятала слёзы. — Грубо, — бледной тенью раздался её голос. — А мне-то что? Я же тебя не помню. Твои чувства ничего не значат для меня. Тебя в моём сердце просто не… Резко встала, так что Лоцен даже замолчал. — Знаешь, ты, кажется, ещё и сердце потерял. Она развернулась. Хотела уйти. Эта резкая перемена уколола Лоцена. Ситуация показалась ему неправильной. Он почувствовал это. — Прости меня. Я не прав. Взглянула на него через плечо. Пальчики мяли мягкую ткань платья, но лишь слегка, чтобы не было заметно. Но Лоцен заметил, и от этого ему ещё больше стало не по себе. — Останешься? — прошептал он. — Угу. Невесомой походкой прошлась по комнате. В этом платье она была похожа на мотылька. К какому костру ей было уготовано лететь — загадка, но Лоцен был уверен, что она достойна самого большого и яркого. Лишь бы не сгорела в нём. Шорин остановилась у книжного шкафа, погладила маленького кота из гвоздей, и улыбка на короткий миг тронула её губы. Хотелось разбавить напряжённую обстановку, снять с себя груз вины хоть немного, и тогда Лоцен сказал: — Я сначала думал, этот дом заброшен. — Нет, — улыбнулась смиренно Шорин, проведя рукой по полке, — в нём просто нет любви. Пальцы её были серыми от пыли. Она с такой обыденностью говорила об этом, смотрела на эту грязь, на трещины, на паутину, что Лоцену даже стало жутко. Недружелюбная обстановка поглотила её. Они слились воедино. — Тебе идёт платье, — единственное, что пришло Лоцену на ум. — Нет, не идёт, — спокойно отозвалась Шорин. — Зачем надела тогда? — Примеряла к балу. Надо привыкнуть. Пожал плечами, усаживаясь поудобнее на кровати. — Это мои последние свободные дни. Последние дни, когда я могу дышать полной грудью. И даже их, эти несчастные пару дней, отец смог испортить этим дурацким платьем, — она тихо засмеялась. — Как-то всё невовремя… Как будто жизнь заканчивается. — Что ты имеешь в виду? — Да так… Лоцен опустил взгляд, всё думая и не решаясь смотреть на сестру. И стыдно, и страшно. Отчасти грустно. Чувствовал, как сердце щемит. Чувствовал её боль. — Я тебя обидел? — Да. Но ничего, мне просто нужно время, чтобы со всем свыкнуться. Всё невовремя как-то. — Я помню тебя, — голос тихий, больше похожий на шуршание. — Вернее… Не знаю даже, как сказать. Моё тело помнит тебя и то, как я к тебе относился. Сердце колет, когда тебе больно. Улыбнулась. Не так, как прежде, не отрешённо, не смиренно, а искренне, от всей души, с горечью и сладостной надеждой. — Лоцен, — он поднял голову, внимательно посмотрев на Шорин, — может, мы нечасто говорили это друг другу. Может, с отцом эти слова обесценились, а после маминой смерти потерялся смысл их говорить. Пускай ты забыл меня, но… Замолчала. Несколько тягучих, долгих секунд смотрела куда-то в пол, будто искала нужные слова. Затем подняла голову и сказала: — Я люблю тебя, Лоцен. Ты моя семья. Прости, что мы никогда не говорили этого друг другу. Сердце пропустило удар. Не знал, что сказать. По всему телу пробежали мурашки, как будто волной окатило. Тепло растекалось медленно от сердца и дальше, к рукам и ногам, особенно скапливаясь на кончиках пальцев. Встал, рукой оттолкнувшись от кровати. Глаза щипало и слегка жгло. Подошёл быстро, не задумываясь, и обнял. Крепко, желая поселить Шорин в своём сердце. — И я тебя люблю, — слова вылетели легко, с таким рвением, будто это были освобождённые из клетки птицы. Несколько слёз, одна за другой, скатились по его щекам. Вот оно, воспоминание. Часть его жизни всего в нескольких словах. Не всплыло в сознании ни одного события, ни одного момента, но это казалось неважным. Вернулось чувство, частичка себя.5 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина
Как боги выбирают своих наместников на грешной земле? Как присматриваются к своему будущему орудию, как отдают им приказы, как понимают, что всё будет исполнено? Всё можно объяснить несколькими словами: они боги. Но разве в их власти воля человека? А что есть воля? Как понять, что кто-то этой волей обладает, а кто-то нет? Есть я, есть гвардейцы, стерегущие меня у ворот Церкви. Можно ли утверждать, что я обладаю волей, поскольку добровольно загнал себя в ловушку, а они нет, потому что исполняют приказ? Или волей не обладаю я, потому что в ловушке и не могу следовать этой воле, идти куда вздумается? А они ею обладают, потому что в праве нарушить приказ и потому что они на свободе? Или они в любом случае в неволе? Одно я знаю точно: они боятся меня, я им непонятен. Неизвестно, откуда взялся. Про меня никто ничего не знает. Появился из ниоткуда, свалился на их головы. Но при этом боятся, что исчезну в никуда. Что будет с их лицами, когда поймут, что я и откуда? И когда узнают, что я сделал. Убийство как будто не стоит слёз в мире, где нет ничего человеческого ни в одном человеке. Но я похитил чужую жизнь. Пусть на короткий срок, пусть на мгновение, но я украл лицо, и тело, и комнату, и вещи, и даже женщину. Я украл его личность. Это ли не настоящее преступление? Ощущаю себя грязным. Моя душа осквернена этим грехом. Валафар посмотрел вверх, чернила оставляли пятна на бумаге и стекали вниз, пачкая одежду. Практически слышал, как в куполе эхом отскакивал звук бившегося сердца. Как легко понять, что ты живой… Лунный свет пеленой просачивался сквозь витраж, окрашиваясь в тёмно-зелёный цвет. Из этого густого леса на Валафара смотрела маленькая жёлтая фигура, прожигая взглядом. Знал, что это лишь образ, очертания, без глаз и подробных черт. Но от её взора невозможно было скрыться. Какой бог захотел явиться в таком обличии? Хрупкий человечек, маленький, такой слабый… Ни один из трёх. Кворон утверждал, что это новое божество. Совершенное. Возвышающееся над остальными богами. Оно не будет править ими, его задача — быть единственным. Появление божества всегда несло беды. Когда Хезза взошла на трон в Божественном царстве, её свергли и отправили во Тьму со всеми эльфами. Когда её сын Долион решился повести свой народ из Тьмы и вернуть свои земли, когда эльфы нарекли его богом, большинство перебили, а остальных обрекли на короткую, мучительную жизнь и изгнали. Тогда эльфы впервые лицом к лицу столкнулись с жестокостью людей, в чьи земли их изгнали и для которых стали незваными гостями. Чтобы стать богиней, Элитель, старшая дочь Долиона, убила собственного брата. За это она вынуждена вечно нести чужие грехи: убийцы, предатели, воры и другие преступники поклоняются ей. Оправдывают свои поступки высшим благом, чтобы Элитель взяла на себя тяжесть их грехов. Мой случай другой. Кворон сказал, что это благо, и я поверил. Захотел поверить. Но теперь отчётливо вижу, что нет никакого блага. Есть я и мой грех. Война между эльфами и людьми закончилась, появились даже так называемые Объединённые города. Но после смерти Гарданбиэль стал богом. Бестелесный, он явил миру свой «дар». В одну секунду в этих Объединённых городах люди и эльфы стали слипаться друг с другом. Крик стоял такой, что даже на самом отдалённом острове было слышно. Один человек и один эльф, несчастные, которым не повезло быть рядом, сливались в единое нечто. На их головах вырастали бычьи рога, а души оставались навеки вместе. Гарданбиэль подарил миру новую расу, — дрогов, — и сам не ведал, какую боль принёс Объединённым городам. Незнающие называют эту трагедию Дивной ночью. Дивной, потому что мир между людьми и эльфами зародил новую расу. Что случилось в Объединённых городах на самом деле знают только боги, я и Кворон. Остальные давно умерли. «Всепрощающая» Лилитуль… Валафар усмехнулся, помотал головой и продолжил писать. …потеряв брата, обезумела от горя. Её вой был настолько громким, что горы, подобно волнам, расходились в стороны. Множество поселений дрогов было сметено. Их раздавило в собственных домах. Им просто не повезло находиться там. Снова. В горах Вельи до сих пор находят огромные города с тысячами трупов, стёртых в порошок. Вот, что видел Кворон. Это он рассказал мне. И показал. Поэтому я точно знаю: за очередное богоявление всем остальным придётся дорого заплатить. И ради этого нелепого пятна погибнет столько людей… Я заперт в Церкви уже несколько дней. Было достаточно времени подумать. Всецело понимаю Кворона: одно убийство, чтобы изменить судьбу и предотвратить богоявление, – это малая жертва за миллионы жизней. Это даже благородно. Но я не принимаю его слов. Всё это не имело никакого значения. Лоцен жив, незавидная судьба осталась. Мы не знаем, когда явится новое божество. Кворон и так из последних сил запихнул меня сюда, чтобы убить Лоцена Мора. А искать среди бесконечного течения времени нужный год… я не уверен, что Кворон сможет. Нет, он силён, но он просто не выживет. Боюсь за него. Мы с Квороном случайно наткнулись на богоявление. Вернее, на образ божества вне времени и пространства. Исследовали прошлое и будущее, просто юношеский интерес, который обернулся трагедией. И делом нашей жизни. Были совсем молодыми, даже крови толком не видели, просто хотели развлечься. Пересекали время, когда путь преградило это существо. Оно источало ослепительный свет, его очертания я запомнил надолго. Позже Кворон сказал, что уже сталкивался с подобным во время других богоявлений. Эту разрушительную энергию он ни с чем не спутал бы. Новое божество выжгло ему глаза – не специально, нет, просто потому, что Кворон был рядом. Просто потому, что ему не повезло. Он потратил столько сил, чтобы хоть немного приблизиться к моменту появления этого божества. Практически убил себя, лишь бы остановить это. Тогда ему было даровано видение: смерть Лоцена Мора не позволит новому богу набраться сил и не даст богоявлению случиться. И снова Кворон начал убивать себя, лишь бы найти нужное время. Мне было жаль его, он уже не мог даже лежать спокойно. Лишился возможности ходить. И тогда я предложил себя в жертву. Я пожертвовал частью себя и согласился в одиночку пересекать время, чтобы хоть немного сберечь его. Лишь его дух всегда со мной. Дух моего дорогого друга. В этом воспоминании вся моя жизнь. Мой путь к возможности называть себя героем. Иметь право зваться человеком. Тихие шаги, Валафар поспешно закрыл дневник и обернулся. В ночной тьме шорох светлых одежд. Вгляделся, но так и не понял, кто из послушниц посетил его. Она поставила поднос на молельный стол у огромного окна, но даже оно не разрешило свету коснуться её лица. Женщина обернулась. — Вам еду просили передать. Валафар поднял брови и молча уставился на поднос. Анна. Её голос силой возвращал из омута воспоминаний и постоянного цикла размышлений. Она смотрела на Валафара с таким презрением, что даже сквозь темноту можно было его почувствовать. — Как это… странно, — вдруг произнесла она. — Вы как обычный человек. Как все остальные. — Я не очень понимаю… — Едите, пьёте, спите. Как все остальные. — Не должен? — Вы же убийца. В Вас не должно быть ничего человеческого, как и в любом другом жестоком человеке. Ничего, что могло бы напомнить о человеческой сущности, — спокойный голос давил сильнее, чем если бы он был наполнен злостью. — От этого жутко. Вы как будто мимикрируете под человека. Сливаетесь с толпой. Сними с Вас шкуру, и там будет чудовище. На мгновение воцарилось молчание. — Вы же сестра. Должны следовать заветам богов, — тихо проговорил Валафар. — И я говорил, что это было убийство во благо. Не ответила. Отвернулась. Пальчики бесшумно скользили по краю подноса в поисках слов. — Я никогда не думала, что столкнусь с таким. Все эти законы были где-то там, далеко. Просто на бумаге. Я и подумать не могла, что кто-то убьёт моего брата и будет прикрываться божьими заветами! — зашипела Анна. — Даже если бы убили кого-то другого, я бы… я бы пережила это не так. Я бы последовала заветам. Я бы простила этого человека. Но Вы убили его и украли его тело. Украли жизнь, душу, в конце концов! — Душу я не крал, — Валафар встал в полный рост, готовый защищать свои поступки. — Украл его лицо, не спорю. Это правда. Но его душа и память остались при нём. — А какой в этом толк? Он умер. Боги, я даже не могу рассказать о том, что Вы сделали! Если бы могла, сразу бы отправила письмо в особое подразделение! Что это за колдовство было? Как Вам удалось… быть таким похожим, — прикрыла рот рукой и отвернулась к окну, плечи её тихонько подрагивали. В возникшее стыдливое молчание врывались только звуки за вратами храма: как гвардейцы натачивают мечи, как они еле слышно переговариваются между собой, как в ночной тишине вдали ухает филин. — Где он теперь? В какую яму Вы его сбросили? Хотя бы закопали по-человечески? — Я бросил его в каналы. — Ничего человеческого, — слова соскользнули с губ и упали на пол, разбившись вдребезги. Шаг, нерешительный и бесшумный. Валафар поджал губы. Хотелось рассказать Анне всё без утайки: кто он, откуда, зачем убил и как. Всё, что знал. Не был уверен, что она поймёт, но хотел утешить её и оправдаться. Хотел не быть чудовищем в её глазах. Подошёл ближе, лишь плащ выдавал его движения. — Не подходи! Анна схватила подсвечник и занесла его над головой. Такую же пылающую ярость Валафар видел в глазах Лоцена, когда тот пытался защититься. Остановился и выставил руки вперёд, будто это могло его спасти. — Я не желаю Вам зла, сестра Анна. — Для тебя я леди Мор! Никогда, — слышишь меня? — никогда, не зови меня сестрой, убийца! Сделал шаг назад, и хватка женщины чуть ослабла. Чувствовал, что она до жути напугана, но ни взгляд, ни один мускул не показал этого. Никакого дрожания, только решительная моровская буря. По спине Валафара пробежали мурашки. — Zi der ilyaz. Ih hale, — затараторил он. — Vo ih ir morgre. Mere varlem ih. Elithel varlem ih! — Замолчи! Замолчи, замолчи, замолчи, не смей произносить её имени, не смей говорить на этом языке! Ты не имеешь такого права! — Хорошо-хорошо, как скажете. Я раскаиваюсь, хорошо? Я прошу прощения у Вас, у Вашего брата, у всей Вашей семьи. — Я не верю тебе! Громче! — Я прошу прощения, — скованный голос лишь немного повысился. — Громче, чтобы вся Гвардия и весь город слышали! — снова схватилась за подсвечник крепче прежнего и чуть тряхнула им. Не думая, сразу опустился на колени. — Я прошу прощения! — заорал он. — Я раскаиваюсь, что убил его и жил его жизнью! — Ты украл его лицо и его душу! — Не крал я его душу! Я же сказал: его душа при нём, иначе этот сукин сын не встал бы! Смотрел на Анну, та вмиг переменилась в лице. Слова, вот-вот готовые выпорхнуть, застряли в горле. Взгляд рухнул. — Что?.. — Он ожил, — повторил Валафар, поднимаясь и уже представляя, что творится в голове у Анны. Рука с подсвечником опустилась, женщина пошатнулась, но удержала равновесие, опёршись поясницей на стол. Валафар сделал пару шагов, хотел поддержать Анну, не позволить ей упасть, но она резко встала, поднимая вверх подсвечник: — Стой, где стоишь, — снова наградила его жутким, беспощадно жестоким взглядом. Не поворачиваясь к Валафару спиной, прошла дальше, к храмовым вратам. Всем телом толкнула их, те заскрипели и приоткрылись. Свет от костра раскрасил часть фигуры Анны. Наконец показалось лицо, но Валафар подумал, что лучше бы не видел его. Слишком стыдно и страшно. — Благословят вас боги, — её высокий голос отскакивал от стен, эхом передаваясь по всей Церкви. — И Вас, сестра, — отозвались еле слышные голоса гвардейцев. — Что сделал этот человек? За что его преследуют? Молчание. Валафар подумал, что королевские псы переглянулись. — На человека напал первого числа. Свидетелей много, среди белого дня подошёл и начал бить. — Убил? Вновь молчание на короткий миг. — Да нет, живой. Парой синяков отделался. Анна покосилась на Валафара, её глаза неприятно блестели. — А на кого напал, не подскажете? — Хм, ты помнишь? — переговаривались гвардейцы. — На лорда Мора, вроде как. — На Лоцена? — Да. — Спасибо, вы очень помогли. Приходите помолиться, — мило улыбнулась и закрыла врата. Улыбка тут же исчезла, когда Анна повернулась к Валафару. — Рассказывай, — не просьба, а приказ. — Сказал, что знаю. — Врёшь, убийца, — подошла ближе, почти вплотную. — Ты вроде как меня боялась, сестра, — ехидно улыбнулся и уставился на Анну. — Это ты меня боялся. Рассказывай, а то позову сестру Элизу и гвардейцев. — Мне дали убежище в Церкви. Ты не имеешь права отдавать меня гвардейцам. Улыбнулась, хмуря брови. — Я перед тобой не последовала божьим заветам, чего стоит отдать убийцу Гвардии? Сглотнул. Отвернулся, больше не в силах смотреть Анне в глаза. Сделал несколько шагов назад, туда, где ещё недавно спокойно записывал свои воспоминания. Поднял дневник, отряхнул. Пальцы нервно мяли края кожаного переплёта. Перекатился желвак, Валафар повернулся и протянул рукопись Анне. — Вот. Я там всё записывал. Сегодня, в день убийства, до этого… Каждый день. Всё узнаешь. Только задай себе вопрос: ты правда хочешь это знать? Женщина приблизилась и неуверенно взяла дневник, мельком взглянула на Валафара, затем развернулась и отошла к пьедесталу, возле которого лежали лавровые венки. Она села на ступеньки, плечом прислонившись к пьедесталу. Открыла дневник. — Ещё раз подумай, надо ли оно тебе, — бросил Валафар, скрещивая руки на груди. Анна заправила за ухо выпавшую прядь светлых волос и принялась читать. К вечному бегству Эрдис уже давно привыкла. Вот уже полгода Ищейка преследовал её, практически не давая отдохнуть. Дышал в спину, практически стал её тенью. И в этот день он снова здесь, снова не даёт насладиться спокойствием. Как вечный друг и вечно влюблённый юноша, не упускавший момента встретиться со своей звездой. Почти все вещи Эрдис оставила в маленьком домике, где временно поселились Алексей и Владимир. Необходимо было отвести гвардейцев подальше, чтобы вороши не попались Грейзу под горячую руку. В маленькой набедренной сумочке только одна бутыль с отваром и опилки. И ничего больше. Новый закон отразился и на ведьме. Она больше не имела возможности строить препятствия из соли и пришлось учиться воздвигать стены и шипы из других материалов: опилок, стекла и песка. Последние два давались ей с трудом, но она упорно продолжала, как и в любом другом начинании. Как всегда стремилась превзойти природу. Отпила немного из бутыли с отваром и бросила на дорогу горстку опилок. Руки ведьмы засветились голубым пламенем, и она подняла их, вслед выросли по улице шипы. Слабые, готовые разрушиться от одного касания, но гвардейцы этого не знали. Обернулась: часть псов Грейза осматривала отрезанный путь, почёсывая затылки, другая же ринулась в обход. Ступни в ссадинах, подол платья грязный, запыхавшаяся и вспотевшая, она будто вылезла из помойной ямы. Но всё ещё была самой изящной и красивой женщиной на свете. Выбежала за город, первой мыслью было спрятаться в каком-нибудь овраге или высокой траве. Затаиться, прикинуться степным зверьком. «Надо будет научиться превращаться в мышку», — мелькнуло в голове, и Эрдис сразу улыбнулась. Однако решила бежать дальше, на запад, к лесу, там был шанс спрятаться или улететь. Оставалось лишь спуститься по склону и всё, погоня будет окончена. — Беги-беги! Голос, пробирающий до самых костей. Жуткий, предательски дружелюбный, с небольшой хрипотцой. От страха ноги понесли быстрее прежнего. В тишине раздался арбалетный выстрел. Что-то тяжёлое накрыло Эрдис, и она полетела кубарем вниз со склона. Зажмурилась, чтобы сухая трава не попала в глаза. Пыталась зацепиться за что-нибудь, но ничего не попадалось под руку. Хруст, резкая боль между плечом и шеей. «Лишь бы не сломала». Скатилась в самый низ. Сверху, с ночного небосклона, на неё смотрели миллионы блестящих глаз, и она смотрела на них. Не могла встать. Не то сеть мешала, не то сломала что-то, и боль не позволяла подняться. В горле комом застрял страх, но вместе с ним, будто смягчая всё и сглаживая углы, было и смирение. Разум признал поражение и спокойно ждал смерти, но сердце горело огнём. Не желало сдаваться так просто, целая жизнь ещё впереди. Наверху, у края склона, появился Грейз. Он победоносно поглядел на Эрдис, закидывая на плечо арбалет. Подошёл гвардеец в мундире особого подразделения и подал капитану стрелу. Тот медленно зарядил и прицелился. Вся жизнь Эрдис в его руках. Умереть здесь, так позорно, так унизительно. В сетях, как дикая зверушка, грязная и босая, не имеющая возможности даже бежать дальше, не то что сражаться. Почувствовала, что он медлит. Есть шанс выжить. — Подожди, не надо! Ищейка молча уставился на ведьму, ожидая, что она скажет дальше. — Не стреляй. — Не стреляю, — тихо пробормотал Грейз. Придумать хоть что-нибудь, выиграть время. — Спустись ко мне. А я тебе сказочку расскажу. Недовольно выдохнул и положил палец на курок. — Боги, какой ты нудный! Спустись, у меня к тебе предложение! — Какое? — А ты ко мне подойди сначала. Помоги встать, я, кажется, сломала себе что-то. — Кто из нас ещё нудный, — проворчал он, жестом отдал приказ гвардейцам оставаться на месте и, крепко сжимая арбалет, боком начал неспешно спускаться, второй рукой опираясь о землю. — Я, может, не хочу к тебе спускаться. Эрдис чуть подождала, пока Грейз будет на достаточном расстоянии, — близко к ней и далеко от гвардейцев, — чтобы только он услышал её слова: — Не ворчи, а я тебя в носик поцелую, — ехидная улыбка показалась на её губах. Грейз тихо усмехнулся и одарил ведьму хитрым взглядом, наставляя на неё арбалет. Но его палец не был готов к выстрелу. — Ловлю на слове. Чего хотела? — Ты меня освободи сначала. Пожалуйста-препожалуйста, — быстро заморгала, строя глазки. Опешил, но на губах — кривая, неловкая улыбка. Положил на землю арбалет, вытащил кинжал из ножен и присел на корточки. — Я думал, ты меня на дух не переносишь. А сейчас… — вздохнул, взгляд опущен. — Сбежишь же опять. Пырнёшь меня и ищи-свищи потом. — Ну да. Разрезал сети, аккуратно распутал, где спуталось, освобождая Эрдис. Вытащил из чёрных шёлковых волос траву и пушистые колосья ковыля. — Вот и я о чём. Вообще тебя не понимаю. — Не-а, не понимаешь, — поддакнула ведьма. Капитан снял плащ и расстелил на земле, но тут же Эрдис сорвала с Грейза тёмно-серую шляпу и надела себе на голову. — Мне идёт? — спросила она, кокетливо улыбаясь. — Безумно. Давай, садись, — помог ей подняться, усаживая на плащ, и осторожно отряхнул спину. — Болит где? — Везде. — Где сильнее? — Эрдис потянулась было, чтобы показать, но Грейз строго приказал: — Руки на место. И отдай мне моё, пожалуйста. Надел шляпу обратно, возвращая свой обычный вид. — Выше лопатки, ближе к шее. Тёплые руки исследовали её плечи, пальцы прощупывали мышцы. Хотелось, чтобы он ни на секунду не останавливался: так приятно это было после падения, беготни и ночного мороза. — Вот здесь? — Ага!.. — зажмурилась от боли. — Осторожней! — Не ной. Просто потянула, ничего страшного. За ночь пройдёт. — Врун. — Работа такая — обнадёживать. — А я-то думаю: что ж так бегать быстрее начинаю, когда ты за мной гонишься? А теперь поняла — ты в меня надежду вселяешь, вот она и окрыляет. — Не ёрничай. Что там с твоим предложением? С лица Эрдис сползла ухмылка, и она совершенно серьёзно посмотрела на капитана. Смотрела исподлобья, без злости или раздражения, но с заигрывающей таинственностью. Будто завлекала. — Тебе же не хочется меня убивать? Грейз задумался. Попала в самое яблочко. Все его мысли после их первой встречи в Долоревенте как на ладони. Знала его наизусть, и теперь окончательно в этом убедилась. — Ну? — неохотно протянул он. — Я тут на днях подумала о твоих словах. Про ведьм. Ты мне ещё это в Долоревенте сказал. Думаю, ты был частично прав: от ведьм много проблем. — М-м… — по его изменившемуся лицу стало понятно, что неприятные воспоминания кольнули его сердце. — А ты не могла подумать об этом тогда? Перед тем, как жечь моё лицо? — Это за другие заслуги, если ты забыл, — нахмурилась, одарила его таким взглядом, будто снова готова была приложить горящую ладонь к его лицу. — Так что я готова тебе помочь. — Спасибо, я не просил. — Я вот что узнала, — совершенно не слушая Ищейку, сказала Эрдис. — Ты ведь в курсе, что здесь в каналах чудовище завелось? В курсе конечно, ты всегда обо всём в курсе. Так вот, я могу помочь разобраться с ним. — Брюхо ему вспорешь? — усмехнулся он. — Очень смешно. Это не… кхм, природное создание. Его прокляли или заколдовали, что-то в этом духе, пока точно не знаю. Но я абсолютно уверена, что тут не обошлось без ведьмы. — Так, ты это сделаешь. А взамен что? Эрдис взяла его за руку и заглянула в серебряные глаза. Нежное прикосновение будто гипнотизировало его. — Ты меня отпустишь. Я убегу подальше, а потом… Что ж, ты волен снова начать погоню. Тебе же нравится за мной бегать. Только подумай: будешь гоняться за мной, сколько душе угодно. Голос Эрдис стал ниже и ласковее, на каждой паузе она оставляла губы чуть приоткрытыми, и Грейз попался в эту ловушку: смотрел на них неотрывно. — Угу, пока ты опять чего-нибудь не вытворишь, — неохотно одёрнул руку, так что Эрдис сразу поняла: не хотел, чтобы другие гвардейцы что-то не то подумали. — Так ты согласен? — Согласен. Пойдём обратно, надо тебя хоть помыть. Где ты остановилась? Ведьма насупилась и недовольно усмехнулась, скрещивая руки на груди. — Ага, так я и сказала. — У нас с тобой перемирие временное, договорились? Я никак не буду потом использовать то, что ты мне во время перемирия говоришь, обещаю. И с твоими… подельниками ничего не случится. Я тебе врал когда-нибудь? — Да, сегодня, буквально минут десять назад, когда сказал, что всё заживёт завтра. — Справедливо. Хорошо, тогда… сниму нам комнату, подойдёт? Тебе надо отмыться, одежду поменять… обувь надеть желательно. Я тебе массаж сделаю. Грейз встал, с осторожностью помог ведьме подняться и накинул на её плечи плащ. Эрдис прихрамывала, и каждый самостоятельный шаг давался ей с трудом. — О-хо-хо, не отказалась бы от массажа! — Не надо, ты знаешь, что я о твоём переломе хитрости. — Хочу напомнить, что это случилось из-за тебя. — Да? А я хочу напомнить, что это случилось в том числе из-за тебя. Я не городской сумасшедший, который просто так за кем-то по всей стране гоняется. — Правда? Извини, не поняла сразу. Фыркнул и отвернулся, будто обидевшись. Эрдис поджала губы и украдкой посмотрела на его профиль. Капитан красивый, но староват. Сложен хорошо, но слишком худой. И нос у него был кривой, как бы сломанный. — Может, скинешь меня? — послышался в возникшей тишине её голос. — Нет, спасибо, люблю, когда над ухом постоянно кто-то ядом плюётся. Эрдис замолчала. Было неловко и даже стыдно от того, что она так неприветлива с ним. Но затем ярким всполохом пронеслась мысль: «Он охотник, я добыча. Он хочет меня убить. Когда-нибудь убьёт. Почему я должна быть с ним милой?» И тем не менее, Грейз спокойно помогал ей идти, будто между ними нет и никогда не было никакой вражды. — Можно вопрос? — Задавай, — он протянул ей руку, помогая взобраться по склону. — Как ты нашёл меня? Слишком быстро, обычно больше времени уходит. — С гвардейцами поговорил. — Они должны были сказать, что я улетела. — Так и было. Капитан чуть подождал, когда Эрдис долезет до него, а затем подсадил её. Гвардейцы, на лицах которых даже капли удивления не было видно, помогли взобраться ей и Ищейке. — Ух, благодарю. А как понял, что я всё ещё в городе? — После тебя обычно беспорядок начинается. Трупы встают, — он прищурился и улыбнулся, так что Эрдис невольно закатила глаза, а после жестом отдал гвардейцам приказ возвращаться во Врану, — люди уезжают, хотя до этого жили спокойно и переезжать не собирались, и прочее. Наследишь и дальше бежишь. В этот раз такого не было. — А если было? — усмехнулась она. — Врёшь, Ищейка. Тебе донесли, я уверена. Только непонятно, почему ты его покрываешь. Можно подумать, я что-то сделаю: ты же всегда теперь за мной хвостом ходить будешь. Ещё усерднее, чем обычно. Уголок губ Грейза поднялся. Капитан чуть придерживал ведьму за плечо, ведя к городу. — Да, буду. Я же теперь тебя содержу, имею право, — Эрдис скривила недовольную мину, и Грейз тут же исправился: — По крайней мере, на время перемирия. Хочешь чего? — Раз уж об этом зашёл разговор… я бы поесть не отказалась. — Ты не поевши от меня убегать собиралась? — засмеялся он. — А ничего, что меня застали врасплох? Ничего, что я с тобой два часа бегала без остановки? Я, может, поела вечером, а ты мне весь ужин испортил своей беготнёй. — Это тебе на пользу: посмотри, в какой ты хорошей форме. А ведь это благодаря моей беготне. — Ты невыносимый! — Да. Но я тебя сегодня кормлю. — Предлагаю кормить меня после каждой нашей погони, а то я так едой не напасусь. Ищейка улыбнулся, но ничего на это не ответил. Он продолжал чуть поддерживать Эрдис, чтобы ей было легче идти, а она шутила и рассказывала истории. За ними шлейфом шли несколько гвардейцев особого подразделения, луна освещала путь и даже непокорная степь расступалась перед их шагами.7 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина
Холодный день. Ещё холоднее, чем все предыдущие, но для Валафара благодатный. Морвиан нового времени был теплее, чем во времена Диавендии. Тогда, при жестокой безумной королеве, в начале тысячелетия, жил Валафар Рамиэль, разбойник из банды принца Рондера. Воины Диавендии искали их по всему материку, но даже подумать не могли, что Врана, маленькая деревня на восточной границе Доррисэля, служит им убежищем, а её жители покрывают бандитов. Судьба улыбалась разбойникам: вскоре в столицу должен был прибыть принц Толдриф, а затем и его будущая невеста Элисена, и тогда принцы объединятся против безумной матери и каждый в Доррисэле заживёт счастливо. Так думал Валафар, сидя на полу и снова и снова рассматривая фреску. Шея немного ныла от того, что он уже третий час сидел с запрокинутой головой. Но все его мысли — там, в своём времени, в мыслях о будущем. — Мы дали тебе убежище, но это не даёт тебе права бездельничать, — горделивый голос Элизы заставлял вздрагивать каждый раз. — И смени одежду, от тебя за километр веет смертью, чужак. Валафар обернулся. Вся она была похожа на каменную статую: такая же холодная, недвижимая, но бесконечно величественная. В чёрных одеждах, будто вечно скорбящая, с длинным экзотическим пером в волосах. Не человек, но нечто, превосходящее его. Она открыла глаза, их неестественно бледный цвет убедил Валафара: не человек. Элиза не делала ничего: стояла посреди Церкви и раздавала указания. Но все понимали — если она этого делать не будет, то всё рухнет. Валафар тяжело поднялся, рукой разминая шею. Огляделся. У окна стояла низенькая девушка, одна из сестёр Церкви. Она счищала с подсвечников воск, а затем натирала их до такой степени, что те начинали блестеть. Медленно приблизился к ней. — Здравствуйте, сестра. Я помогу? Девушка подпрыгнула, мельком глянула на Валафара и, быстро забрав все принадлежности, убежала. — Странная такая… — Не странная, — послышался высокий голос. — Ты всех пугаешь. — Всё прочитала? — даже не взглянул на женщину, то ли от стыда, то ли из гордости. — Да. После их последнего разговора Анна и слова не сказала Валафару. Это ужасно обижало его: он был так открыт, он поведал ей тайну, он раскаялся и унизился. А она даже не удостоила его взглядом. Но теперь хоть немного оттаяла, это вселяло надежду. — Нахлебник, — бросила она, отдавая дневник его владельцу вместе с корзиной мокрого белья, — помоги повесить. — Там гвардейцы. — И что? Как по мне, так пусть лучше они тебя схватят. — Я не пойду. — Помоги повесить бельё, лентяй, — делала выразительную паузу после каждого слова, глаза злые, прищуренные, но взгляд опущен. Валафар вздохнул и молча поплёлся за сестрой Анной. Она шла впереди с гордо поднятой головой, и казалось, что слишком сильно задирала кверху подбородок. Светлые волосы были убраны в аккуратную причёску, так что ни один локон не выбивался из неё. Хотелось рассмотреть шею, но мешал длинный, под самый подбородок, воротник. Подол светлого, чуть темнее кожи, платья волочился за Анной лисьим хвостом, а походка придавала ему большего шарма: не шла, переваливаясь с ноги на ногу, но плыла или даже летела, подобно чудесной фее. Гвардейцы повскакивали со своих мест, когда Анна и Валафар вышли на улицу. — Не надо, он не убежит. Я с ним, он под моей защитой. Приятной вам трапезы, да благословят вас боги. Так спокойны и просты были её слова, что Валафар даже на мгновение забыл, отчего под вратами Церкви его стерегут гвардейцы. По лицам их было понятно, что и они забыли: быстро успокоились и сели, вновь обсуждая что-то. На солнечной стороне висело несколько верёвок, кое-как державшихся на деревянных столбах. Вокруг стояли чахлые маленькие яблоньки, а вдоль забора, как деревянные кресты, кусты шиповника без листьев и плодов. Анна подавала одежду — Валафар вешал. Уже спустя несколько вещей пальцы начали неметь. — Не холодно, леди Мор? — спросил он тихо, будто невзначай. — Сойдёт. И… сестра Анна. Эта маленькая поправка обрадовала Валафара: исчезла между ними та холодность, какой Анна щедро награждала его. Появился шанс, что она поняла его и больше не считает чудовищем. — Тебе? — не то из вежливости, не то искренне спросила она. — Нет, в моём времени морвиан был… холоднее, так что я привык. Но бельё мокрое, руки уже мёрзнут. Анна улыбнулась краешком губ и печально уставилась на корзину. — Ты писал про Кворона, — вдруг сказала она, подавая новую вещь. — Конечно. — Покажи мне его. — Думаешь, я с ума сошёл? — громко засмеялся, прикрывая рукой рот. — Признаться честно, да. А если нет, то я хочу доказательств. — Хорошо, — Валафар согласился так быстро, что Анна с удивлением посмотрела на него. Беззлобно, впервые за долгое время. — Только не здесь. Сначала нужно дела сделать, а потом подумаю, где бы нам расположиться. Можешь другое что-нибудь спросить. — Альгалла. Что это такое вообще? — Не знаешь, кто такие альгаллы? — усмехнулся Валафар. — Знаю. Я не понимаю, что ты забыл здесь. Альгаллы видят будущее, но не могут… — она запнулась, собираясь с силами, — не могут подчинить себе время. Объясни, что такое Кворон. — Он не подчиняет время, время никому не подчиняется. Он просто… умеет в нём быть? Он видит сквозь время и может сам ходить по нему или помогать ходить другим. — Таким, как тебе. — Я больше не особенный, сестра Анна, — пальцы дрогнули, но Валафар старался сохранить тон таким же спокойным. — Я такой же, как ты. Будь ты на моём месте, Кворон бы тебя смог отправить. Альгаллы — это ведьмы или колдуны с деформированной силой. Она работает не так, как у других, не управляет стихией, разумом или ещё чем-то таким. Это как… способность прикоснуться к Судьбе. Увидеть её. Это не управление временем в чистом виде. Скорее возможность узнать Судьбу, всё её Полотно, включая прошлое и будущее. И настоящее, происходящее не с тобой. — У меня только больше вопросов появилось, — призналась Анна, усмехнувшись с горечью. Валафар пожал плечами и жестом попросил продолжить. Ему нравилось, когда она интересовалась частичками его жизни. — Альгалл много? — Нет, это редкое явление. И они не слишком-то похожи друг на друга. Кто-то видит Судьбу во сне, кому-то нужно направить силу, а кто-то даже может послать сквозь Полотно другого человека, как Кворон. Но если много использовать, это начинает убивать. Постепенно, чтобы ты привык и не смог и дня обойтись без своих сил. А потом уже поздно отвыкать. У обычных такого не происходит. — Но как тогда?.. — она замолчала, прикоснувшись к подбородку. — Вы много исследовали. Нужно было столько времён посетить, чтобы найти нужное. И это убивает. Ты писал, что пожертвовал собой, чтобы уберечь Кворона. Но как? Губы непроизвольно скривились. Ненавистный день всплыл в сознании. Вместе с ним пришло и воспоминание о давно забытой боли — такой сильной, что Валафару до сих пор снились отголоски собственного вопля. — Я отдал ему свою силу. — Твои глаза… — догадалась Анна. — Да. Мои родители — ведьма и колдун, подарившие мне огромную силу. Наверное, я в одиночку смог бы сжечь всю Пластринию и избавить мир от тирании Диавендии. Замолчал. Ногти ровными линиями проходились по подушечкам пальцев, оставляя красные пятна. Валафар поджал губы. — Но я предпочёл стать пустым сосудом. Или Судьба решила, что я просто недостоин использовать свои силы, — засмеялся он. В неловкой тишине они продолжили развешивать бельё. Спустя короткое время Анна еле слышно сказала: — Это последнее. Её голос мог бы с лёгкостью утащить за собой ветер, и слова бы никогда не достигли Валафара, но он услышал. Услышал, как она шепчет, потому что нечего сказать и оттого стыдно. — Жаль, что всё было напрасно. — Вы решили поиграть с Судьбой, — сказала Анна, хоть Валафар и не ждал её ответа. — Почему вы решили, что можете менять её? Всем известно… даже в твоё время было известно, что только боги могут менять Судьбу. — Мы думали, что с силой Кворона сможем что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь. — Не получилось. — Да, — на выдохе упали слова. Валафар перевернул корзину вверх дном и сел рядом с Анной, локтями опираясь на колени. Закрыл ладонями лицо. — Почему ты всё ещё здесь? С тупым взглядом посмотрел на Анну. — Не знаю, — ответил Валафар, вновь закрывая глаза ладонями. — Может быть, по-другому всё получится. Может, у меня ещё есть шанс изменить будущее. Анна усмехнулась. Слов не требовалось для того, чтобы показать всю тщетность рвений Валафара. — Почему вы не пытались предотвратить прошлые богоявления? Почему именно сюда, почему мой брат должен погибать для того, чтобы вы поиграли с Судьбой? — спросила с надломом в голосе, но в глазах ни слезинки. — Потому что прошлое нельзя изменить, это неподвластно даже богам. Для нас богоявления — это события прошлого. Для меня, для Кворона, для всего нашего времени. Прошлое же повлиять на будущее может, как и настоящее. А про Лоцена я уже писал в дневнике: Кворон видел, к чему приводит его смерть. — Но это несправедливо. Он не заслуживал такой смерти. — Я достаточно пожил, чтобы понять, что вообще никакой справедливости нет. Всё несправедливо, сестра Анна. С этим просто нужно смириться. Тем более, он снова жив. — В голове не укладывается. — Как и у меня. Нащупал на поясе ножны и достал кинжал. Навершие в виде бешеного кота с жёлтыми топазами с вечной неприязнью смотрело на своего похитителя. Валафар взялся за острие и протянул кинжал Анне. — Отдай Лоцену при встрече. И попроси от меня прощения. — Сам попросишь и сам отдашь. Идём, покажешь мне Кворона. Валафар встал первым и подал руку Анне, но она сделала вид, что не заметила. «Слишком гордая, — пронеслось в голове, — или действительно всем сердцем ненавидит меня. Даже из вежливости не приняла помощь». Глубокая тишина нарушилась скрипом храмовой двери и шагами. Разлилось по всему телу тепло. Удивительно, что в Церкви не было даже прохладно, в то время как на улице — мороз. Даже в то время, когда жил Валафар, Церковь не преподносила таких даров. Взял Анну за руку и повёл в исповедальню. Другие сёстры пугливо, но с интересом поглядывали на Валафара. Он не обращал внимания: за несколько дней смог привыкнуть. Сели напротив друг друга, отгороженные узорчатой решёткой. — Вроде не спит. Только не пугайся, хорошо? Анна послушно кивнула. Закрыл глаза, мысленно прося Кворона показаться и будто слыша, как он недовольно бормочет: «Показывать мою силу человеку из другого времени. Глупый. Наивный. Она предаст тебя, она тебя сдаст. Если кто-то узнает…» Почувствовал, как он появился за спиной, как позади выросла вдруг огромная сила, несравнимая ни с какой другой, доступной человеку. Исповедальня, и без того маленькая, показалась в это завораживающее мгновение крохотной коробкой. Даже воздух слегка искажался от исходившей от духа энергии. И Анна чувствовала эту энергию вместе с ним. От шока, поразившего её, она закрыла ладонью рот, сдерживая восхищённый или напуганный до смерти крик. Было до жуткого интересно, о чём она думает. Валафар всмотрелся в её глаза. Она в самом чистом на свете восхищении. Мгновение спустя дух Кворона пропал, и тогда, будто очнувшись от сна, Анна спросила: — Он и в жизни… такой? — Нет, конечно нет. Это же не он сам, это его дух, его сила. В жизни он другой. Как мы с тобой. Вот. Достал из внутреннего кармана маленькую, в половину ладони, дощечку и просунул в щель. Анна осторожно взяла, внимательно разглядывая портрет. — Он… не слишком красивый, — заключила она. — Вкусовщина. — Верно. Но глаза красивые. Как две луны. — И вправду, как две луны… — задумчиво произнёс Валафар, и улыбка на миг коснулась его лица. — Это рисовали до того, как.? — прошептала она, не решаясь вслух произнести оставшиеся слова. — Да, до того, как мы наткнулись на нового бога. Анна ещё некоторое время с нескрываемым, практически детским любопытством рассматривала работу. Кажется, её больше интересовало то, как это сделано, а не само изображение. — Стиль знакомый, — сказала она себе под нос, а затем подняла голову и внимательно посмотрела на Валафара. — Кто это писал? — Я. — Нечто похожее я видела… — На куполе, — продолжил он за неё. Вскочила, на губах — широкая улыбка, оголившая зубы. Глаза восторженно заблестели. — Вот откуда ты знал, что художник был один! И про альгаллу. Это невероятно, я никогда не думала, что встречу… тебя! Ты сотворил дело моей жизни! Я столько исследовала эту фреску, столько часов просидела за книгами, чтобы разгадать её всю. Похвала была приятна и даже непривычна, но от этого ещё более сладкой она показалась Валафару. Он смущённо опустил взгляд и был уже не в силах сдерживать улыбку от уха до уха. — Расскажи мне всё! Всё, что ты заключил в этой фреске. Я желаю знать каждую деталь, я хочу свериться, вдруг мои догадки были верны! И всё остальное… Ты видел эти события, Кворон показывал их тебе? Значит, это достоверный источник, самый на свете достоверный! Расскажи мне, прошу! — Хорошо. Анна вдруг побледнела, стихла и слегка сжалась, будто ёжик. — Взамен можешь попросить о чём-нибудь, — она выронила слова и, казалось, сама о них пожалела. — Мне ничего не надо. Я же лентяй и нахлебник, так хоть дело полезное сделаю. Скромно засмеялась, отчего на щеках появились ямочки. Милейшие на свете, их он ещё не видел на лице Анны. И видеть их — вот, что было для Валафара настоящей наградой. Касиан крепко держал Шорин за руку, ведя за город. Бледное солнце, будто поражённое морозом, освещало им путь, а его лучи украдкой выглядывали из-за тумана. Шорин поёжилась и сильнее укуталась в обитый мехом плащ. Высокие степные травы неприятно кусали ноги, оставляя на них сухие колкие семена. — Почти пришли. Закрой глаза, — улыбка красовалась на тонких губах, и Шорин не смогла не повиноваться. Чернота углубляла ощущения: по коже с щекотливым жаром полз холод, травы шёпотом подпевали ветру, запах обнимал с нежной любовью. — Осторожнее. Ещё немного, — теплом разливался его голос. Шорин ступала смело, даже не допуская недобрых мыслей: знала, что Касиан не сделает ей зла. — Вот, садись. Кхм, подожди, — шуршание, рылся в сумке, достал что-то большое, вроде покрывала или пледа, встряхнул, и постелил на траву. — Вот, теперь садись. Открывай глаза. Жёлтое море. Тысячи маленьких солнц, спрятанных за длинными косматыми хвостами ковыля. Напитанная влагой почва приветствовала новых гостей, как родная мать, а степные травы терпеливо ждали дня, когда ветры осушат их земли. В этот миг, в эти несколько дней, всё подчинялось долгожданным гостям. Шорин ничего не сказала. Не могла. Лишь молчаливо глядела в бесконечную даль, всей душой погрузившись в неё. Подул ветер, травы затанцевали, напевая тихую мелодию, и туман наконец поцеловал степь, одетую в подвенечное платье с золотыми звёздами-одуванчиками и длинным шлейфом из ковыля. — В трактире услышал, что такое иногда происходит. А сегодня обход делал утром и заметил, что вот оно. Случилось. Решил… — замялся, ладонью неловко трогая шею. — В общем, подумал, тебе понравится. И пригласил, хм, решился. — Спасибо, — слово вырвалось само, Шорин не сразу поняла, что сказала его. Касиан удивлённо вскинул брови, но потом взгляд его помягчел и губы невольно расплылись в улыбке. — Рад, что понравилось. Слушай, раз уж мы здесь… — он начал искать в сумке что-то и вытащил бутылочку и две небольшие стопки. — Хочешь малиновой настойки? Моргнула. Не поверила, что так быстро, с такой наивностью, таким простодушием он это предложил. Будто они много лет друзья, самые лучшие и неразлучные. Не выдержала и громко засмеялась, хватаясь за живот и заваливаясь на спину. — Что? — с улыбкой спросил Касиан. — Что не так? — Ничего-ничего, — уже спокойнее ответила Шорин. — Согласна, тут только пить и остаётся. — Нет, погоди-ка, я точно что-то сделал не так! — Боги, просто ничего не говори больше, ты меня смешишь! — Я? Нет, я не умею. У меня вообще плохое чувство юмора. Вот смотри, — он сорвал пучок травы и приложил к верхней губе. — На кого похож? — Хм, — наигранно задумалась, постукивая пальцем по подбородку, — на нашего пекаря? — Ха! Нет, на дурака. Секунды хватило, чтобы Шорин снова заливисто засмеялась. Её голос, чистый и искренний, арией звучал в тихом поле. — И правда, просто ужасное! Касиан налил в стопки настойку и протянул Шорин. Она выпила всё залпом и даже глазом не повела. — Ты в последнее время какая-то… не такая. — Любимый папочка решил выдать меня замуж, — говорила зло, сквозь зубы, будто плевалась ядом. — Будто я игрушка. Будто моя жизнь ничего для него не значит. Я знала, что он никогда меня не любил, но не думала, что это всё так обернётся. Для кого-то выйти замуж за лендлорда — сказка. Прекрасная история, когда девушка вырывается из места, где её не любят, туда, где эта любовь есть. Такая нужная, такая необходимая. Как воздух. Но это не моя сказка. Я в ней чужая. В стыдливом молчании опустил глаза. Мял пальцы. — Я бы хотел, чтобы наша жизнь была похожа на сказку. — Будет, — отозвалась сразу Шорин, взгляд её блуждал печально по степи. — Но с несчастливым концом. — Может, потому что у нас другая история? — он сорвал несколько одуванчиков и принялся что-то из них плести. Поглядела на Касиана, в тёмных глазах — тысячи вопросов и странное предчувствие. — То есть? — нерешительно спросила Шорин. — Да ничего, — пробормотал он и тут же продолжил, не давая времени даже подумать. — Какая история твоя? — Моя? Или та, о которой мечтаю и которой никогда не увижу? — усмехнулась Шорин. — Никогда не говори «никогда», — Касиан спокойно улыбался, добавляя к одуванчикам пару стеблей ковыля. — Есть та история, которую ты могла бы назвать своей? Какая твоя сказка, Шорин? — Это сказка о свободе. О создании нового мира. — Это может быть чья угодно история. Расскажи подробнее о своей. Задумчиво погладила кончик носа. — Я бы хотела, чтобы в моей сказке я шла собственным путём. И неважно, кто и что бы говорил. Я не хотела бы сложить свою голову на плаху во имя любви. Не хотела бы видеть рядом человека, который бы пресмыкался передо мной. Даже тому, кто не унижается, пытаясь добиться моего внимания, и просто идёт достойно своим путём. Живёт независимо, как гордый человек. Даже такому я бы не отдала своего сердца, потому что я хочу быть свободной. А любовь напоминает кандалы: в них нет свободы. Я была бы одна, но не одинока. Моя сказка о том, как я разрушаю старый мир и строю новый — единственный, в котором не было бы ничего от того, что сковывает меня сейчас. Новый мир будет доказательством моей свободы, только в нём я смогла бы дышать. И если мне придётся потерять собственную человечность ради хотя бы одного вздоха… — она жадно набрала воздуха в грудь, закрывая глаза от наслаждения. — Я отвергну её без промедления. Зубами вгрызусь даже в самый далёкий и недосягаемый шанс. Даже если боги встанут на моём пути, я не упущу его — моего единственного шанса обрести свободу. Касиан не ответил ничего. Краем глаза Шорин видела, как сильно изменилось выражение его лица: исчезла даже тень улыбки. Таким мрачным она не видела его никогда, пускай они и были знакомы всего ничего. Сквозь туманную пелену виднелись очертания пролетавших мимо птиц. Ветер ласково шептал на ушко те слова, что ни Шорин, ни Касиан никогда не произнесли бы друг другу. Догадывалась, отчего друг так печален, но не чувствовала за это вины. Больше всего на свете боялась, что он отвернётся, что его вдруг не станет в самый ужасный момент её жизни. — Ты бы пошёл за мной? — вдруг спросила она. — Если бы я… затеяла бунт, например? Подняла восстание? Или совершила ещё какое-нибудь безумство? — внимательно посмотрела на Касиана, ожидая реакции, но тот был таким же, как прежде. — Ты бы был рядом? Громкий смех нарушил умиротворённую тишину. Такой нелепый, несвоевременный. Такой болезненно безнадёжный. Такой реакции боялась Шорин. Такая реакция ранила сильнее всего. Шорин резко встала, от злости всё тело трясло: как он посмел так обойтись с ней? Но где-то далеко колола мысль: «Разве можно было ожидать другого?» Она предательски поселилась одна, в тишине сердца и подстрекала слёзы литься. Шорин быстро отвернулась, пряча мокрые глаза, и сделала всего один шаг. Желала быстрее убежать прочь. Касиан схватил её за руку. Его ладонь была мягкой, но чувствовалась каждая косточка. — Не надо, — голос его напоминал шёпот ветра. — Останься. Побудь со мной. Казалось, одного её слова бы хватило, чтобы он отпустил. Нежная просьба, которую невозможно не выполнить. Шорин молча села рядом, стараясь смотреть только вниз или в далёкую степь. Не на Касиана, который всё не отпускал руку. — Я бы пошёл за тобой. В Дэрси всё как-то… не складывалось. Здесь не лучше, конечно, но ты вдохновляешь меня. Я не видел ни одного человека, который бы так открыто бросал вызов богам, — послышался его тихий смех. — Смотрю на тебя и думаю: всё просто ужасно, вся жизнь коту под хвост. Ну и что? Надо встать и зубами схватиться за шанс, да? За все, которые преподносит нам Судьба, — так, будто каждый из них последний. Помнишь день, когда мы встретились? — Угу, — улыбка коснулась губ. — Я тогда не в настроении был. Хотелось уехать обратно, домой. Думал, что всё рушится и жизнь не складывается. Всё как-то невовремя и не к месту. А тут ты. Мальчишка, — горько усмехнулся. — С такой яростью на меня накинулась со своими вопросами, будто я враг народа. — Прости, — виновато прикрыла руками лицо. — Нет, не извиняйся! — схватил её ладошку и сжал чуть крепче, а мгновение спустя вдруг отпустил. — Меня тогда как водой окатило. Столько ярости, взявшейся из ниоткуда, а потом девшейся в один миг в никуда. Каждый день как последний: не нравится — бей, нравится — дружи. Замолчал. Ветер подул сильнее и, будто поддавшись ему, Касиан продолжил: — Я бы пошёл за тобой, потому что знаю, что на свете нет человека яростней и необузданнее, чем ты. Ты всё сжигаешь на своём пути. Головы коснулось что-то лёгкое, немного коловшее виски. Касиан коснулся плеча Шорин, сжал, приближаясь, и по всему её телу пробежали мурашки. Дыхание обожгло ухо: — Но в пламени этом хочется гореть вечно. Шорин сняла с головы венок. Солнечные одуванчики среди ковыля, подобного густому туману. Сухой чертополох неприятно колол пальцы. — Если ты действительно пойдёшь против всех, если решишь всё утопить в крови… никогда не забывай, ради чего ты это делаешь. Не теряй человечности понапрасну. Сохрани, если сможешь. Тебе ведь ещё жить в свободном новом мире с этим грузом. — Будешь рядом, чтобы я не натворила бед? — Ага. Не хочу, чтобы та жизнь, какую я увидел в тебе, потерялась в пасти чудовища. — Спасибо. Но почему тогда ты посмеялся? — Потому что вопрос был нелепый. Неважно, что тебе взбредёт в голову: я буду рядом. Даже если бы ты затеяла войну или пошла против богов. — Ты гвардеец, должен такое пресекать, — заметила Шорин. — Не самый лучший представитель, — улыбнулся он, пожимая плечами. Медленно коснулась его руки. Сильнее сжала, осторожно, чтобы не навредить. — А твоя? — спросила Шорин, хотя уже понимала, каким будет ответ. — Какая сказка у тебя? — А моя похожа на сон: такая же волшебная и несбыточная. Налил ещё настойки и залпом выпил. В глазах его блёклым пламенем танцевала печаль, а длинный палец выводил бесконечные круги по краю стопки. С последним лучом солнца гвардеец въехал на белом коне в город. Его крупная фигура казалась совершенно крошечной — так сильно он горбился. Светлые волосы спутаны, в них спряталась застывшая кровь. Пытался отмыть, но часть ещё оставалась с ним как доказательство произошедшего. Семь гвардейцев из Враны отправили в Дрогстадт, чтобы разобраться с беспорядками. Вернулся Архелл один. Держал поводья так сильно, что белели пальцы. Когда отпускал, чувствовал, как сильно трясутся руки. И вновь хватался посильнее. Не друзья. Даже товарищами он их не считал. Но в голове каждую секунду всплывали их лица. Кто бы мог подумать, что горожане поднимут на Королевскую Гвардию оружие? Кто бы мог подумать, что подкрепление действительно понадобится? Подкрепление, которое приехало слишком поздно. В горле комом застрял рвотный позыв. Отовсюду чувствовал мерзкий, металлический запах. Шесть жизней, за которые Архелл утопил Дрогстадт в крови. Ни одного имени не помнил, кроме одного. Вздрогнул. Сильнее укутался плащом, будто холод был виной тому, что тело постоянно тряслось. Марк Солодский. Совсем юный мальчишка, выходец то ли из Ворошихи, то ли откуда-то из Соше. Умный и добрый. Светлая голова. С широкой улыбкой и кривыми зубами, отчего Архелл каждый раз видел вместо него Шорин. Раздражал до глубины души. Доехал до дома, снял снаряжение с коня, наскоро напоил и накормил. Вошёл, от скрипа двери закружилась голова. Благодатная тишина не посетила Архелла даже здесь, в ушах — непрекращающийся гул. Именно Марк предложил срезать, чтобы быстрее добраться до Дрогстадта. Именно Марк разговаривал с толпой горожан, пытался с ними договориться и решить всё мирно. Именно Марка убили первым. Одним ударом снесли полголовы, так что её кусок отлетел в Архелла. Пошатнулся, поднимаясь по лестнице, но удержался за периллу. Всё скрипело и визжало вокруг. Еле волочил ноги, руками придерживал стены, будто те вот-вот готовы были обрушиться. «Благое дело, — всё вертелись слова Шорин у Архелла в голове, когда он рубил горожан, — бунт при таком законе — благое дело». И продолжали вертеться до сих пор. Так хотелось ласки, простых объятий и поцелуев. Хотелось забыть обо всём и утонуть в любви. Открыл дверь в комнату Анны. Пусто. Только лунный свет заливал её, как и прежде. Но Анны там не было. Когда подкрепление из Цитрины во главе с капитаном Лашансом прибыло в Дрогстадт, помогать уже было некому. Не осталось ни вранских гвардейцев, ни бунтовщиков. Как в бреду осматривал каждый угол старого дома: бесцеремонно врывался в чужие комнаты, открывал шкафы, заглядывал под кровати. Ни Анны, ни её вещей. Отец и Виан, потревоженные среди ночи, ходили за Археллом хвостом: отец отчитывал, а Виан беспокойно что-то спрашивала. Но все слова слипались воедино. Архелл был один на площади, заваленной трупами. Недвижимый, подобный статуе. Стоял на коленях, опираясь на длинный меч. С ног до головы залитый чужой кровью. Выскочил на улицу, ему вслед что-то прокричал отец. Помчался со всех ног в Церковь — единственное место, куда могла бы пойти Анна. Спотыкался, но ни на миг не останавливался. Капитан Лашанс подъехал, его кобылка противно ржала, а копыта — красные от крови. Каждый её шаг сопровождался противным хлюпаньем. У Церкви ярко светился костёр, вокруг него — несколько гвардейцев. Улыбались, смеялись. В тепле и безопасности. Абсолютно живые. — Почему вас не было в Дрогстадте? — бросил им Архелл, стараясь не смотреть в глаза. — Нам приказано стеречь преступника, старший гвардеец Мор. — Впятером? Они несколько секунд молчали. — Да. — Позор, — сказал Архелл. — Оставьте меч тут, Мор. В храм нельзя с оружием. Архелл фыркнул и вошёл в Церковь. Лашанс, осмотрев мельком площадь, заключил: «Вы полностью оправдываете имя своей семьи, старший гвардеец Мор». По пустому храму эхом расходились звуки шагов. Стучали гвардейские сапоги. Под куполом стояли двое, вокруг них книги и стопки с бумагами. — Почему ты не писала мне писем? — раздался спокойный голос Архелла. Не обвинял, его как будто действительно это интересовало. Будто больше ничего в Мире не имело значения. Анна обернулась, удивлённо вскидывая тонкие бровки. Заметил, как улыбка слезла с её лица в тот момент, когда они встретились взглядами. — Архелл? — мельком глянула на стоявшего рядом человека. — Ему дали здесь Убежище. — Почему ты мне не писала? — повторил он, игнорируя слова Анны. Вопрос повис в воздухе. — Мне было не до этого, — ответила, даже не стыдясь собственных слов. — Вот как. Человек рядом с Анной показался Археллу угрозой. Бледный, худой, черноволосый, с острыми, приятными чертами. С ярко-жёлтыми глазами, подобными двум солнцам. Во вкусе Анны: совершенно не похожий на Архелла. — Зачем ты пришёл? — Тебя искал. Подошёл ближе. Ноги шаркали о пол, правая рука лежала на навершии меча, пальцы дёргались. — Нашёл? — не столько её вопрос, сколько интонация или даже манера речи вогнали Архелла в ступор. — Теперь уходи. — Я без тебя не уйду. Идём, Анна, — голос тихий, замученный. — Архелл, я сестра Церкви. Мне со дня на день дадут новое имя, и я навсегда останусь здесь, с моими сёстрами. Пора к этому привыкнуть, я больше не вернусь домой. — Идём домой, пожалуйста, — протянул ей руку. Посмотрела сначала на ладонь, потом на Архелла. Глаза в глаза. — Нет. — Почему? — Я уже сказала. Уставился на Анну, будто пытаясь разглядеть настоящую причину. Все её черты были будто высечены богами. Мечтал поцеловать её нежную щёку. — Что-то ещё, я же вижу. — Нет, Архелл, — устало проговорила она. — Возвращайся домой, прошу тебя. — Почему ты меня гонишь? Я провинился в чём-то? Зачем ты меня наказываешь? — Архелл. Просто уходи, пожалуйста. — Ты, может, нуждаешься в чём-то? — голос его ломался, а взгляд нервно блуждал от Анны до стоявшего рядом с ней человека. — Ты только скажи. Я всё для тебя сделаю. Только ты мне говори, хорошо? Просто говори, что не так, идёт? Давай вернёмся домой. — Архелл. Нет, — сказала так твёрдо, что всё внутри болезненно сжалось. — Но почему?.. Я что, недостаточно хорош для тебя? — Да нет, нет же… — Что не делаю, всё не так, — уже не слушал ни одного её слова, всё сильнее повышая голос. — Скажи, что тебе не нравится? Я тебя обидел чем-то? Я что не так сделал, объясни мне? Что тебе не нравится? Может быть, у меня денег мало? Может, я недостаточно красив для тебя? Может, я глупый слишком? Чего тебе не хватает? — Да у тебя сердца нет! — рявкнула она. — У меня?.. — еле слышно произнёс он, медленно переводя взгляд на бледного человека с золотыми глазами. — А у него есть, значит? — Архелл… — её голос был больше похож на измученный, разочарованный стон. Схватил Анну за руку и потащил прочь из Церкви. Она что-то кричала, но ни одного слова Архелл разобрать не мог. Высвободилась и хотела было отойти подальше, но он подхватил её и понёс на руках, игнорируя даже удары — слишком слабыми они были. Перед глазами — залитая кровью площадь, которую так хотелось забыть. Чтобы Анна помогла забыть. — Отпусти её, — будто из ниоткуда, разрушая грёзы о поцелуях и освобождении, вырос перед Археллом человек с жёлтыми глазами. — Сейчас же. Такой маленький, такой крошечный. Худой и низкий в сравнении с Археллом. До тошноты напоминал ублюдка, убившего Марка. Медленно опустил Анну, та сразу же отошла в сторону. Крепче сжал рукоять меча. Голова трещала, но перед глазами ясным образом вырисовывалась одна картина: как у желтоглазого ублюдка отлетает кусок головы. — Что вы делали тут вдвоём? — спросил Архелл. — Валафар, не надо, не отвечай, — послышался из-за спины голос Анны. — Фреску рассматривали. — Это самое нелепое оправдание во всей моей сраной жизни, — Архелл улыбнулся, даже немного усмехнулся, но чувствовал, как от подступавших чувств поломался голос, а губы задрожали и скривились. Вытащил из ножен меч и замахнулся. Маленький, шустрый и ловкий. Чем-то напоминал Шорин. Удар за ударом и каждый — промах. Унизительно, ведь ещё пару дней назад Архелл выкосил четверть города. Перед глазами ничего, кроме кровавой пелены, стыдливо прикрывавшей заваленную трупами площадь. Воспоминания всплывали сами: сначала отлетевший кусок головы, потом — как Архелл пихает пальцы в рот ублюдку и отрывает челюсть. Схватил за шею и поднял над полом. Кто-то повис на руке и потянул вниз. Архелл без раздумий отпихнул помеху, та упала. Так просто всё не будет. Откинул тело в сторону, приблизился, схватил за волосы и начал бить лицом то о пол, то о длинную храмовую колонну. Остановился только когда та пошла трещинами, но даже после этого ярость не отпускала: бил вновь и вновь. Так долго, что собственные руки начали истекать кровью. На мгновение Архелл остановился. Лунный свет поцеловал его лицо, заставляя поднять голову. Но глаза не видели ничего, кроме огромной толпы. Рядом с ним молились гвардейцы. Мальчишки, совсем ещё молодые. Непонятно зачем отправленные разбираться с беспорядками. В руках — отрубленный кусок черепа. Взял тело за одежды и выкинул в толпу. Разбилось стекло, с оглушительным треском попадал на пол витраж, оставляя окно совершенно голым. Холодный воздух растекался под ногами, отрезвляя. Архелл проморгался и услышал визг, крик и собственное имя. Повернулся. Анна вскочила с пола, вытирая кровь, ручьём лившуюся из носа, и подбежала к Археллу. Маленькие кулачки её всё били и били. Совершенно не больно. — Пошёл вон! — вопила она. — Пошёлвонпошёлвонпошёлвонпошёлвонпошёлвон! Ты всю жизнь мне портишь, всё ломаешь, всё портишь! Я ненавижу тебя! Ты мне омерзителен! Сказала это так, будто выворачивала всё своё естество наизнанку. Вся красная и мокрая. Архелл сжал кулаки, развернулся и ушёл, слыша её громкий плач. Сердце не дрогнуло. Он открыл храмовую дверь, напоследок оглянувшись: Анна перелезала через окно. Гвардейцы с интересом заглядывали внутрь, таращились на окровавленные руки Архелла и почти незаметно переговаривались. Показалось, будто их стало меньше. Один из них, самый хмурый, вскинул голову и положил руку на навершие меча. Это был равный по званию гвардеец. — Что Вы сделали, Мор? — его агрессивная интонация ни капли не напугала Архелла. — То, на что у Вас духу не хватило. — Он попросил Убежища, его никто не смел трогать в Церкви! — Богов нет, — тихо откликнулся Архелл, — иначе ничего не случилось бы. Закутался в плащ так сильно, что тот даже натянулся, вот-вот готовый порваться. Гвардеец ещё что-то возмущённо говорил, позади слышались вопли Анны. Всё было неважно. Ноги сами прокладывали путь, но куда — даже Архелл не знал.
