Жёлтый, красный, чёрный

      8 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

             С каждым шагом ведьма всё сильнее укутывалась в шерстяной плащ, а головная боль не отпускала ни на миг. Эрдис, чувствительная к погоде, ненавидела морвиан за резкое изменение температуры, но каждый год надеялась, что пятнадцатидневная пытка пролетит хоть немного быстрее. Сильнее раздражали только боль в спине, наградой ставшая после падения, и Грейз, всюду тенью следовавший за ней.       Обернулась, показывая кривую, недовольную улыбку. Всего за три дня поняла, почему никогда не шла на перемирие с особым подразделением: Грейз большую часть времени молчал, наблюдал, наверняка отмечал важные детали и запоминал каждое движение. Была уверена, что потом он использует это против неё. Он даже не был милым собеседником, лишь молча ходил по пятам, изредка бросая едкие комментарии или интересуясь чем-то.       Грейз улыбнулся в ответ, и Эрдис показалось даже, что серебряные глаза его заискрились. Но она не поняла, было ли это счастье или что-то хищное. Отвернулась, стараясь сосредоточиться на поиске нужных трав для отваров, зелий и мазей.       Вранские лекари и травники совершенно не нравились ведьме. Они собирали ингредиенты кое-как, то ли в спешке, то ли из глупости неаккуратно. Подходя к каждому, отмечала ошибки: оборванные или испорченные листья, цветки без половины лепестков, сломанные стебли.       — Как эти черви смеют пихать мне эти обрубки? — выходя из очередной лавки, жаловалась она. — Говорю: мне одуванчики нужны. Они мне в нос тычут этими облезлыми палками! Корни где?!       Резко развернулась, взбешённый взгляд всё никак не мог остановиться на чём-то конкретном: беспокойно бегал по лицу Грейза в поисках поддержки.       — Они глупые, понимаешь? — уже тише и спокойнее, будто с разочарованием проговорила она.       Грейз поджал губы, тяжело вздохнул и кивнул. На его лице читалась бесконечная усталость, словно скопившаяся за сотни лет, хотя Эрдис всего третий день искала нужные ингредиенты и обходила всех травников Враны.       — Молчун, — фыркнула Эрдис, изящным взмахом руки откинула чёрные волосы и пошла к следующей лавке. — Вот Кларенс мне хорошо травки собирал…       — Чего-чего ты сказала? — тут же оживился Грейз, догоняя и даже немного обгоняя ведьму.       — Как легко тебя поймать, Ищейка! Стоит всего лишь сказать одно волшебное имечко моего любимейшего, умнейшего, добрейшего, благороднейшего, обаятельнейшего друга, как ты начинаешь со мной разговаривать.       — Разве я тебя игнорировал?       — Я не так сказала! Я сказала, что ты со мной не разговариваешь.       — Ага, что там с хорошей сборкой травок в итоге?       — Ничего! — улыбнулась и кокетливо заморгала.       — Ну конечно, — заметила, как он закатил глаза, но довольная ухмылка так и не сползла с его губ.       — Ах, какой ты иногда зануда! Всё о работе да о работе! А как же пожить в спокойствии? — с наигранной интонацией сказала Эрдис. — У нас перемирие — считай, что ты в отпуске! Вот ты когда отдыхал в последний раз?       Ведьма встала перед капитаном, пытаясь заглянуть ему в глаза, но тот молча, не поднимая взгляда, положил руку ей на плечо и прошёл дальше.       — Я поняла, ты вообще не знаешь, что такое отдых, — догоняя его, заявила Эрдис. — Ты — трудоголик!       — Не преувеличивай. Просто сейчас не до этого. А так, когда я со всем разберусь, с удовольствием отдохну. И желательно не в Доррисэле, чтобы соблазна поработать не было.       — Но ты никогда со всем не разберёшься! Это вечная история: сегодня одно, завтра другое. А послезавтра ещё десяток дел прибавится.       В повисшей тишине слышалось, как стучат каблуки ведьмы, как шуршит плащ Грейза, как хрустит под его сапогами песок.       — А куда бы ты поехал? В Толь?       — Нет, мне такого счастья не надо. Лучше никогда не буду отдыхать, чем поеду в Толь.       — Почему? Я бы хотела посмотреть на их города. Вот ты можешь себе представить: дома, уходящие в небо? Буквально касающиеся его! Это же чудесно. Я бы хотела понять, как они это построили.       — Да, это интересно. Но люди там паршивые. Какого толийца ни встречу — каждый такая дрянь, что в гроб залезть хочется. Особенно твой дружок.       — Теперь ты преувеличиваешь. Не каждый толиец так плох. Но мой дружок действительно… неидеален.       Грейз усмехнулся, кривя возмущённую улыбку, поднял шляпу и провёл пальцами по волосам. Так легко они возвращались на место, что Эрдис удивлялась. Хотелось их потрогать. Исключительно в научных целях.       — Так куда? — спросила с интересом она.       — Не знаю. Куда-нибудь подальше, можно в Велью или в Кэйт. Чем дальше от Доррисэля, тем лучше. И ненадолго, а то я заскучаю по родной земле.       — Но пока ты обречён за мной гоняться, — улыбнулась Эрдис. — Как будто больше не за кем.       — Почему же? Есть кандидатки. Одна здесь живёт, во Вране, — ведьма замедлилась, ошарашенная услышанным, но всё равно старалась не подавать вида. — За тобой просто интереснее. Каждый раз что-то придумываешь, сюрпризы готовишь. В этот раз отпуск мне организовала… Эрдис?       Обернулся, но на лице не проскочила даже тень удивления. Ведьма подняла взгляд, внимательно рассматривая каждую морщинку его лица. Готова была поклясться, что он сдерживает улыбку, потому что поймал её так просто: он не знал наверняка про вранскую ведьму, лишь проверял. Эрдис попалась, но не готова была сдаваться. Насмешливая ухмылка коснулась её губ.       — С чего ты взял, что здесь живёт ещё одна ведьма?       — Эрдис… — устало прошептал он, будто объяснял очевидное непонятливому ребёнку. — Она даже не пытается прятаться. Только дурак поверит, что боги даровали ей такую силу. Богам без разницы, что у нас тут происходит. Я что, похож на дурака?       — Нет.       — Вот.       Остановились у очередного прилавка. Внимательный взгляд бегал по травам и цветам, но голова всё никак не могла сосредоточиться.       — При чём здесь боги? — голос ведьмы еле заметно дрогнул.       — Не держи меня за дурака, — протянул Грейз, будто напевая песню, — мне неприятно, когда меня считают глупым. Особенно ты.       — Я не…       — Не держишь, — перебил он, вертя в руках белую розу и внимательно рассматривая её. — Но иногда бывает. Когда хочешь прикрыть свою подружку, например. Что-нибудь приглянулось, наконец?       Эрдис молча указала на золотистые одуванчики, аккуратно собранные травником вместе с корнем и розеткой листьев. Как только потянулась за кошельком, Грейз мягко коснулся её руки и выложил на прилавок два серебряных дракона.       — Здесь больше, — шепнула она.       — Знаю.       Забрала травы и продолжила путь, Грейз последовал за ней. Практически всё было готово, осталось только одно маленькое дело — церковные свечи.       — Она же тебе не подруга, почему не поправляешь? — вдруг спросил он.       — Я не знаю, о ком ты.       — Она же из Последнего Оплота, так? Не боишься за других ведьм? Через неё можно с лёгкостью выйти на остальных из ковена…       — Не знаю, о ком ты, — повторила Эрдис спокойно, пусть сердце бешено колотилось.       — Поговори с ней. Попроси хотя бы не оставлять столько следов. Пусть куда-нибудь уедет и перестанет так бездумно пользоваться магией. А то азарта нет, — улыбнулся он, в голосе его угадывалось неподдельное наслаждение. — Тут даже разгадывать нечего: столько доносов на неё пишут, ужас! А так… Без магии, в другом городе, возможно даже в другой Церкви… Так же интереснее, правда?       Шумно вдохнула. Хотелось снова дать ему пощёчину горящей ладонью, но это окончательно бы всё испортило. Не поднимала взгляда и не смотрела на Грейза, иначе натянутые нервы не выдержали бы.       Поворот, за углом кривилась узкая лестница: совсем немного оставалось до Церкви. Сверху, цепляясь за кровлю, свисали лиловые кисти нераспустившейся глицинии.       — Ты такая эмоциональная, по тебе сразу всё понятно, — мягкий голос его растекался. — Даже слов не нужно. Когда ядом плюёшься, сложнее понять, что ты там думаешь. Сарказм этот твой… Лучше говори, а не молчи, если не хочешь быть пойманной на лжи.       — Не доставлю тебе такого удовольствия, — развернулась, одаривая его гневным взглядом и ядовитой улыбкой. — Тебе ведь нравится загадочки отгадывать? Вот и не дам тебе ни одной, Ищейка.       — В самое сердце, — Грейз наигранно ахнул, положив ладонь на грудь. — Назови меня ещё раз Ищейкой, очень понравилось.       — Сейчас оставлю тебе подарочек на второй половине лица, если не прекратишь.       Остановился на одной из ступеней, схватил ведьму за запястье и притянул к себе, практически касаясь её носа своим. Чувствовала его дыхание, слишком горячее в такую холодную погоду. Хитрая улыбка и зловещая искра в серебряных глазах кружили голову и покрывали тело мурашками.       — А ты попробуй.       — Я, знаешь ли, тоже не дура. Не хочу исчезнуть, как Зулине́.       — Однажды я предложу тебе исчезнуть и ты не сможешь отказаться, — засмеялся он.       — Мечтай, Ищейка.       — Каждый день, — нежно соскользнули слова, и Грейз отпустил руку Эрдис. — Помнишь тот день, когда я первый раз пришёл к тебе домой?       — Лучше бы не помнила. И это был наверняка не первый раз: ты следил за мной.       — Следил, но дома не был до того раза. Хочу отдать должок.       Он поднял спрятанную за плащом белую розу и, обломив слишком длинный стебель, закрепил её в чёрных шёлковых волосах ведьмы. Еле ощутимое прикосновение его пальцев, перчатки шершавым поцелуем прошлись по щеке. От крупного цветка волнами растекался сладостный запах.       — Я у тебя забрал тогда такой же.       — Не такой же: тот был меньше, — уголок губ Грейза чуть дрогнул. — Но этот мне нравится больше. Что ещё ты подаришь мне? — с придыханием говорила она, желая свести капитана с ума в ответ.       Молчал, но глаза улыбались. Городской шум, сотня голосов, карканье ворон — всё заглушалось. Взяла его руку и приблизилась, рассматривая серебряные радужки, так что он попятился и упёрся спиной в каменную стену.       — Мне всегда будет мало: я хочу целый Мир, — зашептала она.       Коснулась носом его носа, прислонилась к нему всем телом. Дыханием обожгла его губы:       — Оставь мне мою драгоценную жизнь. Оставь меня в покое.       Отстранил её, тяжело выдыхая. Опустился взгляд, и сам Грейз заметно поник.       — Эрдис… Я не могу. Даже если отпущу тебя, даже если отправлю из Доррисэля подальше, всё равно не смогу.       — Почему? — фыркнула она. — Тебе что, так нравится за мной бегать?       Грейз промолчал. Поджал губы, перекатился желвак. Появившаяся после этого бледная усталая улыбка стала ответом.       — Идём, — тихо пробормотал он и продолжил спускаться по лестнице к Церкви.       Эрдис последовала за ним. В голове крутился тусклый взгляд Грейза, так что с каждым новым шагом ведьма всё больше понимала: он никогда не отпустит её.       — За что ты так со мной? — спросила Эрдис, но ответа не последовало. — Это из-за Драгбиста? Сам же знаешь, что я была ни при чём.       — Правда? — усмехнулся он, поворачиваясь к ведьме; на лице его загорелась ярким пламенем злость. — И тогда, в Долоревенте, ты тоже была ни при чём? Может, расскажешь эту сказку кому-нибудь другому? Девчонке, которая жива по твоей вине, например. Хотя жизнью это трудно назвать.       — Не понимаю, о чём ты.       Глаза его озорно заискрились и прищурились. Засмеялся, поджал губы и сказал:       — Конечно.       Одно слово вызвало волну мурашек по всему телу. Прекрасно понимала, что он не верит, но продолжала играть свою роль.       В бледном солнечном свете купался белокаменный храм. Высокие витражные окна походили на большие заплаканные глаза, а серая черепица купола отчего-то напоминала шляпу Грейза. У храмовых ворот же стояла пара гвардейцев.       — Сёстры сказали никого не впускать, — промямлил тот, что помоложе, когда ведьма и капитан приблизились.       — Представься, — неожиданно требовательно сказал Грейз.       — Лини Майот.       — Недавно в Гвардии? — мягкий тон и дружелюбная улыбка.       Грейз поправлял перчатки. Насколько Эрдис знала его, этот жест обычно возникал сам собой, когда капитан был раздражён.       — Знаешь, что означает моя форма? Как думаешь, почему в ней нет красного?       — Не знаю.       Лини присоединился совсем недавно, знал наверняка только одного капитана в лицо — Мезмера, который был главным по Гвардии во Вране. Если бы Лини знал Грейза, то не вёл бы себя так вольно. Эрдис внимательно наблюдала, даже не думая встревать.       — Слышал что-нибудь об особом подразделении? Так вот, Лини Майот, я его капитан — Альфред Грейз. Запомни хорошенько это имя. Я могу ходить, где вздумается: даже самая спрятанная, дальняя, закрытая зона для меня всегда будет открыта. Запомни меня хорошенько, Лини Майот.       С этими словами Грейз открыл двери храма и, пропуская Эрдис вперёд, вошёл.       Вокруг молельного стола у огромного витражного окна роились послушницы Церкви. Их всхлипы, беспокойные разговоры, переходящие на крик, и стук маленьких каблучков раздавались эхом по всему храму. По полу, от разбитого окна, тащился кровавый след. Среди толпы Эрдис заметила знакомое лицо, багряные пятна на щеках, лбу и руках не делали Элизу уродливее. Напротив: так она была даже притягательнее и будто в своём истинном облике. Над головами послушниц, как одинокая берёзка в поле, торчало из причёски Элизы перо скопы.       Эрдис растолкала послушниц и уставилась на человека, лежавшего на молельном столе. Не могла рассмотреть его черт, даже если бы знала его: никакая сила не вернула бы ему былой внешности.       — Он умирает, — сухо сказала Эрдис.       Одна из послушниц завыла громче прежнего. Руки её тряслись, всё пытаясь посильнее прижать тряпки к ранам. Светлые русые волосы спутались в колтуны и всё лезли в глаза, так что женщина постоянно поправляла их, размазывая по лицу кровь вперемешку со слезами. Над верхней губой застыли ровные бордовые ручейки.       — Вышли все отсюда, — процедила Эрдис, взгляд её застрял на умирающем человеке.       Послушницы стыдливо прятали испуганные глаза, переминались с ноги на ногу, но ни одна не сделала и шагу. Всё из-за Элизы. Без её команды никто не уйдёт.       Эрдис чувствовала на себе десяток любопытных глаз, но сильнее всех впивались в кожу всего два взгляда — Грейза и Элизы. Капитан лишь молча выжидал, не мешая делать ни правильных действий, ни ошибок. Элиза же скорее пыталась недвижимо придушить ведьму.       — Свалили отсюда, дуры! — прикрикнула Эрдис.       — Сёстры, не будем мешать лекарю, — наконец вмешалась Элиза.       Слишком спокойный голос главы Церкви раздражал до такой степени, что тряслись руки. Эрдис выдохнула, успокаиваясь. Нельзя позволять эмоциям брать верх в такой момент, сначала спасти чужую жизнь — потом остальное.       С последней покинувшей храм послушницей Эрдис приступила к работе. Нервировало, что Грейз остался с ней, но в то же время было от этого спокойнее. Хотя бы держался на расстоянии, прислонившись к стене у храмовых врат.       Первым делом заставила раненого выпить отвар: последнее, что ей хотелось в такой момент, — слушать его вопли. Затем достала из сумки порошок и, посыпав щепотку в таз с водой, оставшейся после послушниц, провела рукой в воздухе. Голубое свечение пронизывало её пальцы, делало их практически прозрачными. Она будто ухватилась тремя пальцами за невидимый стебель и принялась медленно его вытаскивать, а вода из таза вторила её движениям, поднимаясь всё выше и выше тонкой струёй. Как только достигла нужной высоты, принялась раскручивать зависшую в воздухе воду по кругу, превращая её в маленький водоворот. Эрдис сжала руку в кулак, и несколько длинных водяных змеек поползли к телу. Они мягко промывали раны, разбавленная кровь стекала на пол, оставляя бледную розовую лужу. Израненный человек не кричал, не выл от боли, лишь тихий стон его эхом разносился по храму.       Потянулась в сумку, доставая мазь. Вторая рука всё ещё была занята промывкой ран, так что Эрдис зубами открыла пробку и выплюнула её в сторону. Осторожно смазывала каждую рану, закрепляя результат магией: раны переставали кровоточить, но это был лишь временный эффект. Нашла среди оставленных вещей послушниц иглу и нить и начала заштопывать каждую рану. Закончив, обратила внимание на местами посиневшую, опухшую ногу. Прощупала и, остановившись на хрустнувшем месте, осторожно вправила кость. Раненый простонал немного сильнее прежнего.       Лицо его было в ужасном состоянии. Один глаз уже было не спасти, а ведь Эрдис они жутко понравились: необычайно яркие, жёлтые, подобные самому солнцу. Будто незнакомец был колдуном. Такой же, как Эрдис. Её сородич.       Достала две склянки, открывая обе. Сначала посыпала на правую руку сиреневый порошок, а затем принялась водить рукой над раненым телом. Руки горели голубым пламенем, но под ними — фиолетовые молнии, расползавшиеся по животу, ногам и рукам сородича. Второй рукой залила ему в рот настой элермы, от которого улучшалось восстановление. Пускай не сразу, но он встанет на ноги раньше, чем любой другой человек.       Заскрипели врата, Эрдис испуганно обернулась. Не могла перестать колдовать, иначе бедняга бы умер, но и попадаться не хотелось. Незваному гостю достаточно было лишь немного сильнее приоткрыть дверь, чтобы увидеть необычное свечение.       — Капитан Грейз… — эхом пронёсся голос Лини по храму, и сердце ведьмы пропустило удар.       — Не суйся, — грубо отозвался Ищейка, не отводя взгляда от Эрдис, и ногой захлопнул дверь.       Облегчённо выдохнула и продолжила водить руками над телом. Спустя некоторое время всё было готово. Эрдис была довольна собой, но жалела лишь об одном — что не удалось спасти его лица: правая половина навсегда останется бесформенным воспоминанием. Пустая глазница излишне осуждающе глядела на Эрдис. Подошла к вратам, желая больше не чувствовать тяжести вины, и мотнула головой, приглашая послушниц обратно в Церковь. Те зашли медленно и испуганно, и лишь одна из них сразу бросилась к человеку на молельном столе. Она опустилась на колени и легонько сжала его руку, всё не переставая плакать. Казалось, что ей даже не нужен повод: хоть счастье, хоть горе, она поплачет обязательно.       — Запомни или запиши, — обратилась Эрдис к одной из служительниц, та немигающим взглядом смотрела на ведьму, как заворожённая. — Потом привяжите к его ноге что-нибудь твёрдое и негнущееся, палку или деревяшку какую. И следите, чтобы не вставал и не бегал. Заживёт быстрее, — замолчала, раздумывая над рекомендациями. — Ест пускай что-нибудь мягкое, что жевать не надо, спит побольше. Через дней пять пусть сам учиться вставать и ходить.       — Так рано? — пролепетала она.       — Да. Ничего страшного с ним не случится: заживёт, как на собаке.       Быстрыми широкими шагами ведьма подошла к Элизе. Та сдержанно, без всяких эмоций на лице осматривала работу Эрдис. На мгновение встретились взглядами, и в неестественно бледных голубых глазах Элизы отчётливо стали видны неприязнь, отвращение и даже капля разочарования.       — Мне свечи нужны церковные, — требовательно сказала Эрдис.       — Послезавтра вечером приходи — будут тебе свечи, — ледяной голос пронизывал насквозь. — Без своего пса.       — Мне нужны сейчас, что я буду делать всё это время?       — Я уверена, ты найдёшь себе занятие, — Элиза медленно повернула голову, радужки её опасно заблестели. — Можешь помолиться, например. За моё здоровье или за твоё.       — Ладно. Но нужно будет ещё переговорить, — прошептала Эрдис.       — Да, мне тоже есть, что сказать, Эрдис Драгбист.       — Просила же… — прошипела она, морща от злости нос.       Подошла к Грейзу, награждая его слабой и усталой, но такой благодарной улыбкой. Он мягко, стараясь не сделать Эрдис больно, поправил её волосы, убирая их за спину, и получше закрепил в волосах белую розу, которая могла выпасть до этого в любой момент. Взяла его за руку и потянула за собой на прощание с ворошами, теперь доверяя ему чуть больше.              Послеобеденная Врана часто напоминала Шорин разбитую посуду. В сущности ничего ужасного, но каждый раз хватало одного короткого взгляда, чтобы неприятные воспоминания всплывали сами собой. Холод пробирал до костей, забирался под плащ, будто не замечал его. Шорин обхватила себя руками и содрогнулась.       Это последний раз, когда она видела Владимира и Алексея. И этот последний раз умудрилась испортить ведьма одним своим присутствием. Пришла — и как пришла: с капитаном особого подразделения под боком. До тряски в руках выводило из себя, что он был с ней рядом не как враг, что он стоял поодаль и спокойно наблюдал, что он не убил её. Что из-за неё единственные друзья уезжают, оставляя Шорин одну перед тяжёлым испытанием.       Всё из-за ведьмы.       Владимир сжал плечо Шорин и ободряюще похлопал. Только тогда она подняла тусклый взгляд. Сердце совсем не радовалось его улыбке.       — Не печалься, Львица. Коль по судьбе нам встретиться, так обязательно ещё с тобой свидимся.       — А если не по судьбе?       — Что ж… — вздохнул он. — Не нам решать.       «Конечно, не мы же решаем, уезжать нам или нет. Где быть и с кем. Не мы живём, за нас живёт наша Судьба», — почти выскочили слова, но Шорин вовремя прикусила язык. Их след остался в мыслях болезненным клеймом.       Владимир снова вздохнул и отошёл к Эрдис. Слышалась его молчаливая обида. Как будто злые слова Шорин были сказаны вслух. Стоило старшему ворошу отойти, как сразу подошёл младший, выпрыгнув из-за левого плеча. Улыбка лукавая, а в глазах мелькало озорство.       — Прав брат: совсем ты кислая. Чего нос повесила? — он вздёрнул кончик её носа, и Шорин сразу зашипела от боли. — Извиняй, Львица. Отчего такая печальная, несмеяна моя?       Эта насмешка. Эта радость. Так они поражали Шорин и одновременно с тем злили, что хотелось ударить Алексея со всей силы.       — Сам как думаешь?       Всё же не радость вороша злила Шорин. Его скоро не будет рядом, и ничего с этим сделать было нельзя.       — Не вешай нос! Ещё отлупим друг друга, коль по судьбе будет.       — Да-да, слышала уже, — проворчала она, исподлобья поглядывая на ведьму.       Так красива. Так статна. Стройная, изящная. Ей так шло это чёрное платье, так мягка была её походка, словно тихий лесной ручеёк струился по ней вместо ткани.       — Слушай, Львица, — сказал Алексей, выдёргивая Шорин из потока мыслей и отводя её чуть подальше от Владимира и ведьмы. — Езжай со мной.       Слова тяжёлым молотом свалились на голову, от страха расплылись в неясное пятно. Не могла уловить их смысл.       — Что?..       — Я тебя заберу отсюда, — заключил её руки в свои, но нежные поглаживания, как и слова, моментально стирались из памяти. — Заживём с тобой вдвоём, ты да я. Об этом ведь все мечты твои? Обо мне. Любишь, оттого и печальна. Да и меня к тебе тянет какая-то жуткая сила. Приворожила меня, небось.       — Тебя?.. — голова кружилась, как в бреду, но в мгновение ока пришла долгожданная ясность. — Я не хочу любить, у меня другие мечты. Я не создана для любви.       — Создана, конечно. Открой сердце своё для того самого. Для меня открой, — тише прежнего произнёс он.       Этот умоляющий, раболепный тон. Всё внутри сжималось от отвращения, и Шорин резко высвободила руки.       — У тебя дома жена и ребёнок, — твёрдо сказала она. — Они ждут, когда ты вернёшься.       — Упускаешь счастье своё, — покачал он головой, а ухмылкой обвинил в глупости.       — Если это моё счастье, то я желаю остаться несчастной.       — Каково твоё последнее слово?       — Отказываюсь, — выпалила Шорин.       Алексей пожал плечами, будто ничего серьёзного не произошло, и вернулся к коням. Будто ничего не случилось. Шорин вздрогнула: она не первая, кому он предлагал такое, и не последняя. Ни жена, ни ребёнок не мешали ему заводить романы на стороне. Не понимала, на что он рассчитывал: что бросит жену, уйдёт к другой, а дальше вновь разлюбит и будет искать уже следующую? Не понимала, зачем он женился, если не любил настолько сильно, чтобы даже не думать об измене. Может, он и не думал, может, это она во всём виновата.       Что угодно может быть. Одно лишь было неизменно: Шорин было противно от такой жизни и присоединяться к ней она не собиралась.       Ведьма пожала руку Владимиру, и только после этого он обратил внимание на Шорин. Медленно подошёл, крупный, с тяжёлой поступью. Накидка из медвежьей шкуры скрывала его руку и часть торса, а сам он был так высок, что заслонял собой солнце. Даже близко знакомая с ним Шорин чувствовала, как по телу пробегают мурашки каждый раз, когда он рядом. Владимир поправил накидку, согнулся и нежно обнял Шорин. Тепло разливалось по телу и сердцу.       — Береги себя, Львица.       Поджала губы, надеясь так сдержать слёзы, и обняла вороша в ответ. Сжимала всё крепче и крепче, непослушные глаза оставляли на накидке еле заметные мокрые следы.       — Я буду скучать. Не хочу, чтобы вы уезжали.       — Не серчай на нас, вспоминай на добром слове. У Судьбы доброе сердце: мы с тобой обязательно свидимся.       Закивала, стараясь не поднимать головы, чтобы Владимир не увидел её слёз. Испортить последний день своими слезами, своими злыми словами, этими глупыми, детскими обидами… От навязчивых мыслей подступала новая волна чувств, и сдержать её было уже намного сложнее. Не ведьма портила этот последний миг, а Шорин.       — Останься, я одна не смогу. Я вам была нужна, а теперь я не нужна никому! — умоляющим голосом зашептала она, хватая вороша за грудки. — Куда мне теперь идти, когда нет сил быть дома? Куда я пойду, когда никто не поддержит меня? Я останусь одна, зачем вы бросаете меня?!       Владимир заключил её лицо между своих ладоней и повернул в сторону, заставляя смотреть на ведьму.       — С ней сдружись. К ней ходи. Видишь, с кем она? — он повернул голову Шорин к Грейзу. — Как вы таких называете?       — Гвардеец особого подразделения.       — Нет-нет, Львица, даже я знаю, что он у них там власть имеет. А она, — вновь повернул Шорин к ведьме, — баба умная, раз стоит живая рядом с собственной смертью. И даже бровью не ведёт. Она тебя много чему научить может. Слыхал, они собираются на чудовище ваше идти, из каналов которое. Иди с ними.       — Зачем?       — Отвлечёшься, себя покажешь. А этот тебя к себе взять может.       — Не может: в Гвардию только мужчин берут.       — Времена нынче тяжкие, баб тоже могут начать брать. Будь первой. Мы уедем, но будут другие. Не станет их, будут следующие. Жизнь полна перемен, так отчего ж их страшиться?       Вновь обнял Шорин, легонько погладил её волосы. Даже не заметила, как он покинул её и взобрался на коня. Всё ещё чувствовала его тепло, когда Владимира уже не было рядом.       — Бывай, Львица.       Слова ярким отпечатком остались в памяти, а слёзы ручьями потекли по щекам. Не всхлипывала, не выла. И не смотрела вслед ворошам, чтобы не разреветься. Только когда братья скрылись за кривыми каменными домами, а цокот копыт перестал слышаться, Шорин громко сказала:       — Я пойду с вами.       Капитан Грейз и ведьма переглянулись.       — Куда? — усмехнулась Эрдис.       — Бить чудовище.       — Это опасно, Мор, — тут же вмешался Грейз.       Слышала его шаги, гвардейские сапоги с хрустом топтали дорожную пыль и песок. Развернулась и немигающим, яростным взглядом уставилась на него.       — Это личное. На моего брата напали и хотели убить, а тело сбросили в каналы. Я хочу узнать об этом больше. Хочу найти мерзавца и наказать.       — Хорошо, — согласился Грейз.       — Нет, — в один голос с ним сказала ведьма. — Это опасно, тварь огромная, а у тебя никаких навыков или знаний. Ничего! Тебя просто искалечат в лучшем случае. В худшем — убьют.       — У девчонки кровь бурлит. И хочется свободы. И какого-то переполоха, — он загадочно улыбнулся, и Эрдис вся затряслась от злости.       — Ах ты ублюдок, — зашипела она.       — Не я, а мои люди, — тут же поднял руки вверх не выше головы.       — Ты всё это время знал, кто мои заказчики! Тогда к чему это всё? Зачем ты пытался своими намёками у меня всё выведать? Ты же и так знал!       — Хотел, чтобы ты сама сказала. И ещё пощекотать тебе нервы, — на губах показалась дружелюбная улыбка.       Ведьма нахмурила брови, прищурилась и медленно проговорила, подходя к Грейзу ближе:       — Я тебя сейчас заклюю.       Наскоро оглянулась, изящный взмах руками, и в ту же секунду превратилась в филина. Десяток перьев мягко приземлялись, а птица тем временем стремительно атаковала Грейза. Не пыталась всерьёз навредить ему, как показалось Шорин, лишь угрожающе клевала гвардейскую форму и таскала шляпу.       — Всё, хватит, — коротко рассмеялся он, — надо меру знать.       Эрдис послушно успокоилась и села ему на плечо. Серебряные глаза капитана хитро прищурились, он махнул головой, приглашая Шорин за собой.       — Пойдём, Мор, посмотрим, чем ты можешь нам помочь.       Улыбнулась краешком губ, вновь чувствуя себя хоть немного, хоть ненадолго кому-то нужной. Совсем не потерянная пыльная деталь. Улыбка стала шире, и Шорин побежала вслед за капитаном Королевской Гвардии и ведьмой, чтобы хотя бы ещё одно мгновение не быть одинокой.       

      9 день морвиана, 929 год от Восхождения Ниерина

             Поздним вечером, когда красные лучи солнца кусали плечи, Шорин, покорно склонив голову, шла следом за отцом на эшафот. Губы её, плотно сжатые и спрятавшие за собой тысячи злых слов, нервно подрагивали, сердце билось так сильно и болезненно, что казалось, будто оно застряло в горле. Мутнело в глазах, но даже сквозь чёрную пелену виднелись неестественно яркие огни, бившиеся сквозь огромные окна.       Позади слышалось, как переговаривались между собой Виан и Артур. Их будто никогда и ничего не волновало и всякое горе обходило стороной. Губы Шорин скривились, зажгло глаза, защипало нос, но ни одной слезы не скатилось к подбородку: всё должно пройти хорошо.       Мельком глянула за плечо. В самом хвосте, за мачехой и младшим братом, плёлся Архелл. От чёрного гвардейского мундира, от перекинутой через плечо кроваво-красной ленты, от золотых эполетов — парадных, напоминавших лилии, чьи тычинки служили бахромой, — тошнило. И от его лица тошнило не меньше. Кислая, злющая, вечно недовольная рожа Архелла Мора. Нарядился специально: на балу его должны были поздравить или даже наградить.       Взгляд уткнулся в спину отца. На тёмно-синем сюртуке кривились узоры, но сознание, поражённое лихорадочным жаром, видело только чернильные пятна. Хотелось, чтобы он прекратил эту пытку, чтобы развернулся и ушёл, увлекая за собой остальных членов семьи. Без извинений, без жарких объятий — лишь молча развернулся. Но Танд Мор, задрав голову, шёл к поместью Вейлора де Шамера прихрамывавшей, гордой поступью.       Чувствовала, как дрожат руки. Сжимала подол платья так сильно, что белели пальцы. Каждую секунду напоминала себе опустить напряжённые плечи, но те непослушно поднимались вновь, желая спрятать хозяйку.       Исподлобья посмотрела вперёд, за спину отца, туда, где на искусственном холме высилось поместье вранского лендлорда. Каменное, холодное, серое, практически чёрное, с непомерно длинными и широкими окнами, из которых бился ослепляющий свет. Два крыла, подобно рукам убийцы, тянулись к Шорин, готовые не то задушить её, не то подтолкнуть в пасть, куда вела мраморная лестница, длинная, кривая и красная от заходившего солнца.       Двери распахнулись тихо, без привычного скрипа, легко и даже приветливо. Но Шорин знала: эти двери охотно приглашали её на смерть.       — Семья Мор! — голос ударился камнем о голову Шорин, она спешно поправила подол платья, убрала прядь волос за ухо и, прикрыв глаза, начала медленно считать до десяти. — Лорд Танд Мор. Леди Виан Мор. Лорд Артур Мор. Старший гвардеец Архелл Мор. Леди Шорин Мор.       Открыла глаза. Снова лестница, такая же длинная и кривая, как на улице. Внизу, будто в помойной яме, толпились дворяне всех мастей из окрестных земель. Их образы превращались в одно большое пёстрое пятно, жужжащий рой без ясных очертаний.       — Идём.       Архелл тянул руку ладонью вверх, приглашая Шорин. Знала, что так положено, но даже такой жест вызвал смешанные чувства. По-прежнему воротило от Архелла, от одного его существования, но была вместе с тем и благодарность за то, что он рядом в трудный час. Не далеко, похваляясь своей любовью к сестре и при любой возможности оставляя её одну.       — Идём, — ответила Шорин и крепко схватилась за его ладонь.       Рядом, когда тяжело и страшно. Не в трактире, где можно напиться и обо всём забыть. Не на чердаке, запертый от всех проблем. Не на улице, не в постели со шлюхой, не в полях. Рядом.       Глаза зажгло сильнее прежнего. Поджала губы. Сжала ладонь Архелла.       — Не плачь, — почти не шевеля губами сказал он. — Если отец увидит, тебе конец. Улыбнись.       Растянула губы. Старалась дышать ровно и спокойно. Часто медленно моргала, надеясь, что не прольётся ни одной слезы. Сжимала руку Архелла так, будто от этого зависела жизнь. Его касание же, напротив, было лёгким и осторожным. Большой палец поглаживал костяшки.       Сотни чужих любопытных глаз. Гул, сменившийся на тихий, крысиный скрежет. Их губы открывались, но ни одного слова не долетало до Шорин, лишь бесформенные, бессмысленные шепотки. Переглядывались. Посмеивались, закрывая рты пёстрыми веерами.       — Это надо просто пережить, — произнёс Архелл.       Искоса посмотрела на него, желая понять, ей ли он сказал это или больше себе. Пустое лицо не ответило.       — Ты будешь далеко? — шёпот, но даже в нём слышалось, как отчаянно сорвался голос.       — Нет. Я буду с гвардейцами. Приходи, как твой будущий супруг тебя достанет.       Прикусила губу и крепче сжала ладонь Архелла.       — Мне здесь не нравится. Не хочу туда идти. Замуж не хочу. И платье это дурацкое…       — И мне не нравится, но надо, Шорин. Держись ближе ко мне или Виан. Не натвори глупостей. Следи за языком. И удачи тебе, сестрица.       Сказав это, Архелл отпустил её руку, поклонился и исчез среди праздничных нарядов. Даже его макушки не было видно. Оглянулась. Ни одного знакомого лица, в толпе затерялась вся семья. Вокруг — кривые зубастые улыбки и прищуренные ядовитые глаза. Мутило, ноги подкашивались, но Шорин сделала реверанс. Слышала, как они посмеивались над тем, как неуверенно и неумело он был сделан.       С закрытыми глазами становилось легче. Тревога и стыд утихали, но даже пришлое спокойствие колебалось. Воздух вибрировал и душил, в нём тонкой, еле ощутимой полоской ползла свежая, холодная струя. Один шаг навстречу свободному ветру.       — Так вот Вы какая — леди Мор!       Голос тонкий и скрипучий. Мужской. С еле заметной хрипотцой, будто бедолаге сжимали горло. Шорин медленно развернулась, открывая глаза.       Совершенно некрасивый. Без видимых особенностей, настолько обычный, что больше напоминал старый невзрачный комод, который весь заставили дорогими вазами, тканями, бижутерией — всем, что смогли найти. Единственное, что выдавало в нём хоть какую-то изюминку — родинка над губой. Но даже она показалась Шорин искусственной.       — Слухов о Вашей красоте не ходит. И теперь я вижу почему: у Вас всё личико в бинтах. Что с Вами случилось? Упали на разделочный нож?       — Представьтесь, пожалуйста, — тихо проскрежетала Шорин.       — Герцог Гарпус де Шамер, лендлорд Враны и всех её окрестных земель.       Всё лицо его покривилось, будто обрастая болотной тиной. Его небесно-голубой кафтан со стоячим воротником, расшитый золотыми нитями и синими сапфирами, раздражал до глубины души: так похожи были наряды Шорин и Гарпуса, что подозрения зароились в сердце.       Лорд де Шамер протянул руку ладонью вниз, не то неумело хвастаясь огромным вульгарным перстнем на костлявых пальцах, не то намекая на унижавший всякое достоинство поцелуй. Шорин недвижимо смотрела на выгравированные на белом золоте инициалы — «Г.Ш.».       — Будущий. Вероятный, — одни лишь губы шевелились, выпуская на волю оскорбительные слова, ни звука не покинуло их.       Взгляд уткнулся Гарпусу прямо в переносицу. Он тряхнул рукой, привлекая внимание, но Шорин продолжила неотрывно смотреть на него. Никогда она не унизилась бы до такого поцелуя.       Гарпус замялся, вытянул вперёд чуть поджатые губы, взгляд его ни на чём не задерживался.       — Какая мне досталась жена строптивая. И в недалёком будущем ужасно уродливая. Надеюсь, Вы никогда не снимете с лица этих тряпок: они пойдут Вам больше, чем шрам.       — Рано или поздно мне придётся их снять.       — Тогда я прикажу сделать для Вас маску, чтобы в наши ночи Вы не пугали меня.       Зажмурилась. В голове забурлил котёл, охотно показывавший эти ночи в подробностях. Тело, прежде тяжёлое и неповоротливое, вдруг стало непривычно лёгким. Бросило в жар, но спиной ощутила холодный пот. Крепко сжала пальчиками подол платья, больно прикусила нижнюю губу, не желая сболтнуть лишнего.       — Чем Вы увлекаетесь? — натягивая непослушную улыбку, проговорила Шорин.       — Увлекаюсь? Я? В моём возрасте увлекаться — признак слабого ума. Увлекаться могут дети или собаки. Увлечься можно женщиной, чего я предпочитаю не делать.       — Как жаль, что женщины Вас не привлекают, — усмехнулась тихо Шорин, Гарпус даже не заметил её слов. — Что-то же Вы делаете в свободное время?       — У занятого человека не должно быть свободного времени. Я всегда чем-то занят. Вам, наверное, не понять, но языкознание — чудесная наука. Столь увлекательно изучать появление иностранных говоров. Война принесла нам столько замечательных сооружений, и предметов искусства, и идей, но самое важное, конечно, — говоры. Насколько унизительно, должно быть, для других стран понимать, что их манера речи — это лишь имитация нашего великого языка! А наши города вобрали в себя столь много традиций, что любая другая страна была бы лишь жалкой имитацией истинной великой культуры.       Слова Гарпуса лились из его рта, как грязные помои, и Шорин всей кожей ощущала это. Его высокомерная интонация, смысл его слов, даже его жесты — всё было омерзительно.       — Война — это великое горе, — не выдержала Шорин. — И она не несёт в себе никакого блага. Любое благо, созданное в военное время, могло быть создано и без него, это не заслуга Эпохи Крови. Культуры всего Мира смешались с нашей не потому, что наша культура — величайшая из когда-либо созданных, а потому что на доррисэльскую землю вторгались другие страны, с кем-то заключался мир, с кем-то — нет. Они бились с нами, потом между собой, потом снова с нами, пока мы все окончательно не перемешались здесь. Традиции, обряды, праздники — стало непонятно, где чьё. И единственное, что осталось — это говоры, жалкая тень наших языков. Люди не могли издеваться друг над другом на разных языках: как можно унизить словами человека, который этих слов не понимает? — она внимательно посмотрела в глаза Гарпусу, тот с тупым взглядом улыбался. — Наши перемешавшиеся культуры и языки — это доказательство человеческой жестокости, а не чьего-то там величия. Это трагедия, потому что эти культуры и языки как свободные единицы навсегда исчезли.       — О каком горе Вы говорите, моя дорогая? В Эпоху Крови мы маршем шли на восток, строили города, завоёвывали наш по праву континент. И каждый город — это ода нашей победе над другими странами!       — Не мы строили эти города. Большая часть наших городов была разрушена. Пластриния, Постольга и Врана — вот единственные наши города, и то Врана долгое время была всего лишь пограничной деревней, пока Вельвет Мор и его сын Лаизар не превратили её в город. Даже Цитрина была золийской колонией, не говоря уже о Кнокке-Хейсте, Дрогстадте или Дитэне.       — Дитэне — наш город, мы построили его после того, как прогнали ворошей с наших земель.       — Дитэне построили вороши. И назывался он не Дитэне, а Детина, потому что вороши хотели сделать огромный порт, который растянулся бы по всему восточному побережью. А войско Илариона город отобрало, название же со временем просто исковеркалось. Ещё одна трагическая потеря, которой можно было бы избежать, если бы не было войны.       — Такого не могло быть, леди Мор! Мне жаль, но для спора со мной не достаточно придумывать сказки. Нужны факты. Вам, к сожалению, не достаёт образования. История Доррисэля — тема слишком обширная и сложная для женского ума. Тем более ваша кровь… Словом, вам никогда не понять истории и культурного вклада нашего великого народа. Моего народа. Напомните, сколько королевство Золия держалось на нашем материке? Три коротких месяца — сильпе́н, ковей и эве́ль.       — Больше, иначе они бы не успели построить город и продвинуться вглубь Доррисэля.       — Вы не понимаете, потому что Вы из рабского народа. Цитрина — не золийский город. Почитайте на досуге, я могу предоставить свою личную библиотеку, — Гарпус провёл рукой по предплечью Шорин, залезая под рукав, так что в голову вновь забрались мерзкие мысли. — Платье чудесно, но Ваша кожа ужасна. Вам бы помыться. И волосы на руках… Сделайте с ними что-нибудь.       Вокруг засуетились дворяне, слышала, как шелестят их воротники, когда они поворачивали головы друг к другу, чтобы посмеяться над униженной Шорин Мор. Всё тело трясло от злости и жгучей несправедливости. Такое глупое и узколобое создание будет её мужем, будет унижать и каждую ночь иметь власть, как над рабыней. Вновь замутило, от обиды и омерзения почувствовался рвотный позыв. Шорин глубоко вдохнула и выдохнула.       — Конечно.       Слова выскочили случайно. Так же легко и непроизвольно, как и тогда, когда Шорин давала обещание отцу сделать всё идеально на балу. От этого внутри разлилось противное чувство. Предала саму себя этими постыдными словами. Этим согласием. Не подняла головы, не возразила, не взбунтовалась — нет. Согласилась. Как стадная овечка.       — Удивительно, что с такой позицией Вы так спокойны к своему брату.       — Не очень понимаю, о чём Вы, — взгляд блуждал по сверкавшему полу, в котором отражался свет люстр.       Гарпус подошёл ближе. Вплотную. Прижался к ней телом, схватившись за локоть.       — Вы слышали о недавних событиях, моя дорогая? — шептал он над самым ухом, дыхание его несло с собой запах вина и сыра. — В Дрогстадте случился бунт, послали гвардейцев. Кажется, люди назвали это Дрогстадтской резнёй. Один гвардеец перебил взбунтовавшихся горожан до того, как приехало подкрепление во главе с капитаном Лашансом.       — Это ужасный поступок. И я считаю, что в гвардейце, совершившем это, нет ничего человеческого. Любое недовольство — это показатель того, что что-то идёт не так. Людей нельзя убивать, их надо выслушать.       — О, так Вы не знаете, кто этот гвардеец?       Шорин застыла. К сознанию подкрадывались догадки, они ползали внизу, обвивали ноги, подобно змеям, взбирались выше, пока не начали душить шею.       — Нет, — медленно произнесла она.       — Архелл Мор.       «Мор прошёлся по Дрогстадту. Мор убил дрогстадтских бунтовщиков. В Дрогстадте был Мор». Каждая фраза наконец обретала иной смысл. Не было никакой мистической смерти, которую с таким трепетом и ужасом весь день восхваляли люди. Это был Архелл. Всё вставало на свои места: его вызвали в Дрогстадт, вернулся один, был тих и задумчив, трогал руки, будто отряхиваясь. И теперь — он в кругу гвардейцев, среди командования, среди старших и капитана Мезмера. И все они праздновали, хвалили его и хотели наградить за Дрогстадтскую резню.       — Как Вы к этому относитесь, леди Мор?       Поёжилась от имени собственной семьи. Позорное имя в честь смерти. Зажмурилась и твёрдо сказала:       — Ужасно. Простите, лорд де Шамер, я бы хотела выйти на воздух.       Кривая улыбка и жестокий взгляд, полный разочарования. Обманулась так просто, лишь потому, что Архелл был рядом. Этот зверь подавал ей руку, он вёл её, он успокаивал. Делал вид, что человек.       Шорин пробиралась сквозь толпу, сверху взрывались хлопушки, усыпая гостей конфетти, от громкой музыки болели уши, а дворяне хохотали. Их смех сливался в единый гул, зливший ещё сильнее. Поверила, что Архелл ей брат. Поверила, что с ним может быть всё по-другому. Что может быть лучше.       Слёзы жгли глаза, но ни одна не смела скатиться по щеке. Кровь бурлила и пенилась. Во взгляде — моровская буря.       У стены, под портретом герцога стояли гвардейцы в чёрных мундирах с красными лентами через плечо. Золотые лилии на эполетах сверкали так сильно, что немного слепили глаза. Но Архелла заметила не сразу: он горбился, не поднимал взгляда, на спокойном лице проскакивали искры легко читаемых эмоций — скуки и неловкости. Всё трогал руки, дёргал ими, будто не знал, что с ними делать. Хотелось подойти, наброситься на него, накричать. И в то же время весь он казался пристыженным мальчишкой. Не чудовищем, не убийцей.       Шорин сделала несколько шагов, но решимость быстро превратилась в сомнение. Каким бы ни был Архелл, он не мог так поступить. Он труслив, он малодушен. Он бывал жестоким, но не убивал даже преступников. Он не тот, перед кем с таким жутким трепетом преклонялись люди.       Смотрела неотрывно. Дыхание, тяжёлое и сбивчивое, вырывалось сквозь полуоткрытые губы. Рядом с Археллом гвардейцы. Так много, что кружилась голова. Сотни чёрных мундиров и кровавых лент. Тысячи золотых огней сверкали на их плечах.       Архелл медленно повернул голову. Кивком пригласил подойти ближе. Не улыбался, а глаза не такие, как обычно. Неизменно ореховые, но без злобного оттенка. Без видимой ненависти. Спокойные или даже немного добрые. Шорин не шевелилась, тогда он подошёл сам. Остальные гвардейцы повернули головы вслед за ним.       — Ты бледная, — тихие слова, ласковые объятия рук.       — Архелл, — еле выдавила Шорин.       На его холодном лице мелькала беспокойная тень.       — Пойдём на воздух.       — Нет, не надо.       — Не геройствуй. Я вижу, что тебе плохо. Мы тут уже…       — Целую вечность, — продолжила вместо него Шорин.       Внимательно смотрела в его глаза, всё ища ответ. Не мог совершить такого. Не мог.       — Чуть меньше, — улыбка коснулась его губ.       Редкая гостья — вот доказательство того, что никого Архелл не убивал. Гарпус солгал. Глупый самовлюблённый мальчишка собрал слухов и выдал их за факты. Не было больше никакой безумной улыбки, лишь милая и мягкая подруга. Чудовище погибло тогда, вместо Шорин, и платой был глубокий шрам. Вместо него — брат, исчезнувший много лет назад. Он снова рядом, когда плохо, снова вытаскивает из бушующей толпы, снова улыбается. Брат не может быть воплощением смерти, он же не чудовище.       — Не чудовище, — выпали слова.       Архелл еле заметно вскинул брови — единственный признак удивления.       — Леди Мор! — послышался голос из-за крупной спины Архелла.       Не Гарпуса, от этого стало легче. Новый был глубже и грубее, как шторм. Архелл повернулся в пол-оборота, не то показывая обладателю голоса Шорин, не то желая посмотреть, кто и зачем окликнул её.       В руках гвардейца, пухлых и на вид нежных, — чёрная шляпа с красными полями. Он стоял не как остальные гвардейцы: расслабленно, будто никогда не ждал опасностей. Одна нога его была сильно впереди другой, а вторая служила ему опорой. Тонкие короткие усики были похожи на тараканьи, а взгляд пестрил миллионами глупых вопросов.       Тяжёлая рука коснулась поясницы, подталкивая вперёд.       — Пойдём.       — Не хочу…       — Надо, Шорин. Это капитан Королевской Гвардии Враны — Мезмер.       — Я в курсе.       — Не бойся его. Только в обморок не грохнись, а то отец нам шеи свернёт. Дай знак, если станет хуже.       Подойдя ближе, поняла, что гвардейцев было всего ничего — не больше пяти человек. Никаких сотен чёрных мундиров и кровавых лент. Осталась лишь мутная пелена, и та постепенно спадала. Зоркие гвардейские глаза жадно осматривали Шорин, отчего мутило даже сильнее, чем до этого. «Дурацкое платье», — плакала тихая мысль.       Вблизи капитан был значительно старше Архелла. Но всё впечатление портила улыбка ребёнка на пятидесятилетнем лице. Шорин сделала неуклюжий реверанс и всей кожей почувствовала стыдливую дрожь: гвардейцы еле слышно посмеивались, кто в кулак, кто отворачивался, кто стоял с кривой ухмылкой. «Ненавижу это поганое платье», — всё не унималась мысль.       — Действительно, — прошумел шторм, — совсем на Вас не похожа, Мор. Откуда корни у этого чудесного деревца?       Обращался к Археллу, как будто Шорин рядом нет, но его взгляд ползал по платью. Цеплялся за лес золотых ив и за морские волны, скрывавшие за собой маленькую девичью грудь.       — Её мать была золийкой.       — Вот как. И что золийка забыла здесь? Был бы я темнолицей золийкой, ни за что бы не остался в этой дыре. И уж тем более — с лордом Мором. Да, деревце?       — Капитан Мезмер… — начала было Шорин, но тот перебил её:       — Просто Рауль.       Всё внутри кипело от злости. Жалела, что на его месте не Гарпус, хотя оба — чудовищно похожи.       — Капитан Мезмер, моя мама…       Архелл коснулся её руки и легонько сжал.       — Это больная тема, не стоит, — сказал он, и Шорин мысленно поблагодарила богов, что Архелл рядом и останавливает её от злых слов.       — Славно. Милая леди Мор, выпьете с нами?       Шорин взяла в руки бокал вина и уставилась внутрь. Оранжевый напиток блестел тысячею пустынных солнц. Подняла глаза, глядя на капитана Мезмера.       — Золийское, — долго смакуя один глоток, сказал он. — Думаю, Ваше любимое. Но другого я сегодня не видел, увы.       Унизительно. Они специально достали из погребов только золийское вино. Чтобы посмеяться над ней. Чтобы пальцем ткнуть в цвет её кожи. Чтобы показать — ей не место не то что рядом с Гарпусом, но в Доррисэле в целом. Смуглая чужачка, неуклюжая и дикая. Так они издевались над матерью, а теперь и над ней.       — Тост за Королевскую Гвардию, — улыбнулся Мезмер, поднимая бокал. — Пусть каждый гвардеец будет таким же беспощадным к преступности, как мор!       Мистическая смерть. Снова, как в рассказах зевак на улицах. Надеялась, что это именно она, но понимала: это про Архелла. Чувствовала, что и он это понимал, как и понимал её смятение, и неверие, и призрачную неуловимую веру в брата. Такую сильную, какую за всю жизнь бы не скопилось.       — Пусть волею нашей дражайшей королевы гибнут города наших врагов!       Вспоминался Гарпус. Мерзкое отродье, казалось, своими щупальцами окутало даже капитана Мезмера: чудовищная идея заразила не только бестолкового де Шамера. Будто призрак былых войн никогда не приходил им во сне, родственники никогда не рассказывали об ужасах и голоде, обливаясь слезами, а по ночам не слышали тихих молитв из спален заставших Эпоху Крови людей: «Хоть бы не было войны, боги, хоть бы не было войны».       — Пусть ни один клинок не затупится, рубя очередной город, который заполонили крысы и предатели!       Шорин улыбнулась, поднимая бокал. Закрыла глаза, скрывая за веками моровскую бурю. Внутри разгорался котёл. Крысы и предатели. Смешно. Каждый мог оказаться крысой и предателем, стоило сказать хоть слово поперёк. Кто не угоден, даже бывший друг или товарищ, — каждый мог получить это клеймо. Пробежала игривая мысль: Шорин бы с гордостью носила имя Крысы или Предателя.       Гвардейцы залпом выпили вино, но два бокала остались нетронутыми. Свой бокал Шорин спрятала за спиной, как только мужчины запрокинули головы. Одними глазами наблюдала за бокалом Архелла. Полный. Ни одна капля не покинула его. Грубые пальцы изучали изящные рельефы хрусталя. Архелл молча смотрел в вино, взгляд его, казалось, безнадёжно утонул.       — Мор?       Вопрос прозвучал так неожиданно, что Шорин вздрогнула. Капитан Мезмер, как и остальные гвардейцы, уставились на Архелла с огромным недоверием. Готовые вот-вот назвать его предателем или крысой.       — М? — Архелл будто очнулся, поднял взгляд, с наивной невнимательностью блуждавший по лицам. — Прошу прощения, капитан. За Гвардию!       Выпил, но как только опустил бокал, стало видно — до дна оставалась ещё минимум половина.       — Новая перспектива заставила Вас задуматься, Мор? — усмехнулся Мезмер, отставляя бокал в сторону, чтобы слуги наполнили его вновь.       — Да, — пробормотал Архелл.       — Милая леди Мор, Ваш брат сотворил на днях настоящее чудо! — мальчик-слуга долил вина в бокал Мезмера, и тот тут же отпил. — Капитан Лашанс рекомендовал его как нового капитана Гвардии во Вране.       Лашанс. Это имя Шорин слышала прежде. Капитан Королевской Гвардии. Командующий цитринских гвардейцев. Славился холодным умом. Циник. Один воспитывал четырёх детей, а когда те выросли — с головой погрузился в работу. Одни слухи твердили, что его единственная жена сбежала с каким-то дэрсийцем. Другие — что, влюблённая по-настоящему лишь в море, уплыла на запад от Доррисэля, где волны поглотили её корабль. Ведь никому не удавалось переплыть Бурю. Шорин никогда не имела конкретного отношения к Лашансу: человек ли он чести, преданный всецело своей работе, или такое кровожадное чудовище, как Мезмер.       — А что будет с Вами? — спросила Шорин.       — А я стану капитаном в Пластринии. Город большой, вдвоём Бристолю и Даар-мешу не справиться. Рад, что Вы так беспокоитесь.       Ответ не порадовал совсем. Хотелось, чтобы Мезмера вышвырнули из Гвардии или хотя бы понизили, но мечты разбились вдребезги.       — Я думала, в Пластринии три капитана: Бристоль, Даар-меш и Шейд.       — Так и есть. Но Шейд в последнее время не в духе. Не справляется. Поэтому генерал Хоритс решил, что лучше пусть отдохнёт от столицы в Дрогстадте — всё равно место пустует. Город, конечно, сумасбродный, но Роберту будет полезно: пусть крыс ловит. Дрогстадт не переживёт второй резни. Да, Мор?       Архелл не ответил. За него говорил задумчивый вид. Никогда прежде Шорин не видела его таким… печальным. От этого было непривычно и даже немного не по себе.       — Мор? Не спать!       — Да, капитан, Дрогстадт не переживёт.       Гвардейцы прыснули, пытаясь за крупными кулаками скрыть тихие смешки. Всем телом Шорин чувствовала, что и для Архелла весь этот бал — одна большая пытка, созданная лишь для того, чтобы поиздеваться над ним. Гвардейцы не боялись Архелла, как она думала: напротив, для них Мор был опасной и глупой забавой, граничащей со смертью. Азарт подгонял кровь, Шорин и сама чувствовала это каждый раз, когда подтрунивала над братом. Но теперь всем сердцем желала, чтобы их насмешки прекратились.       Мезмер, глупо улыбаясь, посмотрел на Шорин. Взгляд снова блуждал по платью, иногда заискивающе поднимаясь к её глазам.       — В одиночку перерезать четверть Дрогстадта… — он несколько раз цыкнул, наслаждаясь каждым звуком.       Мурашки побежали по коже. Архелл был не в Дрогстадте. Где угодно, только не в Дрогстадте. Архелл не идеален, его даже хорошим человеком Шорин назвать не могла. Но он не мог совершить такого.       — Дрогстадт точно не переживёт Вас ещё раз, Архелл Мор.       Глаза непроизвольно округлились. Бросило в жар, и сразу — по спине, под нежными тканями платья, скатился ледяной пот. Глупый мальчишка де Шамер не солгал, не выдумал. Сказал правду. Верить не хотелось всё равно, сомнения ещё были живы, ещё трепались на дне. Мельком взглянула на Архелла, тот хотел что-то сказать. Уже открыл рот, и Шорин зажмурилась, мечтая только об одном: что он всё опровергнет. Назовёт шуткой.       — Отрицай, — одними губами сказала Шорин, звук комом застрял в горле.       — Это была необходимость. Сомневаюсь, что когда-нибудь подобное повторится.       Вновь перед глазами сотни мундиров и тысячи красных лент. Рябило в глазах, в мутном тумане стирались лица. Звонкий треск хрусталя. Чувствовала, как постепенно слабеют ноги и как чужие руки обвили её талию. От неожиданности не смогли удержать, практически упала на пол, но неуклюжие крупные ладони пролезли под мышками. На короткий миг стало даже щекотно.       — Держись, — размытый туманом голос. — Сейчас на воздух пойдём. Почему не сказала, что плохо?       Блёкло улыбнулась краешком губ. Архелл. Легко угадывались его бурчащие интонации и короткие фразы. Не нёс её на руках, нет. Крепко держал, изображая, будто Шорин сама идёт.       — Только голову не запрокидывай. Лучше на меня обопрись.       Весь этот спектакль разыгрывал специально для гостей: гвардейцы знали, а вот остальные вряд ли успели хоть что-то заметить. Битые бокалы — привычное дело для шумных балов.       — Упадёшь — отец нам обоим голову оторвёт, — шипел он.       Эта мысль подбодрила Шорин. Ей показалось, что даже ноги оживились. Холодный свежий воздух приятно коснулся кожи, постепенно возвращая ясность. Архелл сел на скамью и уложил Шорин рядом, так, чтобы голова покоилась на его коленях.       — Боги, какая же ты дура, — тяжело вздохнул он, и сквозь полуоткрытые веки стало видно, как он закрывает ладонями глаза. — Сказал же, что если будет плохо… Дура.       — Нудишь, как Анна, — пробормотала Шорин, массируя пальчиками глаза. — Сам дурак.       — Я?!       — Ты, — хотела было подняться, но голова закружилась сильнее прежнего. — Ты же меня плохо ловил.       — Невыносимая.       — Сам такой.       — Пф.       Придерживал голову, теребя свободные от причёски локоны между пальцами. Лицо спокойное. Не вечно раздражённое, как прежде. Замученное.       — Ты их всех убил?..       Звёзды яркими точками смотрели на брата и сестру с тёмного небосклона. Огромная луна то появлялась, то вновь исчезала среди облаков. Бледный белый свет разливался по веранде, уродливые каменные горшки полнились от не менее уродливых пёстрых цветов. Виноградные лозы — такие старые, что одеревенели стебли, — оплетали колонны. Архелл молча смотрел в бескрайнюю степь.       — За что? — шум бала бережно обволакивал шёпот.       Открыл было рот, но сухие губы остались недвижимы.       — Архелл. Скажи, что ты этого не делал.       Тон настойчивый, а голос подрагивал. Не плакала, лишь сердце ревело от безнадёжности.       — Убил, — тихо сказал Архелл.       — Ну одного, двоих, бывает, за дело, значит, не всех…       — Всех до единого, — пробормотал он.       Искала хоть каплю отрицания в ореховых глазах, а взгляд его так стыдливо прятался в далёком горизонте.       — В глаза мне смотри, — отчаянный шёпот, вот-вот готовый сорваться на крик. — Смотри мне в глаза, трус!       Ничего не ответил на оскорбление: ни словом, ни движением. Не повёл даже бровью.       — Зачем, ради каких наград ты это сделал? Ради новой должности? Хотел быть с Анной всегда, не уезжать из Враны и…       — Замолчи! — почувствовала его порыв резко встать, но Архелл не сдвинулся с места. — Это была случайность.       — Случайность? В твоей голове это укладывается? Четверть города убиты тобой — это случайность? Я не могу представить себе такую случайность!       — Я защищался.       — Защищался?! — вскочила, мир вокруг завертелся, так что Шорин пошатнулась; Архелл протянул руки, чтобы поддержать её, но ответила она криком: — Отвали! На тебе ни единой царапины, а четверть Дрогстадта…       — Четверть Дрогстадта хотела нас убить!       — Хотела? Хотеть не значит сделать, Архелл!       — Как же ты меня достала уже! — вскочил, взгляд менялся так быстро, что Шорин не успевала следить за ним — то взбешённый, то замученный. — Тебя там не было! Тебя не окружала толпа, не кричала, что хочет тебя убить! На тебя не поднимали оружия! — он подошёл ближе и с глухим хлопком положил руку на грудь Шорин. — Тебе в руки не прилетал сраный кусок головы твоего товарища!       Отшатнулась, молча уставилась на Архелла. Тот закрыл ладонями лицо, падая на мраморную скамью, и завыл. Хотела приблизиться, утешить, слишком жаль его было. Гордость не позволяла подойти ближе. Лишь рука колыхнулась.       — Не могу больше, — угадывались слова среди заглушённой речи. — Не могу больше. Не могу больше.       Качался взад-вперёд, светлые волосы растрепались, а сам он весь сгорбился. Непривычно крохотный. Больше напоминал ребёнка, чем огромного гвардейца.       — Анна знает? — всё, что смогла выдавить из себя Шорин.       Сжался ещё больше, перестал двигаться совсем. Стало ясно: двойняшки поссорились. Напоминать лишний раз Шорин не хотелось.       — Как ты…       — Что «как ты»? — поднял голову, в злых глазах угадывался прошлый Архелл.       — Как ты чувствуешь себя? — без страха спросила она.       — Паршиво! — замолчал, откидывая голову назад и упираясь затылком в холодную каменную стену. — Плохо помню, как их перебил, — вдруг спокойно и тоскливо проговорил он, будто обсуждая дождь. — Всё какими-то урывками. Помню, что испугался до усрачки. Разозлился. Руки дрожали. До сих пор не прошло. Пить не могу: постоянно этот привкус металлический. Всё смердит трупами, даже самая надушенная дама. То злюсь, то жалею, то оправдываюсь, то локти кусаю. На стену лезу, всё не знаю, куда себя деть, чтобы не было больше перед глазами этой площади. И знаешь, что самое паршивое?       Шорин чуть подала подбородок вперёд, прося брата продолжить. Непривычно, что он так разговорился, но вместе с тем… приятно.       — Что Анна мне не помогла с этим справиться.       — А сам?       — А сам я не могу. Не умею. Я слишком любил, когда она меня утешала. А теперь сам себя утешить не могу. Разучился.       — Попроси. Дело серьёзное, не думаю, что она откажет. Хотя с вашей связью пора заканчивать.       — Без тебя разберёмся, — огрызнулся он. — Она сама всё прекратила, — продолжил уже тише, без всякой агрессии. — Выгнала меня. Я так плох, скажи мне?       — Не у меня это надо спрашивать: я тебе сейчас такого наговорю.       — Не думаю. Я видел, как ты смотрела на меня сегодня. Так, будто я твоя семья.       Мяла подушечки пальцев, стеснялась смотреть Археллу в глаза. Взгляд её был где угодно: то взбирался по виноградным лозам, то змеёй полз по мраморному полу, то ручейком струился с украшенных драгоценными камнями люстр вниз, на головы дворян.       — Я просто заметила, что и ты не в своей тарелке. Всё не то…       — И всё не так, — дополнил Архелл. — Я же говорил, что мы одинаковые. А ты не верила.       — Ты говорил, что мы похожи.       — Ужасно похожи.       — И оба слеплены из такого дерьма…       — Что другим и не снилось.       Улыбнулась, и Архелл повторил за ней. Она поправила волосы, затем и он. Она усмехнулась — за ней усмехнулся он.       Шорин подошла, села рядом, спиной упираясь в Архелла. Сняла туфли, прохлада поцеловала ступни. Зашевелила пальчиками, желая ощутить хоть малую долю свободы, пускай сквозь клетку чулок её практически не чувствовалось. Закончив, положила ноги на скамью и вытянула.       — Что у Вас с Анной случилось? — чувствовала, что Архелл успокоился, и без сожалений задавала вопрос.       — Думал, тебя бесит, что мы вместе.       — Нет, просто это мерзко. Но иногда довольно весело наблюдать за тем, что у вас там происходит. Она тебе пишет, сто раз переписывает одно и то же, ты ей не отвечаешь. Она злиться, но молчит. От обиды или из страха. А тебе всё равно. Такие вы смешные в эти моменты. Аж блевать тянет.       Замолк. В тишине гудели голоса, звенели хрустальные бокалы, шуршали десятки юбок.       — Так жалею, что не писал ей.       Голос ломался. Дыхание сбивалось. Громко вдыхал носом.       — Так хочу, чтобы она была рядом. Хочу, чтобы она вернулась.       Наклонился, отчего Шорин чуть не упала, и закрылся от всех за широкими ладонями. Бросила в его сторону недовольный взгляд, хоть и знала, что он не заметил.       — Тебе надо это пережить.       — Не смогу.       — Ты не пробовал.       — Она сказала, что у меня нет сердца.       — Мало ли что она там сказала. Кто её спрашивал? Никто. Сам разберёшься, что у тебя там есть, а чего нет.       — Она права.       — Поной-поной, иногда полезно, — скрестила руки на груди и улеглась на спину Архелла.       — Я не ною, — он выпрямился, так что Шорин снова чуть не свалилась.       — Придурок, ровно сядь, неудобно же! — прикрикнула она. — Ноешь ещё как.       — Не ною.       — А что ты делаешь? Ты даже не можешь рассказать нормально, что у вас там случилось. Просто сидишь и бубнишь, какой ты плохой. Бу-бу-бу-бу-бу!       — Заткнись.       — Бу-бу? — Шорин надула губки, вплотную прижимаясь к Археллу, залезла на него и принялась кривляться. — Бу-бу-бу!       — Да отвали ты! — он отпихнул её, а сам отвернулся, но Шорин прекрасно видела, как приподнялись от улыбки щёки. — Боги, какая ты надоедливая…       — Вот так и сиди. Я, между прочим, чуть в обморок не упала, а ты мне отдохнуть не даёшь.       Прижалась к Археллу, как к любимой подушке, обняла руку и прикрыла глаза.       — Я как приехал, пошёл её искать. Дома не было. Всё перерыл, ни вещей нет, ни Анны. Побежал в Церковь. А она там… с ним.       — С кем?       — Имя дурацкое. Валафар.       — У тебя не лучше.       — Да помолчи ты. Я её уговаривать начал: пойдём домой, говорю. А она раз отказала. Два. Мне самому тяжко, а тут ещё это…       — И ты решил её силой отвести?       — Ага, — тяжело выдохнул Архелл.       — Типично.       — Я просто хотел, чтобы она мне помогла. Вытащила из этой могилы. А тут это… И потом этот мелкий вылез…       — Какой мелкий?       — Валафар.       — Уверена, он среднего роста. Это просто ты балка двухметровая.       — Да какая разница? Я просто понял, что она не хочет уходить, потому что он там. Он лучше, он в её вкусе. Она с ним улыбалась. Она так редко со мной улыбалась…       — Ты её загнобил.       — Нет…       — Ещё как.       Фыркнул и замолчал. Шорин крепче обняла руку, поудобнее устраиваясь.       — А дальше?       — Он преградил мне путь. И я…       — Только не говори, что ты побил его!       — Мне кажется, я его убил вообще. Даже если не убил, то… в общем, лекарь ему хороший нужен.       — Архелл, — разочарованно протянула Шорин.       — Да как-то… не знаю. Не помню, как я так. Перед глазами только площадь, трупы и столько крови… Столько крови…       Неживой голос. Шорин открыла глаза, чуть привстав, и посмотрела на Архелла. Тот не двигался, даже не моргал, глядел в никуда. Рот открывался сам собой.       — Понял, что я что-то не то делаю, когда окно разбилось. И я ушёл.       — Недоговариваешь.       Села ровно и принялась надевать туфли. Они поблёскивали холодной бирюзой и даже немного нравились Шорин, но как только она вспоминала, как сильно болели ноги, всякая симпатия пропадала.       — А что мне тебе сказать ещё? Что она меня прогнала? Что она меня ненавидит теперь? Что я ей омерзителен? Что ты услышать хочешь?       — Вот это всё я и хотела услышать. Сам бы ты никогда не ушёл.       Архелл промычал, прислонившись к холодной стене, и повернул голову навстречу лёгкому ночному ветру. Лицо его заливала бледным светом луна.       — Что мне теперь делать? — прозвучал в тишине его шёпот.       — Дальше идти, просто без Анны.       — Не смогу. Не понимаю как это — без неё.       Неумело поправила причёску, всё пытаясь вплести обратно неугомонные пряди, но те, совсем расслабившись, не желали возвращаться. Золотые листочки и нити еле держались, только спустя несколько попыток удалось хоть как-то закрепить их.       — Вы зря… — начала было Шорин, но Архелл, устало выдыхая, перебил её:       — Знаю.       — Зря роман завязали, — продолжила она и отряхнула запачканный апельсиновым вином подол, будто от этого пятна исчезли бы. — Зачем тебе это? Вот объясни: отчего тебе сестра родная по душе, а другие женщины — нет?       — Потому что она меня любит.       — А другие?       — А другие не смогут.       Шорин засмеялась, громко и искренне, так что даже заболел живот, а причёска стала хуже прежней.       — Может, потому что ты ведёшь себя, как последняя скотина? Кто тебя любить будет, когда ты такая мразь, Архелл? Даже Анна, получается, от тебя отвернулась именно из-за этого.       — Получается, — тихо и спокойно сказал Архелл. — Может, если бы я был наследником или отказался в её пользу, она стала бы любить меня больше?..       — Ну да, — усмехнулась Шорин, задрав подол и натянув повыше чулки, — конечно. Ты скажи, когда тебя папулька любимый похвалит: я тоже подойду. Может, и мне чего-нибудь достанется. Согласна на рукопожатие, мне большего не надо. С головой хватит.       Промычал что-то невнятное себе под нос, наклонился, упираясь локтями в колени, и поставил подбородок на сомкнутые в замок руки. Задумчивый взгляд его блуждал по полу. Дыхание спокойное и тихое, лишь иногда проскакивали тяжёлые вздохи.       — Это всё, что ты хотела узнать? — вдруг спросил он.       — Угу.       — Даже расспрашивать не будешь, что там такого случилось? — не поворачивая головы, посмотрел на Шорин краем глаза. — Я про Дрогстадт.       — Было и было, — буркнула Шорин, потирая охолодевший нос. — Хочу забыть это, как страшный сон.       — Всё думал, когда же ты сожрёшь меня. Ждал, когда всё разнюхаешь. Не без интереса, — тихая усмешка и еле заметная полуулыбка, такая непривычная и оттого яркая. — Думал, ты меня сожрёшь… — повторил он с нескрываемым сожалением.       — Не доставила бы тебе такого удовольствия, раз уж ты так мучаешься. Делом займись и старайся ни о чём не думать. Захочешь в петлю — меня позвать не забудь.       — Со мной полезешь?       — Сдурел? Смотреть буду. И радоваться.       Встала, отряхнулась, затем протянула руку Археллу. Тот не глядя схватился, поднимаясь. Вновь высокий, огромный Архелл Мор был перед Шорин, лишь слегка сгорбленный.       — Спасибо, что выслушала, — прозвучал его громогласный голос, но на лице красовалась редкая милая гостья — еле заметная улыбка. — Потанцуешь со мной?       — Хочешь, чтобы я опозорилась?       — Да, — губы растянулись, во всей красе показывая, каким может быть Архелл.       — Иди в задницу!       — Хорошо, вернусь к Мезмеру.       Шорин прыснула и громко засмеялась.       — Может, всё-таки потанцуешь со мной? — тихая надежда угадывалась в его голосе. — Иначе твой первый танец придётся отдать лорду де Шамеру. Или капитану. Или ещё какому-нибудь скользкому типу.       — Убедил, — без раздумий протараторила она, — лучше с тобой! Ты хотя бы знакомый скользкий тип.       — Какая честь, леди Мор!       Рука его, повёрнутая ладонью вверх, приглашала на танец. Как только девичьи пальчики коснулись её, Архелл ухватился покрепче и, кружась в танце, повёл Шорин в бальный зал. Яркий свет слепил глаза, духота сжимала горло, в ушах звенели чужие насмешки. Но Шорин почти не замечала этого: она держала глаза закрытыми, старалась уловить тонкую ниточку свежего воздуха и слушала только музыку, следуя её такту. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три.       Танцевать не получалось совсем: Шорин наступала на ноги Археллу, отходила слишком далеко на поворотах и вся была натянута, как струна: слишком брат был высоким партнёром. Чувствовала, как голову тянуло вниз, вслед за волосами.       — У тебя причёска сыпется, — сгорбившись чуть ли не вдвое, прошептал он над её ухом.       — Пускай!       — Все ноги мне отдавила. Неудобно?       Не дожидаясь ответа, Архелл приподнял её и поставил так, чтобы она стояла на его ногах.       — Распусти волосы, — прошептал он.       — Отец мне…       — Тебе неудобно. С поломанной причёской ещё хуже. И распущенные они у тебя красивее.       — Потом, — смутившись, буркнула она.       — Эх ты, — вздохнул Архелл и заглянул ей в глаза. — Обхвати меня и держись крепче.       Шорин послушно обвила брата руками, лицом прижимаясь к его груди. Чувствовала, как легко стало волосам, как вся голова, освобождённая от бремени, дышит и жадно ловит тонкие потоки холодного воздуха. Дамы возмущённо охали, наверняка прячась за огромными веерами и тихо обсуждая между собой, как неуклюжа, некрасива и бестолкова была Шорин Мор, к тому же так позорно распустившая волосы. Дикая и непокорная, свободная от любых оков. Такая, какой должна быть.       — Отец меня острижёт… — облегчённо шептала она.       — И что? Зато не придётся снова мучиться с причёсками.       Улыбнулась и сильно-сильно прижалась к Археллу, жмурясь от удовольствия.       — Спасибо, — нежно растеклись слова.       — Тебе спасибо, — на короткий миг сжал её ладонь в своей, будто играючи подмигивая.       Сменилась музыка, спокойные и нежные мелодии исчезли, вместо них — головокружительные, быстрые, озорные мотивы.       — Ещё один танец, — попросил Архелл.       Шорин улыбнулась и кивнула, отходя от брата на пару шагов, но всё ещё протягивая ему руку. Доррисэльский саркас, нелепый и немного хаотичный, был её любимым танцем: подарить его Гарпусу или Мезмеру не хотелось совсем, но и не исполнить его было бы преступлением. Быстрый и задорный, он завораживал. Будто прибывший из далёких земель, будто само воплощение свободы.       Легко поддавалась такту музыки, всё ускорявшейся и ускорявшейся. От удовольствия жмурилась, широко расставляя руки в стороны, всем телом ощущала, как душный бальный зал становился просторнее. Кружилась, прыгала, отбивала каблучками ритм. Архелл старался повторять движения, но часто добавлял что-то своё, ведь именно в этом состояла главная задача танцора — прочувствовать свободу и показать её через саркас.       Краем глаза замечала, что многие стояли в стороне: вновь прикрывались веерами, перешёптывались, пили золийское вино. Многим дворянам не нравился этот танец, и Шорин благодарила за это богов, ведь места теперь было намного больше.       Музыка ускорилась так сильно, что стало понятно: скоро саркас закончится. Шорин затанцевала ярче и быстрее прежнего. Чувствовала себя звездой на ночном небе: пусть раньше она была бледной, однако теперь засияла так, как не сияет ни одна звезда. Архелл приблизился, обеими руками взялся за талию Шорин и сказал:       — Не бойся.       С этими словами весь зал вмиг оказался внизу. Каждую голову стало видно, вдалеке даже промелькнули знакомые лица: Виан, отец, Гарпус, Мезмер, Касиан. Архелл держал крепко и позволял насладиться видом, Шорин охотно ловила взглядом чужие лица, наряды, мелкие движения — все были как на ладони. Только когда музыка кончилась и Архелл опустил Шорин на пол, сердце заныло, зарытое в воспоминания о танце.       Сменилась мелодия, вновь приглашая дам на скучный танец. Толпа, до этого растёкшейся жижей стоявшая вдоль стен, вновь равномерно распределилась по залу, наполняя его духотой. Шепотки и ядовитые прищуры — всё, что попадалось на глаза, пока Шорин вместе с Археллом пробиралась подальше от центра. Хотелось вновь выйти на веранду, но каждый раз вспоминались слова отца: «Это твой последний шанс».       У потухшего камина, огромного и украшенного золотом, роились мужчины. Они, подобно осам, будто облепили гнилую грушу. Заметила знакомые узоры на тёмно-синем сюртуке. Случайная встреча заразила сердце страхом, и всё тело забилось в лихорадке. Отец повернулся и с молчаливой, злой разочарованностью уставился на Шорин, но взгляд его становился мягче при виде Архелла. Особенно заметно это стало, когда глаза его начали лениво переползать от Шорин к Археллу и обратно.       Рой зашевелился, зашумел, и мужчины расступились. В кресле, обитом белой тканью, сидел сухой и неестественно тонкий Вейлор де Шамер. Он костлявыми пальцами подзывал Танда Мора, а сам щекотливым взглядом бегал по лицам людей. Перстень, на Гарпусе смотревшийся вульгарной безделушкой, на Вейлоре означал власть — кольцо сидело так хорошо, что казалось, будто вранский лендлорд родился с ним. Что-то прошептал Танду, и тот, хмуря брови, жестом подозвал Шорин. Архелл пошёл следом.       Только когда они приблизились, Шорин заметила рядом с герцогом женщину — в тёмном пышном платье, высокий воротник напоминал паутину, подол украшали серебряными нитями вышитые паучки. Невольно поёжилась, стараясь больше не смотреть на её платье. Подвеска из белого золота с сотней пурпурных александритов казалась невесомой на тонкой шее. Женщина стояла позади кресла лорда де Шамера, будто заменяя собой его тень, бледная рука покоилась на его плече. Серьги, тонкие и длинные, еле заметно покачивались, когда она взглядом медленно прыгала с одного лица на другое.       — Герцогиня… — догадка беззвучно покинула губы.       Ирена Пташек, по слухам прибывшая из Соше, была одной из немногих дворянок, вышедших замуж и при этом сумевших сохранить имя своей семьи. Она была лет на десять моложе своего мужа герцога де Шамера, но при этом казалось, будто годы не тронули её лица. В сорок она выглядела на двадцать пять. Материнство же не испортило её стройного красивого тела.       Взгляд леди Пташек остановился на Шорин. Не моргала, не прятала глаз, лицо её недвижимой скульптурой застыло. Чёрные волосы были убраны в аккуратную высокую причёску, украшенную серебряными нитями и гребнем в виде магнолии. Вдруг герцогиня чуть наклонила голову вбок и мягко улыбнулась, взгляд её вновь запрыгал по чужим лицам.       — Здравствуй, Шорин, — сказал лорд де Шамер, губы растеклись в приятной улыбке. — Подойди ближе, дорогая, мы же скоро одной семьёй станем. Не бойся, — посмеялся он, — я не кусаюсь.       Сделала несколько шагов, и герцог протянул руку с перстнем ладонью вниз. Вновь намёк на поцелуй. Раздражал и унижал. Шорин, недолго думая, взяла руку герцога и пожала, неотрывно смотря ему в глаза. Заметила, как улыбнулась герцогиня. Отец же лишь тяжело вздохнул.       — Рада знакомству, лорд де Шамер.       — И я, моя дорогая, — ещё больше расплылся в улыбке лорд де Шамер, заключив руку Шорин между своих ладоней и жадно пожимая её. — Как тебе у нас? Всё ли нравится?       — А как Вы хотите: честно или нет?       Герцогиня прикрыла осторожно рот пальчиками, сдерживая смех.       — Честно.       — Душно, — тут же сказала Шорин. — И тесно. И скучно. И слишком ярко. И тут все смеются надо мной.       Герцог откинулся на спинку кресла, сжав посильнее подлокотники.       — Что ж, во многом с тобой согласен. И душно, и тесно… Мой сын тоже над тобой смеётся? Или не встречалась с ним ещё?       — И он тоже, — выпалила Шорин, взгляд нехотя цеплялся за злющее лицо отца.       — Ничего, дорогая, бывает. Может, встал не с той ноги. У меня тоже сегодня всё как-то не так идёт: и голова болит, и неуклюжий какой-то с самого утра… А насчёт других не переживай: похихикают и забудут, у них всегда найдётся, кого обсудить. Сегодня ты, завтра я, послезавтра ещё кто-нибудь. И следующему наверняка достанется сильнее. Ты часто бываешь на балах?       — Первый раз.       — С дебютом тогда тебя! Извини уж, я без подарка: не знал. И не переживай насчёт этих хохотушек. Привыкнешь и будешь, как моя Ирена, — он нежно коснулся пальчиков герцогини. — Все будут перед тобой дрожать, как листочки на ветру.       Зависть неприятно укусила сердце. Лишь одно, озарённое ярким пучком света, мозолью бередило глаза: прикосновение рук герцога и герцогини. Нежная и светлая любовь, преодолевшая годы. Счастливая семья, пусть и с таким сыном. Шорин всю рвало изнутри и казалось, что, появись рядом Гарпус, она бы ударила его от обиды. Нежность, с которой их руки соприкасались. Нежность, которой отец ни к кому и никогда не проявлял. Даже если он и любил хоть одну свою жену, любовь была холодной, каменной и мёртвой. Шорин поджала губы и опустила взгляд.       — Расскажи нам о себе. Чем ты занимаешься? Что изучала? Как проводишь свободное время?       Замялась, наблюдая за реакцией отца. Его неподвижное лицо красноречиво говорило, чтобы она дважды подумала прежде, чем отвечать.       — А что Вам обо мне уже рассказывали? — осторожно спросила Шорин.       — Лорд Мор упоминал, что ты умеешь шить.       Это выдуманное занятие чуть не заставило Шорин разразиться смехом. Отец наверняка даже не пытался вспомнить хоть что-нибудь правдивое.       — Боюсь, он не слишком осведомлён, — от скрываемого смеха осталась лишь улыбка. — Я ужасно шью, вышиваю и в целом работаю с тканью. Я скорее убьюсь об иголку, чем сделаю что-то стоящее.       — Тогда расскажи сама, что умеешь. Прошу, дорогая, не стесняйся.       — Я…       Мельком посмотрела на отца, но тут же перевела взгляд на леди Пташек. Столько стойкости и уверенности было в этой женщине, что Шорин и сама невольно становилась посмелее.       — Я делаю фигурки… из гвоздей. И не только. В целом из всяких металлических штучек.       Герцог удивлённо приподнял брови и повёл рукой, открытая ладонь его приветливо приглашала продолжить. В то же время чувствовалось в его движениях уважение. Архелл осторожно коснулся её поясницы, поддержка придала сил.       — И каждый день я тренируюсь. Учусь владеть мечом.       — Это у тебя от… — герцог сделал длинную паузу, показывая на свой нос.       — Это после тренировок осталось, — сказала она первое, что пришло в голову.       Медленно перевёл взгляд на Архелла, стоявшего рядом с Шорин.       — С Вами, Мор? — приподнятые брови герцога слегка колыхнулись.       — Нет, — раздался голос Архелла, и Шорин посмотрела искоса на брата.       — Меня учат вороши. Но я ещё много чего знаю, — виновато посмотрела на отца, тут же отводя взгляд. — У меня было много учителей благодаря маме. Я изучала историю, естественные науки, математику и доррисэльский, ворошский и золийский говоры. И немного тольский. И ещё я училась рисовать, но у моего брата точно намного лучше получается.       — И хорошо танцуете саркас, — добавила леди Пташек.       — Это правда, — тепло улыбнулся герцог, вновь поглаживая пальчики жены. — Загляденье, уж очень ловко ты пляшешь! Я вот так не умею. И никогда не умел, признаюсь тебе. И волосы у тебя, конечно, роскошные…       — Благодарю, — смутилась она, почти сразу переводя тему: — Саркас, пожалуй, единственный танец, который у меня получается.       Шорин посмеялась, и герцог вместе с леди Пташек поддержали её. На короткий миг почувствовала, как напряжение начало спадать, исчез страх. Даже плечи, до этого напряжённые и приподнятые, опустились, высвобождая из плена осанку.       — Ничего, сегодня не получается — получится завтра. А не получится, так и… — леди Пташек прикрыла глаза, легонько сжимая плечо мужа, и лорд де Шамер закашлялся. — Словом, не страшно, если не получится. Это же не жизненно необходимо. Тем более, у тебя много других достоинств.       Жестом герцог попросил слугу налить в бокалы вина. Протянул один Шорин, внимательный взгляд шустро бегал по её лицу, исследуя каждый уголок и особенно останавливаясь на бинтах. Хрусталь и яркий свет бального зала превращали вино в пламенный закатный танец.       — За тебя, моя дорогая!       Приподняла бокал вместе с Археллом, отцом, герцогом и герцогиней. Губы коснулись края, узорчатый хрусталь холодной тонкой полоской поцеловал нежную кожу.       — Пусть годы брака с моим сыном пойдут тебе только на пользу!       Тут же пропало всякое желание пить рыжее пойло. Шорин сдержанно улыбнулась, прикрывая глаза, а губы сами собой немного покривились от раздражения. Не глядя пихнула бокал брату. Несправедливо. Даже с герцогом, который казался таким добрым и понимающим человеком, она снова представила себя переходящей из рук в руки игрушкой. Любой предмет легко сломать, легко отдать, если надоест, легко закинуть в самый дальний и пыльный ящик и навсегда забыть о нём.       Обманулась снова. От обиды затряслись руки. Наивные мечты утонули в бокале огненного золийского вина, хрусталём разбились вдребезги и после — растоптаны сотнями дворянских туфель. Наивные мечты, что герцог поймёт её и откажется от женитьбы.       Всё тело горело, как будто жарким летом вспыхнула сухая степь. Хотелось выпрямиться и, гордо задрав голову, сказать: «Нет! Я не желаю быть его женой». Восстать так же легко, как и до этого. Ослушаться отца. Вгрызться зубами в собственную свободу, как и всегда, чтобы все видели, что перед ними не существо, не дочь, не предмет, не средство, а Шорин Мор.       Открыла было рот, но слова предательски застряли в горле. Попробовала сказать снова, но не проронила ни звука. «Они убьют мою свободу, — летели буйные мысли. — Они запрут меня с Гарпусом в этой золотой клетке. Они изуродуют мою суть. Они изуродуют меня».       — Я отойду, — еле выдавила Шорин.       Архелл взял её за руку и, нагнувшись, прошептал на ухо:       — Тебе снова плохо?       — Оставь меня, — буркнула она и поспешила уйти.       Непослушные ноги изредка срывались на бег. Подальше. Через толпу, скрыться среди пёстрых платьев, перьев и драгоценностей, за веерами и высокими причёсками. Спрятаться на веранде, где никому не будет дела до маленького львёнка. Зарыться в виноградных лозах, чтобы никто и никогда не нашёл. Следовала за призрачной волной холода, за мягким светом луны, вуалью покрывавшим всё, чего касался, за свежим запахом родной степи.       Тише и спокойнее забилось сердце, как только Шорин оказалась на веранде. Сняла туфли и, подгибая ноги и упираясь спиной в стену, села на скамью. Закрыла голову руками. Казалось, будто всё на свете бьёт её, нет никакого спасения. В ловушке.       Поджала ноги сильнее, будто они могли скрыть её от посторонних глаз. Они все хотели запереть её в клетке, чтобы вечно издеваться: и Гарпус, и капитан Мезмер, и герцог де Шамер, и даже отец. Одевать её в неудобные платья, любоваться её телом, наливать только золийское вино, называть её грязной, заставлять плясать под свою дудку…       Чужая рука коснулась плеча. Шорин вздрогнула и подняла голову. Широкая улыбка, оголявшая зубы, и мягкое покачивание ладони из стороны в сторону. Вечно лишние, слишком подвижные густые брови приподнялись. Золотые эполеты — не парадные, как у гвардейцев, стоявших рядом с Мезмером, — сверкали при голубом свете луны.       — Здравствуй, — сказал Касиан, закрывая глаза и дружелюбно помахивая рукой.       — Ты что здесь забыл? — проворчала Шорин и, приобняв ноги, отвернулась к холодной стене.       — Приказали охранять покой гостей.       — Так иди.       — Я вижу, что одному гостю очень неспокойно.       — Так иди и займись им, — тише прежнего сказала она.       — Уже, — присел на корточки и, наклонив голову, попытался заглянуть Шорин в глаза, но она отвернулась ещё больше. — Что случилось?       — Всё в порядке.       — Не-а, — слышала, как он улыбался.       В возникшем молчании из бального зала трещинами расходились звон бокалов, чужие голоса, смех, громкая музыка, но вдалеке, там, где рождался прохладный ветер, шелестели сухие травы, стрекотали кузнечики, а ковыль напевал свою вечную тихую песнь. Касиан осторожно прикоснулся к Шорин, пальцы мягкие, но чувствовала каждую косточку.       — Оставить тебя в покое?       — Нет… — немного поразмыслив, прошептала она. — Побудь со мной.       Не чувствовала рядом с ним напряжения. Казалось, одно его присутствие обволакивало душу тёплым одеялом.       — Они хотят выдать меня замуж за Гарпуса, — зашуршал надломленный голос. — Хотят запихнуть меня в сюжет чужой сказки. Я буду всю жизнь мучиться и наблюдать, как моя собственная зарастает мхом. И я ничего не могу с этим сделать. Даже слова поперёк сказать. Всё в горле застревает.       — Не узнаю тебя, — спокойно ответил Касиан.       Шорин повернулась к нему, выпрямляясь. В глазах моровская буря, а брови хмуры.       — То есть? — с вызовом, будто оскорблённая, спросила она.       — Шорин, которую я знаю, сожгла бы это место дотла, скажи кто хоть одно слово не так. А тут уже не просто слово… Они пытаются отнять твою свободу, разве не так?       — Так, — тихо и задумчиво произнесла Шорин.       — Разве все они не хуже богов?       Молча уставилась на Касиана, от непонимания брови сами собой нахмурились.       — Ты говорила, что даже если боги встанут на твоём пути, ты не упустишь шанс на свободную жизнь. А тут даже не боги, так… герцог и его сын.       — Мелкие сошки, и правда, — усмехнулась Шорин.       — Вот и я про то. Шорин, которую я знаю, всем пожертвует ради хотя бы одного вдоха на свободе. И чужие желания для неё не имеют значения.       Замолчал. Мечтательный взгляд его блуждал по степи так блаженно, что Касиан весь снежинкой таял в горячих руках.       — Но это не плохо. Это… волшебно, — шёпот его, заботливо окутав, унёс в даль ветер.       — Да, но я также хочу быть кем-то. Хочу не быть разочарованием.       Вздохнул и сел рядом на скамью, откидывая голову к стене. Плотно скрестил руки, будто от холода.       — Знаешь… Я же тебе не рассказывал, что со мной случилось в Дэрси? — Шорин покачала головой. — Я жил во Фрезии. Был оруженосцем у одного селихея… Это знатный человек, отказавшийся от своих земель и решивший до самой смерти служить королю. Обычно они живут в специальных домах, каждый этаж которого — жилище одного селихея. Денег немного, а работы — полно, но я никогда не жаловался: мой селихей был довольно… добрым, если можно так сказать. Фактически я жил вместе с ним на его этаже, а это уже необычно. В столице, в тепле, накормленный, напоенный и чистый. При деньгах. Так ещё и обучался сражаться. О чём можно ещё мечтать? Но… у него была невеста.       Касиан замолчал, спокойный взгляд его опустился. Мял пальцы, так что те покраснели.       — Она мне не нравилась, а вот я ей понравился слишком сильно. Поначалу я воспринимал всё как игру, она всегда была очень шумной, весёлой и открытой. Со всеми, не только со мной. Но в какой-то момент её игры стали слишком навязчивыми. В каждом слове со временем я стал замечать странные намёки. Она шутила, что вышла бы за меня замуж, при собственном женихе. Я понял, что надо её как-то… приструнить. Рассказать моему селихею не хотел: боялся, что они разойдутся, что я разрушу чужую семью. Хотя сейчас думаю, что лучше бы рассказал…       — И что ты сделал?       — Поговорил с ней. Всё объяснил. Она даже поняла. Взгляд у неё тогда был умный и проникновенный, так что я поверил. Ни на секунду не усомнился. Дурак, — усмехнулся Касиан. — На следующий день мой селихей обвинил меня в том, что я силой взял его невесту. Она стояла рядом и так натурально плакала, что даже я на секунду поверил. Думал, он убьёт меня в тот день. Повезло, что не стал обращаться в суд: может, позора боялся. Не знаю. Знаю одно: я чудом цел остался и в тюрьму не сел. Ничего не взял и просто сбежал оттуда.       — Но куда ты пошёл?       — Куда бегут люди, когда вся жизнь под откос катиться? К родителям. Рассказал им, что случилось. Лучше бы не рассказывал, честно.       — Они тебе не поверили?       — Хуже. Поверили и всё равно сказали, что я виноват и не должен был допускать такого. Сказали, что разочарованы. Это был первый раз. Потом я нашёл работу, но довольно быстро меня выгнали. А потом с другой. И с третьей. Это мой бывший селихей продолжал портить мне жизнь. И каждый раз, каждый день слышал от родителей, что я разочарование. Ни слова поддержки. А потом я оказался здесь, пошёл в Королевскую Гвардию, как и мечтал в детстве.       — Ты хотел просто рассказать историю?       — Что? Нет, конечно нет! Я старше, моя задача — поучать тебя.       — Сейчас научишь меня чему-нибудь не тому…       — Послушай. Зачем тебе так надрываться, убивать себя и свою сказку? Чья похвала толкает тебя на это? Хочешь, чтобы папа сказал, какая ты молодец?       — Да, — голос дрогнул, заболели мокрые глаза, а в горле застрял ком.       — Не скажет. Потому что он другой. Он не умеет так. Он просто не понимает, что тебе нужна его похвала, как воздух. Наверняка думает, что вот этим всем воспитывает в тебе характер.       — Он хвалит Артура, — чувствовала, как по щекам полились предательские слёзы. — И Архелла, и Анну. Я же ничем не хуже? Разве я не заслуживаю того, чтобы я была кем-то важным для него?       — Шорин… — тяжело вздохнул Касиан и положил подбородок на её колени, руками обхватывая голени. — Зачем тебе его похвала?       — Чтобы знать, что я чего-то стою.       — А ты ничего не стоишь без его слов?       Молчала. Шмыгала носом. Глаза жгло от слёз.       — Посмотри: тебе не нужна его похвала, чтобы быть такой, как ты рассказывала. Чтобы быть Шорин Мор, которая пойдёт против богов, если те встанут на её пути. Не его опора тебе нужна, опирайся на себя, на свой внутренний стержень. Не его любовь, не чья-то там, а своя собственная. Чтобы ты любила себя. Хвалила. И сама себе говорила, что молодец. Иногда даже без повода.       Спрятала лицо между коленей, слёзы оставляли мокрые пятна на ткани платья. Касиан гладил её волосы, и всё тело успокаивалось от его прикосновений.       — Зачем ты мне это говоришь? — всхлипывала она.       — Потому что мне больно смотреть на то, как ты ломаешься ради чужих стремлений. Потому что я бесконечно влюблён, — Шорин подняла взгляд, тонкие губы Касиана растекались в улыбке. — Влюблён в то, какая ты. Влюблён в твою натуру, в этот внутренний пламень, который то гаснет, то разгорается вновь. Влюблён в твою сказку о свободе и создании нового мира. В тебя.       Страх стрелой поднялся от пяток и выше, пронзая сердце и остриём застревая в макушке. Вжалась в стену, прижала ближе ноги. Дыхание перехватило, но Шорин не испытала никакого трепетного волнения от признания в любви: напротив, в груди и пальцах мигающей болью нарастала паника.       — Зачем? Зачем ты мне это говоришь? Я не могу, я…       — Шорин, — тёплые руки обхватили её пальчики, — мне от тебя ничего не нужно. Я не жду, что ты ответишь мне взаимностью, или откажешь, или ещё чего. Я хочу быть с тобой искренним. Хочу, чтобы ты видела, что люди могут любить тебя такой, какая есть.       — Ты говорил, что я не такая…       — Я говорил, что не узнаю тебя. Но мои чувства остались прежними. Даже если бы ты, — он усмехнулся, закрывая глаза, — отвергла человечность, я бы продолжал восхищаться тобой. Потому что то, что привлекло меня, будет при тебе. Твоя воля к свободе — это часть тебя. Разве стоит её губить?       — А если бы её не было?       — Ты была бы другой.       — Хуже?       — Почему? Просто другой. Любую версию тебя можно любить.       — А если я предам себя и соглашусь выйти замуж?       — Я буду рядом молчаливо тебя любить без шанса на счастливый конец.       — И ты готов так убиваться? Ради чего? Зачем?       — Знаешь, это чем-то похоже на то, как люди восхищаются природой: едут куда-то далеко, ждут извержения вулкана, чтобы насладиться его пугающей и разрушительной красотой, силой, гневом природы. Они сами выбирают такой путь. Вот и я совсем не убиваюсь, не иду на жертву ради тебя. Я сам выбрал этот путь. И если ты выйдешь замуж и позволишь мне быть рядом, я стану твоей тенью. Потому что хочу. Для меня это не жертва, это…       — Путь.       — Да, — Касиан улыбнулся и погладил её руку, каждое прикосновение настолько нежное, что слегка щекотало кожу. — Можно попросить у тебя кое-что?       — Что?       — Станцуй со мной.       — Мне нельзя, — зашептала она. — Нельзя с тобой! И тебе со мной. Ты не моя семья, не мой жених, ты… У нас будут проблемы.       — Потом?       — Я не умею танцевать, — виновато улыбнулась Шорин.       — Я тоже. Будешь не уметь вместе со мной?       Только она открыла рот, как чужие шаги прервали её. Заливаемый излишне ярким светом, в проходе стоял Гарпус, сверкая незапоминающимися чертами лица.       — Леди Мор, — чуть ли не хихикая промурлыкал он, — какая встреча! Вы свободны, гвардеец, можете идти.       Касиан не шелохнулся. Не вскочил при виде сына герцога, даже не повернулся в его сторону. Губы мягко растекались в улыбке, взгляд блуждал по лицу Шорин, а пальцы гладили её руки.       — Сожалею, лорд де Шамер, — медленно, будто смакуя каждое слово, проговорил он, — но я подчиняюсь только приказам старших по чину гвардейцев.       — Наглец! — заверещал Гарпус. — Пошёл вон, пёс смердящий! А Вы бы хоть немного постыдились, леди Мор.       Касиан тяжело вздохнул, прикрывая глаза, и встал в полный рост, лишь слегка возвышаясь над Гарпусом. Вся нежность вмиг исчезла, вместо неё — одно маленькое, заветное желание, граничившее со злобой.       — Не надо… — прошептала Шорин, приподнимаясь и хватая Касиана за плечо.       Оба касались рукояток мечей. Готовы были вот-вот наброситься друг на друга. Шорин внимательно посмотрела на Гарпуса: тот весь трясся от злости. Не был задет наглостью Касиана — его раздражало, что новая игрушка в чужих руках. Так легко угадывалась эта мелочная ревность, эта жадность, что становилось противно.       — Леди Мор, — скрипел его голос, — уберите, пожалуйста, свои патлы в причёску. А то за Вас даже сражаться не хочется.       Взгляд мальчишки де Шамера въедался в лоб Касиана. Оскорбление как будто предназначалось ему, а вовсе не Шорин.       — Отойди, гвардеец. Это мой подарок, а не твой.       — Очень низко с Вашей стороны оскорблять свою будущую супругу.       Касиан щурился, перекатывался желвак. Сжал рукоять, на короткий миг взвизгнул металл, но меч остался в ножнах. Шорин мягко сдерживала его порыв, а вдумчивый, обеспокоенный взгляд её изучал черты Касиана.       — Я сама могу за себя постоять, — твёрдо сказала она. — Сейчас этого не требуется. Меня не сильно задели слова лорда де Шамера.       — Знаю. Но я делаю это не для тебя, — медленно проговаривал Касиан слова. — Для себя. Это меня задевает, что он тебя оскорбляет. Поэтому убери руку. Прошу тебя.       Улыбнулась и послушно выполнила просьбу. Не для неё, а для себя. Он был честен и свободен в выборе — вот, что действительно было ценно для Шорин. То, что он не унижался, говоря о своей влюблённости. Его выбор — любить её несмотря на помолвку. Его выбор — вступать в схватку, когда оскорбляют Шорин. Не было никакой тягостной незримой силы, которой Шорин держала у своих ног нового влюблённого юношу и о которой говорил Алексей. Это был личный выбор Касиана — любить Шорин.       — Мы потанцуем, если ты выпутаешься из этой передряги, — шепнула она ему на ушко.       Ничего не ответил, только уголок губ приподнялся.       — Обещай мне танец, дэрсиец, — настойчиво проговорила она.       — Обещаю, Шорин.       Пара шагов сдерживала их от схватки: только Шорин отошла, Гарпус скинул кафтан, первым обнажил меч и сделал выпад. Неумелая атака бесновавшегося ребёнка — всё, что было в технике мальчишки де Шамера. Он наступал, даже не задумываясь, что кто-то может ударить в ответ. И Касиан не бил: он медленно кружил вокруг соперника, то уклоняясь от атак, то изящными движениями отводя их в сторону. Гарпус только больше злился, меч его всё быстрее рассекал воздух, не попадая в цель.       Глупый мальчишка де Шамер не следил ни за противником, ни за собой. Тяжело дышал, хотя времени прошло всего ничего, весь красный, слабый хват мозолил Шорин глаза. Гарпус был безнадёжен. Если бы Касиан сражался всерьёз, то убил бы его.       Внимательно наблюдала за тем, как Касиан держал меч и как плавно и быстро двигал им. Вороши и доррисэльцы сражались по-другому. Первые предпочитали движения погрубее и напоминали скорее хищных зверей, чем людей. В широких размахах вторых же легко угадывались движения конных воинов. Техника Касиана не была для Шорин привычной: он ступал мягко и тихо, словно рысь, ловко и играючи крутил мечом вокруг ладони, а каждое движение лезвия было быстрым и плавным. Касиан коброй перетекал по веранде, и всё же Шорин не покидало стойкое ощущение, что ему чего-то не хватало. Не то он привык к другому оружию, не то вторая его рука будто не находила себе места. В ней должно было быть что-то ещё.       В этом чарующем танце Гарпус был совершенно ненужной и даже лишней фигурой. Он был столько же неуклюж, сколько Касиан — грациозен. Маленькая оплошность — кинутой на пол кафтан — стоила Гарпусу всего. Ноги его зацепились за дорогое тряпьё, и де Шамер с тупым звуком свалился на пол. Кончик клинка коснулся его носа, а на лице Касиана появилась победоносная ухмылка. Мерзкая, как показалось Шорин, но до противного притягательная.       — Что происходит?       Чужой голос, раздавшийся из-за спины, заставил Шорин вздрогнуть. Резко обернулась, в нагрянувшем страхе не различая и половины звуков. В ярком арочном проходе выросли непрошенные фигуры: герцог вместе с герцогиней, за ними отец, еле сдерживавший недовольную мину, пара гвардейцев. И в самом хвосте — Архелл, прятавшийся за вздыхавшей процессией, как молчаливый наблюдатель. Он смотрел на всё без привычного раздражения, с пониманием, никого не осуждая. Взгляд его задумчиво бродил по всем присутствовавшим.       — Что происходит, Шорин? — повторил герцог де Шамер, обеспокоенно касаясь её руки.       — Пап, он… — Гарпус вытянул руку и пальцем указал на Касиана, на что тот лишь фыркнул.       — Юный лорд оскорбил леди Мор, и… — вмешался Касиан.       — Я не вас спрашивал, — неожиданно строго сказал герцог, но взгляд и голос его подобрели, как только он вновь посмотрел на Шорин. — Расскажи, дорогая, что тут происходит?       Виновато уставилась на отца. Весь вечер он выглядел хмурым в присутствии дочери, но казалось, что и за все годы не скопилось бы столько злости, сколько Шорин видела в этот момент.       Взгляд перебежал на леди Пташек в надежде найти хоть каплю сил и утешения. Но тень герцога оставалась холодна. В воздухе чувствовалась её готовность напасть в любой момент, скажи Шорин хоть слово против Гарпуса. Камни подвески потемнели, и сотни фиолетовых глаз смотрели на Шорин, прожигая кожу.       — Гарпус имел неосторожность оскорбить меня и… — замялась, всё пытаясь подобрать слова, — и моего друга. Касиан хотел заступиться, но лорд напал первым.       — Неправда, — тотчас всполохом загорелась леди Пташек. — Гарпус не мог так просто оскорбить человека. Тем более свою невесту. Напал первым! Сколько наглости в этой девчонке…       — Ирена, — герцог мягко сжал руку жены, и она потухла так же быстро, как и зажглась, — не сейчас. Я прошу прощения, дорогая, за это недоразумение, — вновь улыбнулся он при виде Шорин. — Нехорошо получилось. Я разберусь, обещаю тебе.       Лёгким взмахом руки, гвардейцы вышли из-за спин герцога и герцогини и помогли подняться Гарпусу. Тот, задрав обиженно нос, поплёлся прочь вслед за матерью. Но гвардейцы не пошли следом: они взяли Касиана под руки, не оставляя возможности двинуться, и повели его в бальный зал.       — Почему?.. — растерянно пробормотала Шорин. — Куда его уводят?       — Дорогая, я не могу это просто так оставить. Гарпус бывает трудным ребёнком, это правда. Но я не могу позволить оборванцу из Гвардии унижать достоинство моего единственного сына. Понимаешь?       Чувствовала, как забурлила злость, поднимаясь к горлу криком. Губы были предательски сильно сомкнуты. Ни слёз, ни беспокойства, ни страха — ничего не ощущала сильнее, чем злость. Злилась не на Гарпуса, не на герцога де Шамера, даже не на отца. На себя, потому что снова обманулась так легко. Три шага в бальный зал, вслед за Касианом, но рука де Шамера упёрлась ей в грудь, не пуская дальше.       — Нет, — она улыбнулась, стеклянный взгляд обрёл ясность. — Нет, я не понимаю.       — Дорогая…       Герцог хотел было обхватить её руки своими, но Шорин сделала широкий шаг назад.       — Меня зовут Шорин Мор, — шёпот её подносил ввысь на незримых волнах ветер. — Не дорогая, не милая, никакая не леди Мор. У меня есть имя. Я — Шорин Мор. Я не чья-то там вещь. Не корова, которую можно обменять у соседа на что вздумается. Не инструмент, которым можно выстроить себе дорогу наверх, к власти. Нет, — громче сказала она. — Не позволю так обращаться со мной. И женитьбу эту я ненавижу. Соглашусь только при одном условии.       — Каком? — спокойно, с мягкой улыбкой спросил герцог.       — Что Вы не тронете Касиана. Что он останется при своей должности и не получит никакого наказания. Его не за что наказывать.       — Извини, дорогая, я не могу выполнить ни одной твоей просьбы. Гвардеец получит достойное наказание, и я уже говорил, почему не могу поступить иначе.       — Тогда я не собираюсь выходить замуж.       — Видишь ли, мы с твоим отцом уже договорились. Хочешь или нет, но…       — Я перережу ему глотку! — прошипела Шорин.       Герцог тяжело вздохнул, разводя руками. Он не придавал словам Шорин ни капли веса и будто говорил с ребёнком, бившемся в истерике. Открытые руки приглашали в свои объятия. По-дружески, но Шорин видела: они хотят её задушить. Сделал пару маленьких шагов ей навстречу.       — Дорогая…       — Я Шорин Мор! — настойчивый голос заставил герцога остановиться. — Я не позволю вам всем запихнуть меня в клетку. Я не выйду замуж за Гарпуса, — слова вылетели смело, в то время как сердце защищалось от разъярённого взгляда отца. — Я свою жизнь разменивать не собираюсь! И если ты, отец, не хочешь позаботиться обо мне и моём будущем…       — Сын герцога — это не забота о тебе и твоём будущем? — взбесился Танд.       — Ты о своём будущем заботишься! Я в нём завяну и умру! Вот это всё погибнет! — прикрикнула она, указывая на непослушную гриву. — Я погибну. Поэтому если ты обо мне не хочешь позаботиться, — Шорин наскоро скинула туфли, стянула чулки и пихнула всё отцу, — то я сама буду о себе заботиться!       Подбежала к мраморной ограде и, задрав повыше подол, спрыгнула. Позади слышались обеспокоенные вздохи и собственное имя, но это уже никак не волновало Шорин. Хотелось лишь одного: уйти подальше, за горизонт, скрыться за самыми непокорными и высокими колосьями ковыля.       Свободная степь встретила её приятным покалыванием сухих трав, босые ноги щекотал холод, а платье лазурной лунной дорожкой следовало за Шорин. В этот момент, момент волшебного единения, не хотелось думать ни о чём. Только одной мысли разрешалось кричать во всё горло, не давая сотне других напоминать о плохом, — «Я Шорин Мор, и я свободна».