El pueblo unido

Соглашайся с их требованиями, — на этом пункте блестящего плана по сохранению собственной жизни выходит затык, так глупо, так топорно, что отступает даже единственный доступный инстинкт. Тот, который про самосохранение: умри ты сегодня, а я завтра. Никто не утруждает себя ношением масок, ты видишь и запоминаешь первое, второе, третье лицо, постукивание пальцев по столу, холодный и спокойный, как озёрная вода, голос, — если тебе показывают лица, значит, не планируют отпускать живым, это и дураку понятно, а ты не дурак. И ценность жизни выходит из уравнения, как сокращённый «икс», вопрос только в том, что будет раньше: умрёшь или сломаешься и сделаешь то, что они просят. Лучше первое. Лучше, конечно, первое, если при любом раскладе — не жить. Доступ к базам данных ФЭС; к архивам, к документации, к разработкам. Пожалуйста, Иван. Не заставляй нас использовать силовые методы. Тебе это не понравится, я обещаю. А у вас губа не треснет? Не треснет, Иван, не треснет, а вот у тебя много чего может треснуть, одна кость, потом другая, а потом, глядишь, и самообладание. Меня ищут. «Меня же ищут?» Вряд ли найдут, мы многое знаем о ваших методах работы, Иван. Мы не оставляем следов. «Но я оставляю». Тебе не дают никакой техники, зная, что сигнал можно отправить нажатием пары клавиш, а несанкционированный доступ легко отследят. Перед тобой на столе только плохо заточенный карандаш и лист офисной бумаги, наручники сняты, но в комнате столько вооруженной охраны, будто ты герой боевика. Но ты не герой боевика. Вообще не герой. Поэтому ты умрёшь здесь. Они поменяют все пароли. Уже поменяли, наверняка. Я бесполезен. Не поменяют, пока надеются тебя найти. У нас пока достаточно времени. Вас отследят, если попробуете войти в систему. Кто сказал, что входить будем отсюда? Мы люди не тёмные, у нас аутсорсинг есть. Не надо было вскидываться, надо было сидеть тихонечко, а теперь лежишь носом в пол, вдыхая пыль, и руки больно скручены за спиной, на грани отключки слышится рингтон чьего-то телефона: вроде бы песня, но слова там выкрикивают, а не распевают. Как будто речёвка. Лозунг. Призыв. А дальше — тишина. * Мы роем, как кроты, изводим тонны документации единой зацепки ради (во, почти по классику! — по какому? — знать надо, тьфу!). Неважно, кому насолил Ванька, бедняга. Важно — кому насолили мы все. А у нас этой соли... Хватит посыпать все дороги Москвы и области. Не сыпь мне соль на рану, а? И без того тошно. Тик-так, тик-так, стучит в груди, в висках, в горле, отмеряя время ни много ни мало чужой жизни, похищенных спасают в первые трое суток, потом в девяти случаях из десяти ищут по обочинам и оврагам тела с простреленными головами. Первые сутки утекают сквозь пальцы, — вхолостую, в молоко, туда. В ещё одни похороны в кругу своих, в комок мёрзлой земли, тихо стучащий о лакированное дерево. Скручивает всё внутри, мешая мыслить логически. И вообще — мыслить. В допросной снова кто-то корчится и вздрагивает, кто-то, кому нечего предъявить. Одному, другому, третьему. Горло устаёт от криков. У кого там был дядя-шишка из министерства? Дядю сняли, дядя бесполезен, пусть и не самых честных правил был человек. Снова не то. А та история с главой администрации? Кто-то у него остался? Нет? Нет. Едем дальше. И мы едем, едем, едем по квартирам, кабинетам. Обиваем пороги, чердаки-подвалы. Без ордеров, потому что кто их даст. Мы же не с обыском, мы так. Не завалялся ли у вас наш сотрудник. Нет? Извините за беспокойство. Всего доброго. Скрип зубов, глухое «тик-так». Безжалостная поступь судьбы. Под вечер валишься не глядя куда, съезжаешь по стеночке, закуриваешь последнюю из пачки. Думаешь то, на что не хватило времени днём. Хотел остаться — Галя выдворила приказом до утра, при-ка-зом, иначе бы не ушел. Аналитики остались, а вы мне нужны по звонку, далеко от телефона не уходите, но попробуйте поспать. Одна ошибка скомпрометирует всех. Эта кровь будет на нас. Эта смерть будет на нас, если мы не успеем, — а мы и так ничего не успеваем, может, его убивают прямо сейчас, пока мы тут отдыхаем. Ой, как же я нажрусь, когда всё закончится. Если всё закончится. Плохо или хорошо. Хорошо или плохо. Мне так потяжелело в последнее время, кто бы знал, я никому не говорю, потому что страшно признаться самому себе. Не годы, нет. Какие мои годы. Тут другое. Чуть заикнешься, в ответ сразу: жениться тебе надо, семью, детишек. Умные все стали. Советчики, блядь. Вот у меня где эти ваши советы.