El pueblo unido

Та-та-та́м. Та-та-та́м. Та-та́-та-та́-та-та́-там. Пальцами по сырой кирпичной кладке, раз за разом, с таким упорством, как будто от этого зависит твоя жизнь. Нет, братец, тут не «Угадай мелодию», тут игра посерьёзнее будет, и без призов, а ты всё выстукиваешь свою однообразную морзянку, хоть этим отвлекаясь от голода, холода и жажды — зачем? Чего ради? Та-та-там. Та-та-там. В окошке ничего не показывают: ночь. Ты здесь чуть больше суток. Проснулся уже без пальто, покричал бы, но в горле ссохлось всё, в голове заунывное гудение пчелиного роя. Сон не идёт, а надо бы спать. Экономь силы, тяни время. Давай обещания. Не дёргайся. Та-та-та-та-та-та-там. А ведь рингтон — это даже не улика. Только речёвка знакомая до боли, известная, въелась в память — не ототрёшь ни хлоркой, ни страшными воспоминаниями, которые нормальный мозг подавит, а то и вытеснит, а твой — в деталях запомнит, чтобы по весне и по осени выдавать натуралистичные, злые кошмарные сны. Как после прошлого раза, помнишь? Лучше бы не помнил. Та-та-там. Пальцы плохо гнутся, зубы стучат, больно попадая по изгрызенным изнутри губам. Через полдня ослабеешь совсем, через день Родину продашь за глоток воды. Та-та-там. Оставляй следы, елозь пальцами по стенам, где дотягиваешься, рассыпай по полу выдранные из головы волосы — не клоками, конечно, по одному-два, для экспертизы хватит, когда найдут. Если найдут. Почему я, Господи, — и сразу за этим обжигает другое, комком подступающей к горлу желчи, потому что блевать давно нечем, даже если бы захотелось: если я не сделаю, могут взять кого-нибудь ещё. Или уже взяли? Андрея? Оксану? Та-та-там. Та-та-там. Нерусские слова, ускользающие буквы чужого алфавита. Рука опускается на голову привычно, небрежно и как бы нехотя, приглаживает волосы, а потом отбивает безымянным, средним и указательным по макушке всё то же вездесущее «та-та-там», но ласково, точно подсказать ему, нерадивому, хочет. Рта у неё нет, у руки-то, так бы она сказала: спи, Ваня, до самого утра. Утро вечера мудренее. Или дурнее, это уж кому как повезёт. Тихо. Капает вода в другом углу, далеко, не дотянешься, чтобы на язык поймать хоть несколько капель. Та-та-там. Руки затекли, руки теперь совсем чужие, не слушаются, сейчас бы на работу, кофе выпить из персональной кружки с щербинкой у основания — случайно сколол, когда мыл, руки всё не доходили поменять. Когда, если — обязательно поменяю, щербатая посуда, говорят, к несчастью. Рука сползает на плечо, хлопает эдак по-дружески, почти не контролируя силу удара — ай, ты что, сдурел, чуть меня не уронил. С добрым утром. Скоро светать будет — небо в окошечке синеет. И приснится же такое. Какое? Непонятное. Или понятное. Твой мозг тоже умеет вытеснять, особенно — собственные сиюминутные прихоти, рационального объяснения не имеющие. Это просто так. Это ничего не значит. Как в анекдоте, музыкой навеяло. В телефоне наверняка покопались. Нашли. И это на секунду перекрывает сломанный нос, подвал и скрюченные в наручниках, как от мертвой птички лапки, твои собственные бессильные руки. Экономь силы. Тяни время. Та-та-там. Та-та-та-та... Вспомнил. * Мне ночью снилось, что я своими руками рою ему могилу. Вот этими вот руками. Вокруг темно, сыро, лес, это самое — глушь полная, и земля такая твёрдая, холодная, под ногти забивается, а я всё рою её, как зверь какой-то, и прямо знаю (во сне всегда всё знаешь и под сомнение не ставишь, не то что в жизни), что это Ванькина могила будет. Проснулся, только глаза открыл и сразу на руки смотрю: есть земля под ногтями или нет. Не-а. Да откуда бы ей там взяться. Иногда сны — это просто сны. Результат ночной работы целого отдела — стопка новых адресов и потенциальных подозреваемых, от каждой строчки пахнет безнадёгой и ложным следом. Всё не то. Как будто раз за разом смотришь один и тот же карточный фокус, пытаясь понять, где именно тебя дурят, но всё никак не можешь. Одно сплошное разочарование. Голос Рогозиной из кабинета — строгость, круто замешанная с металлической стружкой. До сих пор невольно вздрагиваю, когда слышу. Это как мамин гневный окрик, который, будь тебе четыре, четырнадцать или сорок, всегда воздействует даже не на барабанные перепонки, а напрямую на мозг. Ваня бы сказал: на височные доли, и ввернул бы какую-нибудь колкую гадость. Заряд бодрости на всё утро, оскал вместо отбитой подачи. Мне снилась траурная кайма земли под ногтями, ладони, выпачканные грязью, перегноем, мокрые колени, мокрые волосы, липнущие ко лбу. Не могила — яма, куда поместилась бы максимум крупная птица, грязный серый снег, слой прошлогодних листьев с прелым запахом гнили и разложения, жёсткая комковатая земля. Темнота вокруг, пересохшие от ужаса губы, молчаливое смирение с поставленной задачей. И больше ничего. Это не самый страшный мой сон, потому что война тоже снится и те, кто живут дольше и знают больше, говорят: это с тобой навсегда, это не глушится ничем разрешенным, ничем запрещённым тоже, все эти лики смерти с искривлёнными ртами и стеклянными глазницами, которые застыли в памяти каменными столбами. А тут всего лишь лес и чёрные от земли руки. Мне не страшно. Это просто усталость. Если уйти с головой в работу, на размазывание соплей времени не останется. На том и порешим.