El pueblo unido

Гравийка под колесами настороженно шипит. Свою машину взять пришлось, не служебную. Чтобы логотипом не светить. Из вооружения — только табельное. Кулаки и голова, и обманчиво тихая вкрадчивая ярость, подбирающаяся внутри. И больше ничего. Никого. Темнеет всё ещё рано, навигатор не включал из параноидальных соображений, только карта области в телефоне и пульсирующими надрезанными буквами перед глазами зияет адрес. Перед Оксаной полчаса ужом извивался, рассыпался, ручки целовал: душенька-голубушка, рыба моя, зая моя, свет очей моих. Шепни адресок не для протокола, знаешь ведь, ты его пробивала. Ордера нет до завтра, так я есть, прямо с утра и рвану (ложь, ложь, ложь — стартанул, не заезжая домой), а причем здесь Галина Николаевна? А она посмотрела в ответ так. Как будто больше меня знает, и дело не в адресе, а в чём-то другом, глубже и темнее. Женщины так умеют смотреть, что дураком себя чувствуешь, хотя, вроде, ничего дурацкого не делал и даже не говорил. Красивые женщины — особенно. Посмотрела и адрес нашептала, а потом так по-сестрински, с пониманием, которого никто не просил: не делай глупостей, Майский. И когда стало понятно, что ордера мы сегодня точно не дождемся, я поехал делать глупости. Это тоже не для протокола. Дело в принципе. И в Ваньке, конечно, тоже. Страшная привычка рвать за своих, швыряться в любую стихию, напропалую, не щадя головы. Наугад, наобум. С божьей помощью. Липнет к коже на груди маленький серебряный крестик: пронеси на этот раз, ну чего тебе стоит. Тьфу, мелочишка же, щелчок пальцев, чернявая шелуха от семечек. Пожалуйста, пусть он будет живой, пусть всё не зря. Я же этого прокурора зубами загрызу, если что. Если правда. До косточек обглодаю и выплюну. Не доведи до греха. Поворот, частный сектор, узкие улицы, любая незнакомая машина сродни мишени: вот он я. Картина Репина «Не ждали». По нужному адресу двухметровый глухой забор. Без ордера не сунешься даже под видом соседа. Соседи, небось, все проверенные, да и дом в тупичке схоронился, от чужих глаз подальше. Тишина безблагодатная. До утра сидеть, ждать незнамо чего — подкрепления? Рогозинского подзатыльника за своеволие? Звонка, ордера, команды «фас»? Почти «фэс». Обхохочеш-шься. Это если не думать, что там, за забором, возможно, умирает сейчас человек. И не то чтобы это само по себе было трагедией: умирают люди сотнями и тысячами ежечасно, гниют заживо по приказу, по глупости и по доброй воле. Но не так, блядь. Не так. * Время нелинейно. Пространство относительно. Вечер вяло перетекает в утро, минуя ночь. Отключка сменяется плохим неровным сном, бьётся у виска отчаянная мысль, мельтешит, как крылышки птички колибри — жив жив жив, даже приковывать не стали, потому что знали: не дойдёшь. Инструкция предписывает попытаться оценить физический ущерб. Проверить своё тело на наличие опасных для жизни повреждений. По возможности оказать себе первую медицинскую помощь. В инструкции ничего не сказано о том, как боль выжимает желание жить. Всё до капли утекло в трещины на полу. Крови мало — теперь, потому что били ботинками и немного кулаками, закрывал, как мог, голову, самый ценный свой ресурс. Бесполезно. Перед глазами круги и блестящие точки, голова кружится даже лёжа, под затылком неприятный обломок какого-то кирпича, можно было бы спрятать его в рукаве, можно было бы попытаться. Продлить агонию. В эту ночь ничего не снилось, даже старая приятельница рука не приходила чесать за ухом, как кошку, ворошить волосы на затылке и поглаживать пальцем выступающий бугорок седьмого позвонка. А жаль. От воспоминаний пробирает искрами вдоль позвоночника, мурашками по коже, дрожью в ссохшихся губах: что же, больше никогда? Больше никогда. Одиноким маяком посреди моря застряла в голове чилийская речёвка. Единые — непобедимы. Прописная истина, отраженная в тонне фольклора. Быть единым с самим собой получается плохо, потому что внутри всё разрозненное, разобранное на брусочки, вроде конструктора «лего»: попробуй собери. Попробуй соберись. Чугунные шаги, полведра ледяной воды в лицо, пахнет ржавчиной, железом, кровью, но хватает, чтобы продрать глаза и намочить губы. Кажется, от жажды даже лёгкие сжались. Дышится через раз. Последний раз тебя спрашиваю. Кивни, если готов работать. Закрой глаза, стисни зубы, сожмись. Дома тебя никто не ждёт. Скотч больно липнет к губам, плиточные швы больно цепляются за кожу, за одежду — волоком по полу, потому что своими ногами не дойдёшь. И снова утягивает в темноту, бум! Головой о деревянный порожек, бум! Кто знал, что может быть ещё больнее, ещё паскуднее? На улице утро и слишком светло для того, кто не видел божеского света двое суток. Или уже больше? Слепят фотоны, чавкает снежок, в другом конце участка чернеет разрытая яма, кто-то упорно трудится над ней. Неглубоко. Красный след тянется по грязно-белому, серому, синеватому, утреннему. Где взять гордости на достойную, бесстрашную смерть, на взгляд в дуло, на вздёрнутый подбородок, хриплый смешок, расслабленную улыбку обречённого? Нигде. Последние следы, которые от тебя останутся — следы волочения тела.