El pueblo unido

Звенящая стылая тишина рассвета, негромкий посвист зимних птиц, леденцовое туманное небо. Здесь красиво, за городом-то, только холодно до бешеного стука зубов. Вот разъезжаются ворота, выпуская прокурорскую тачку, по-фрейдистски здоровую. Она спугивает сидящую на дороге сороку-ворону. Утром все птицы серы. И снова тишина. Сейчас бы в отпуск на недельку, вот в такое вот тихое место. В баньку. И на рыбалку обязательно. Э-эх. Тихо-тихонечко, балетным шагом к забору, и обратиться в слух: вгрызается в твердую землю чья-то лопата, бодро, ритмично, это кто зимой-то котлован роет, а?! Я вас спрашиваю, кто?! Всё нехорошее внутри подбирается, сбивается в снежный ком, растущий с каждым ударом, ощетинивается зубами и когтями. Чутьё не пропьёшь. Потом гулко хлопает дверь, шлёпается что-то о порог, волочится по притоптанному снегу. Вроде мешка с картошкой. Только картошка в мешке не сопротивляется. Ну, или мы того не замечаем, может, ей и больно, картошке-то. Кто же знает. А дальше тело действует само. Это химическая реакция, необратимый процесс: какой там ордер, какое там подкрепление, какое там «позвонить и доложить»? Ноги бегут до машины, руки поворачивают ключ зажигания, вырулить, набрать скорость и мордой прямо в забор, потому что это, ну, это их точно слегка притормозит, а я что? Я пристегиваюсь всегда. Свято чту пэ-дэ-дэ. Хмурая, заранее бешеная рожа, сжатые кулаки. Брызжет слюной в лицо. Мужик, ты охренел? Ты соображаешь, куда въебался? Щелчок. Соображаю, конечно. Руки работают сами, автоматически, как какие-нибудь клешни у робота. Дуло у самого горла, видно, как бьётся под желтоватой кожей синим жгутом артерия. А теперь веди меня. И без глупостей. А то я сегодня нервный. Спал плохо, понимаешь. Ссссука. Всем стоять. Не двигаться. Руки за голову, кто дёрнется — убью. Черным провалом на белом снегу — как дырка на месте зуба — зияет яма. Тело рядом, от которого двое отскочили, не успев стряхнуть его туда, тоже зачем-то поднимает к затылку окровавленные грязно-бурые руки и так замирает, скрючившись на снегу. Но лицо не поворачивает. * От снега сводит зубы, это как в детстве, когда (редко) давали мороженое, можно было засунуть в рот целую ложку и завопить сразу от резкой боли. А потом ещё будет болеть горло. Вырос, мороженое так и не разлюбил, а сейчас жрешь снег, потому что имидж ничто, а жажда — всё, была такая реклама, тоже с детства въелась в память. Снег-снежок-снежочек, а вот ещё можно было отломать и лизнуть сосульку, тоже ничего себе. Как умудрился скотч содрать, уже не помнишь, не плечом же. Нет, просто мордой в снегу пролежал сколько-то, намокло, отлипло, съехало, надышал, зубами зацепил кусок. Руки за голову, ладно, только не бейте больше, ну, или добейте одним ударом, надоело корчиться. И даже не сразу доходит через этот туман войны в голове, что голос знакомый. Даже, можно сказать, родной. Бухтящий чего-то в трубку, неслышному, но очевидному собеседнику, собеседнице — осознание накатывает быстро, через слабое неверие, за тобой всё-таки пришли, жив и жить будешь, наверное, если пневмонию не подхватил, а это запросто. Голоса нет. Вместо крика выходит тихий собачий скулёж. А потом вот это: тихо-тихо-тихо, щас-щас-щас. Не дёргайся. Всё хорошо. Всё будет хорошо. И рука опускается на голову знакомым, тысячу раз повторенным жестом из сна, и если сморгнуть как следует весь этот влажный туман перед глазами, то будет понятно, чья она, эта рука. Ну, конечно. Кто бы мог подумать. Мы не хотим сейчас об этом думать, мы жить хотим, правда? Губы почти не шевелятся, зато пальцы дёргаются, призывая наклониться поближе. Потому что голоса нет, только хриплый совсем не интимный шепот, царапающий и обжигающий чужое ухо. Эль пуэбло. Унидо. Хамас сера венсидо. У Майского так смешно округляются глаза, серьёзно, заржал бы над этим, да сил нет. Ни на что сил нет. Даже на немую благодарность. Не спать, эй. Ну-ка не вздумай мне тут, я тебя, вообще-то, спас. Спаситель, блин.