El pueblo unido

Больничное расписание простое, младенческое: сон и еда; и процедуры, и уколы, и УЗИ всего на свете, и ласковая палатная сестра тётя Катя, так легко иголка входит в вену, совсем не больно, золотой крестик на цепочке, бело-розовая форма, усталые влажные глаза в паутинке морщин, зовёт сыночком, от этого теплеет немного в груди, где всё — сплошной мертвый рубец, как от инфаркта. Ближе к центру или по прописке, сказали, переводиться смысла нет, как нет опасности для жизни, а транспортировка пока нежелательна. Потому и показания пока — официально — не давал, только сухо кивал на фотографии в планшете Круглова, этого было достаточно. В сухом остатке переохлаждение, переломы рук, рёбер, носа, сотряс, гематомы, ушибы, что-то ещё. Забыл. Наверное, проблемы с памятью. Легко отделался, говорят все, ещё говорят: молодец, всё будет хорошо, поправишься, будешь как новенький, и самое мерзкое: до свадьбы заживёт. Свежо предание. Ноут нельзя, мобильный телефон нельзя, книжку нельзя, сопротивлялся бы, если бы мог, скука смертная, тоска подколотная, за неделю одичал совсем, но каждый день посетители из конторы, тумбочка ломится от фруктов и конфет (один в палате, как барин, так бы скормил соседям, конечно), хоть бы кроссворд кто принёс или журнал какой, но не положено. Кормят жидким супом и густой кашей, фу. Почти все приходили, кроме Галины Николаевны, — не обидно, она звонила трижды, — и Майского ещё. Тоже вроде бы не обидно, мавр сделал своё дело, мавр может уходить и здоровьем спасённого товарища не интересоваться даже из вежливости, а ещё Андрей не умеет язык за зубами держать, проболтался и голову в плечи вжал. Забудь, неважно, тебе волноваться нельзя, Рогозина сказала, что сделает всё возможное. Я уже отволновался. Только чувство вины ворочается внутри разбуженной гадюкой: всё из-за тебя, дурака беспечного. Оксана приходила вот вчера, неправдоподобно прекрасная, с контейнером домашних пирожков и незаданным вопросом в глазах. Любопытство, хитрость, не нож в сапоге — так, шпилька, зубочистка, всё норовит подловить и уколоть в бок: прости, пришлось покопаться в твоих драгоценных штуках, но ты не волнуйся, я нежно, карту памяти телефона сохранила даже. Хотел смалодушничать, попросить уйти под предлогом того, что поплохело, ведь и вправду замутило внутри, выкрутило, будто кто-то руку в живот сунул и нагло там пошарил, зазнобило вдруг, а потом бросило во влажный, с испариной, жар. Оправдаться немедленно, защититься, выставить руки перед лицом, зажмуриться. Проигнорировать. Что там было-то, в телефоне этом, — три или четыре снимка, сделанных исподтишка с другой стороны круглого стола, что это — преступление? Доказательство — чего? Спасибо. Как выйду отсюда, заберу. Помолчали. Никаких разговоров о деле, хотя Андрей опять же проболтался, что всех взяли, в том числе прокурора, но допросы ещё идут, новости будут позже. Веришь, нет, — мне плевать с высокой колокольни, есть в нашей жизни вещи важнее и выше справедливости. Это какие же? Да так. Она медленно встала, поправляя локоны тонкой холёной рукой, подошла поближе, наклонилась, — хороший ненавязчивый парфюм, белые цветы и свежесть, совсем по-весеннему, внимательный взгляд и сузившиеся в точку зрачки, никакой жалости и снисхождения, эй, я же чуть не умер за правое дело по заветам юных партизан из военных книжек, — поцеловала в лоб, как мертвеца. Как ребёнка. Как будто что-то поняла — только сейчас — и за что-то простила. * Отстранённый — что отверженный. Или там прокажённый. Хоть с колотушкой ходи. Табельное сдал с удостоверением вместе, а без них как голый. В контору только по вызову, информация только неофициальная, в допросную ни-ни, все молчат и глядят сочувствующе, а Галя — как хозяйка на нашкодившего кота, с осуждением и одновременно с жалостью. Да что я, сам не знаю. Эти проклятущие две минуты теперь козырь в рукаве стороны защиты, адвокаты быстро прознали, хотя была слабая надежда, что не заметят. Зацепились, суки. Ваш человек действовал вопреки уставу и закону. Мой человек спасал другого моего человека, которого ваш человек... А вот это, извините, ещё не доказано. Уже доказано. Прокурорский загородный дом оперативники на пару с экспертами вылизали, и из собранных образцов, если верить заключениям, можно ещё одного Тихонова собрать, — кровь, волосы, разодранное пальто, не до конца сгоревшее в печке, его держали в холоде без верхней одежды, его избивали, мы докажем, что имела место статья сто семнадцатая часть вторая, а потом Ваню отпустят из больнички, и по его показаниям зароют всех. От трёх до семи лет только по одной статье. Постой, паровоз, не стучите, колёса. Всю неделю собирался к нему в больницу съездить. Так и не собрался, то одно, то другое, хотя нормальные отмазки кончились на вторые сутки. Даже не позвонил ни разу. Неделю спустя, когда позвонила Галя и не внушающим оптимизма тоном произнесла, что прокурор раскололся (в голове пронеслось бегущей строкой подтекста, что на суде придётся оправдываться и тебе, и мне, и вообще ничего ещё не решено, но это когда будет, волокита страшенная), собрался. Вроде как с хорошими новостями, не с пустыми руками, взял в конторе с пустующего лабораторного стола «Слова и вещи», заложенные на середине мятым магазинным чеком. Открыл из любопытства и тут же закрыл — хрень какая-то невнятная, но Холодов сказал, что да, Ваня это читал. Потом в магазине — ну а что ему нести, не веник же, чай, не баба — фрукты и конфеты, подумал над кофе и решил, что, наверное, не разрешат, а теперь и корочек нет, чтобы их под нос сунуть. Отбери у опера ксиву и ствол — и станет он что улитка без раковины, ничтожен и беззащитен. Злиться за случившееся получалось только на самого себя; на Ваню ровно до тех пор, пока не вспоминались руки в корке засохшей крови и тихий испанский бред на ухо, не такой уж, кстати, и бред. Не то чтобы улика, но — нужный рингтон в изъятом телефоне нашли, а нарочно такое не придумаешь.