El pueblo unido

Он заявляется под конец отведённого на посещения времени, здоровенный, громкий и до лёгкого раздражения неловкий, в белом халате размера на три меньше, бесполезно болтающемся на одном плече и подозрительно женском, с какой медсестрички он его стащил, боже, — едва удерживаю себя от того, чтобы спрятаться от него под одеялом, притвориться мышью, ветошью, мертвым, кем-то другим, кем угодно, кроме самого себя. Извините, вы ошиблись палатой, здесь такие не живут. С чем угодно можно научиться жить, даже с семью сломанными пальцами на руках — трёх достаточно, чтобы перехватывать трубку телефона на посту дежурной медсестры, чесать зудящую под гипсом кожу, где хватает длины пальцев, держать ложку и разворачивать конфетные фантики. С чем угодно можно научиться жить, с сотрясением мозга и обострившейся клаустрофобией, с хрипами и бинтами, с тахикардией и астенией, но только не с этим. С ну этим вот, — других цензурных слов не подобрать. Это мне? Спасибо. Ну так, ничего, лечусь потихоньку. Вашими молитвами. Вопросы про контору и ход следствия рвутся с вовремя прикушенного языка, это был бы удар наотмашь, по больному, как соль на рану. Как сам? Ничего, потихоньку. Пакт о ненападении, первенство ФЭС по незамечанию слона в музейном зале, он кладёт мне на колени книгу, держа её двумя пальцами за край корешка, как дохлую крысу за хвост. Спасибо. Тётя Катя меня убьёт. Я смотрю не на него, а сквозь, потому что на него вообще невыносимо теперь, всё равно что смотреть на Солнце в ясный день — зажмуришься, отвернешься, пойдут перед глазами цветные полосы и пятна, звёздочки и кружочки. Я хочу сказать: извини, это я во всём виноват, при нашей работе нельзя ходить вечерами по плохо освещённым дворам в наушниках и одновременно залипая в телефон, не успел сориентироваться, заметить их, даже крикнуть; с одинаковой вероятностью меня могли бы и просто грабануть, проломив башку кирпичом, но тогда больше никто не пострадал бы. Кстати, а наушники мои вы не нашли? Нет? Блин. Новые совсем были. Они с меня, кажется, слетели. Я хочу сказать: я обязан тебе жизнью, не в первый раз, конечно, наша старая добрая традиция; хочу поблагодарить, но боюсь, что меня прорвёт, как туго набитый барахлом рюкзак, разойдутся швы, расползутся нитки, туго стягивающие всего меня. Жидкие больничные занавески не скрывают слепящие солнечные лучи — мне в лицо, ему в лицо, апельсиновый вечерний свет. Апельсины, кстати, тремя пальцами чистить неудобно, а тётю Катю просить стыдно, нас у неё много, немощных и убогих, а она одна, ангел во плоти. Майор Майский чистит мне апельсин перочинным ножичком, кожура под его руками сползает одной длинной лентой серпантина вместе с невкусной белой прослойкой, и это такой сюр, что я мысленно ставлю на побочку от обезболивающих, не угадали с дозировкой, бывает. Майор Майский заразительно ржёт, облизывает пальцы и отказывается, когда я предлагаю ему законную половину апельсина. Оттаивает. Уходя, треплет меня по голове, тем же небрежным жестом, что и всегда, и я задерживаю дыхание до той поры, пока его шаги не стихают в конце коридора. * Плохой больничный запах, белесоватый искусственный свет, бахилы с трудом налезают на берцы; женщина в бело-розовом, выкатывая из чьей-то палаты штатив с системой, улыбается, как родному, к кому вы? К Ванюше, со службы? Следующая дверь. Не за что, только вы уж недолго, у нас режим. Тихонов живёхонький, хотя какой-то желто-синюшный там, где не загипсованный. Но зато шевелит аж тремя пальцами, как осьминожка своими щупальцами. И вообще бодрится. Как я сам? Ничего, потихоньку. Мы не говорим о деле. Спрашивать его, почему он не стал сдавать наши пароли даже зная, что попытку получить доступ быстро отследят — всё равно что спрашивать меня, зачем я въебался без ордера в прокурорский забор; затем, что одно дело делаем и под одним стягом ходим. И как там было? Единый народ не будет побеждён. Можно мне премию за продвижение корпоративных ценностей? Нет? Ну ладно. Не очень-то и хотелось. Тихонов радуется своей мутной книге больше, чем мне. Ёрзает, неуклюже перелистывает страницы. Тётя Катя, говорит, прихлопнет, — я вспоминаю мадам со штативом и делаю своё самое скептическое лицо. Наушники не видел, нет. Может, среди улик лежат. Знаю, что не лежат, мы бы их не пропустили. Если слетели где-то, то ищи-свищи ветра в поле. Первый же прохожий их спиздил. Зачем-то вру, что поищу — жаль лишать надежды. Был бы на его месте кто из оперов, ох я бы оторвался. Всё бы высказал. За бампер погнутый (за срочный ремонт отдал страшно сказать сколько), за отстранение. За профнепригодность. За возможный встречный иск. Но Ваня — это Ваня, невозможно орать на того, кто тремя пальцами ковыряет апельсиновую корку с достойным лучшего применения упорством. Гос-споди, дай сюда, не мучайся, ну что ты как это самое. Ладони в липком соке, зря схватился за халат на себе, поправляя — испачкал. Всё я правильно сделал. Пусть в запас увольняют. Да хоть судят пусть, не первая административка и не последняя. По совести, по справедливости. И даже по уставу. Обеспечение безопасности гражданского населения. А был бы по-настоящему виноват, так одним выговором от Рогозиной не отделался бы. И сразу так легко стало. Как узел разрубили. Или там камень с плеч, поди разбери, только аж задышалось, заулыбалось, как в лучшие годы, вот сейчас бы пройтись по морозцу до парковки, прокатиться с ветерком, а там будь что будет. Ну, бывай, Ваня, выздоравливай. Ты нам на рабочем месте нужен, — фальшиво как-то сказал, как с плаката: береги себя, тебя ждут дома. Да и ничего. Пусть.