El pueblo unido

Три недели вынужденного больничного тянутся как три года тюремного заключения. В процедурной снимают гипс, просят подвигать локтем, пальцами, — и ничего, но рука кажется немного незнакомой, не своей. На снимках правильно сросшиеся кости, всё без особенностей, всё в пределах нормы, врач отправляет с больничным листом в поликлинику по месту жительства, тётя Катя прижимает к объёмной груди и строго наказывает лучше кушать и больше отдыхать. Или наоборот. Свобода, солнце прямо в лицо, за три недели зима круто отступила, развернувшись на подтаявших ледяных каблуках сосулек, непривычно чавкает под подошвами весёлая весенняя грязь, куртка нараспашку, — Круглов не отказал в просьбе и привез одежду из дома, но зимнюю почему-то, жаркую, спасибо, что свитер не захватил и колючий шерстяной шарф. Тянет улыбаться: ура, всё позади, жизнь войдёт в привычное ей русло, вот только высокая весенняя вода подтачивает по капле камень, подтапливает кромку жилого района, — того и гляди выйдет из берегов, скроет всё под собой. Спасите наши души. Взрослая жизнь — это не только работа, счета и ответственность; это ещё когда вместо бабочек в животе мертвым грузом лежат одеревеневшие куколки, которым никогда не раскрыться, не превратиться, не расправить крылышки в цветной сахарной пыльце. Это — мертворождённое. Не трогай и вымой руки. Это не эйфория, а тихое разочарованное «блядь, за что», несколько сеансов самодиагностики спустя вердикт неутешителен и звучит скорее как приговор. Но дальше шестерёнки в голове крутятся живо и привычно: окей, тебе не шестнадцать, никаких страданий, никакой хуйни, можно просто нырнуть в работу с удвоенным усердием, закопать себя в бумажках, пробирках и уликах, и тогда попустит непременно. Не сразу, но попустит. В первый раз, что ли? Полёт нормальный. Маршрут с двумя пересадками до конторы — раньше завтра не ждут, но дома ни сегодня, ни завтра, ни когда-нибудь не ждёт никто, выбор очевиден, после трёх недель безделья охота в вонючих окурках копаться или в чужом — без метафор — грязном белье, что угодно, лишь бы в родных стенах на продавленном под конкретную задницу кресле, среди знакомых лиц и привычного запаха реагентов. В зоне комфорта. Ты только подумай, ты мог бы никогда на это крыльцо больше не подняться ни бегом, ни шагом, ни прыгая на одной ноге, не быть, не дышать, не су-щест-во-вать. Угадай, кого за это надо благодарить, только бы не встретиться прямо сейчас носом к носу, а? Галина Николаевна молча терпит нарушающие субординацию объятия, похлопывает по плечу в ответ, хотя улыбка у нее самая довольная и настоящая, даже с ямочками на щеках. А мы тебя завтра ждали, Иван. Да я так, на пять минут. Соскучился по работе. Прекрасно, работы у нас на всех хватит. Но завтра с утра зайди ко мне, поговорим, — этот специальный умеренно строгий взгляд значит «дело серьёзное, но вина не твоя», и на секунду на горле мгновенно тугим невидимым жгутом затягивается страх. В лаборатории всё как три недели назад, это моя жизнь чуть не закончилась, а потом съехала куда-то не туда, а штативчики, приборчики и реактивичики — родные, любимые, все тут как тут. Стол. Монитор. Кружку кто-то помыл, спасибо. Наушники лежат. Ого. Не соврал всё-таки Майский, когда поискать обещал. Или соврал. Хитрый гад товарищ майор! * Мальчикам в фирменных футболочках можно и не представляться по званию, и ксивой светить незачем, тем более что не вернули её ещё. Они на командный голос реагируют как хорошо обученные животные. В том смысле, что «бу сде». Видишь наушники у шкета? Вот мне такие же нужны. Нет, прям такого же цвета. Чтоб родная мать не отличила. В смысле, фирма-производитель. На экране телефона фото с последнего корпората — если приблизить Ваню, двинув пальцами по до ушей улыбающемуся лицу, аккурат видно. Мальчики пошуршали по складам, поскребли по сусекам — и вынесли. Вроде такие же, хотя как по мне — все они одинаковые. Осталось только подложить на стол. Галя, кстати, эту аферу с подменой одобрила. Ну а что? Не каждый день ценный сотрудник к работе возвращается, сказал я, а она сразу впилась глазами, помрачнела: мне бы ещё одного ценного сотрудника вернуть к исполнению прямых обязанностей, вот тогда гармония вернётся в мир. Завтра утром поговорим, дело передано в суд, Тихонов проходит как свидетель, а не как потерпевший, а вот ты — как сотрудник, встречный иск всё-таки подали адвокаты, но в возбуждении дела им могут и отказать. А если и не откажут, на уголовную статью едва ли переквалифицируют, тем более с учётом обстоятельств. Короче — ненадёжно пока всё и шатко, но не безвыходно. А вот без работы тоскливо. Вроде наоборот должно быть. Спи до обеда. Пей хоть посреди недели прям с утра. В гости там ходи, туда-сюда. А не тянет. Трудоголизм проклятый, хотя Валечка, стоило пожаловаться в кулуарах секционной, выразилась в своем духе: нехватка адреналина. Как в том кино у Стейтема? Она не вспомнила, но посмеялась. Не смотрит такое. Наушники эти несчастные искали всем штатом, но так и не нашли ни среди улик, ни среди изъятых на прокурорской даче вещей, даже пару человек из задержанных перетряхнули: может, кто успел присвоить Ванькино барахло. Но не свезло. А подбрасывал потом крадучись, в обед, чтоб не видел никто. Вот и адреналин. Кладмен из меня гениальный, следите за руками. Оп, оп. Кролик из шляпы. Вечерами как-то особенно невмоготу. Телевизор не включаю: тошно, если только музыка, тогда ничего. По контакт-листу пробежался и телефон с горя выключил, чтобы не беспокоили до утра: кончились хиханьки-хаханьки, Галя за меня, конечно, горой, погонами и личной ответственностью, но и у её полномочий есть края. Выйти в запас — и что? И куда? В частную охрану, на доживание? Да я лучше сдохну, честное пионерское.