El pueblo unido

Галина Николаевна говорит непривычно долго, строго-чеканно, — о том, почему нельзя сейчас подавать иск от меня как гражданского лица; почему придется засадить прокурора по сто двадцать шестой и сто семнадцатой на фоне вовремя всплывшего мелкого дельца — защита напирает на то, что в наших базах его интересовала информация, которую он, впрочем, со своим рангом мог бы и по официальному запросу получить. Он легко отделается и всем будет плевать на первопричины, очень важно его засадить сейчас в угоду всколыхнувшейся общественности и прессе; они тут, оказывается, без меня три недели не чаи гоняли, а копали, и накопали такого, что врагу не пожелаешь. Это было так, цветочки, верхушка айсберга, он был только исполнитель, к тому же неважный, а ниточки уходят далеко-далеко вверх, буквально в облаках теряются. Во что мы ввязались? Она говорит: от твоих показаний многое зависит, отсутствие иска было оговорено, государственный обвинитель злобствовать не будет, — рука руку моет, но если мы будем рыпаться и добиваться максимального срока, им есть чем нам ответить. Она смотрит на Майского и я тоже, до сих пор удавалось аккуратно огибать его взглядом по силуэту, как вода огибает большой камень в середине ручья, сквозь, мельком, бумажные пометки в блокноте (после прочтения сжечь), Галина Николаевна, снова блокнот, он стреляет глазами в мою сторону очень красноречиво и значительно, ничуть не менее метко, чем в тире, потому что я убит, уносите. «Угу» и снова в блокнот. Наушники обжигают шею сзади докрасна, это уже психосоматика, тревожный звоночек, он умеет смотреть вот так, выбивая почву из-под ног, заставляя подавиться чаем или выронить пробирку, но зачем же теперь. Я не подведу. Конечно. Нет ничего проще, чем говорить правду, а правда в том, что товарищ майор рисковал всем ради того, чтобы спасти мою жизнь и спас, нет ничего сложнее, чем говорить правду, глупых ловят на пристальном взгляде, умных на устойчивом взгляде в сторону, а я очень умный, поэтому быстро научился смотреть сквозь, не выпуская из поля зрения, но и не фокусируясь, интересно, на сколько меня ещё хватит. Разрешите идти, товарищ полковник? * Он ловит меня на выходе. Наэлектризованный весь. Прищур недобрый, значит, ничего хорошего не жди, только улыбочка нервная, скособоченная, и зрачки по пятаку. За наушники спасибо, говорит, только это не мои. Как не твои? Сам лично нашел в вещдоках, ты че-го, Ваня, с глузду съехал? — ах, мальчики-мальчики, рубашечки-беджики, обманули меня, подсунули не то, подставили, вот я из вас душонки-то вытрясу! Он описывает неровный круг вокруг меня, как лесной зверь вокруг добычи, поворачивает шею с тихим хрустом, заглядывает в глаза. Колошматит его не по-детски — из-за наушников, что ли? Знал бы, так не стал бы связываться. Нервные все стали, сил моих нет. Не коси под дурака, Майский, тебе не идёт. Раз — у меня вот тут след был от перманентного маркера, до конца не отмылся, новые-то они новые были, но угваздать я их успел. Два — на них только твои паль-чи-ки и больше никаких, у меня же в базе все сотрудники, любите вы, опера, за вещдоки граблями своими хвататься, отличай потом ваши от не ваших. И три — ты упаковку и чек выбросил в урну у нашего крыльца, а территорию ещё не убирали. Итого: за подарок спасибо, но наебать меня больше не пытайся. И в глазах — блеск бешеный, огоньки болотные, вызов. Алло, абонент не абонент, никого нет дома, руки у него даже на прокурорской даче не дрожали так. И голос тоже. Рано его с больничного-то выписали. Три щелчка мне по носу, три гвоздя в крышку гроба. Он хорош или я так плох, или всё сразу, перегрелся мальчик, бывает, после всех-то событий, не знал бы — взял бы за шкирку и встряхнул как следует. При всех. Это у тебя, говорю, паль-чи-ки и грабли. А у меня пальцы. И руки. И вообще, Рогозина санкционировала. Подарок тебе от коллектива по случаю возвращения на службу. Иди-ка в буфет, там у Вали чай есть с пустырником и ромашкой, тебе полезно. Угомонись, поймал ты меня, да я вообще-то сильно не старался. Молодец. Не растерял форму. Всё, всё. Мир, камрад? Он дёргается так, будто я его по плечу не рукой, а топором с размаху. Ш-ш-шур халатом своим — и усвистел, нос задрав победоносно, только не в сторону буфета, а в лабораторию к себе, что ли. И что это было?