El pueblo unido

Парковка у здания суда забита до предела — пришлось покрутиться во дворах, чтобы найти свободное место, а потом оттуда пилить с самым неприкаянным видом. Опять же, пресса. Открытое заседание, общественный резонанс. Мне такое внимание совсем не улыбается, Галя уже однозначно высказалась про бесчисленные заметки и статьи в сети: там переврали вообще всё, что можно и нельзя. Рано приехал, почти за час до начала, потому что дома было невыносимо. Ни сна, ни отдыха, ходил туда-сюда, как волк по клетке, вертел в голове: что да как. Бесполезно. Повисел на турнике, поотжимался, грушу отлупил — не помогло. А раньше помогало. Он вышел мне навстречу со стороны метро, и как-то само собой в голове щелкнуло, что дело плохо. То есть не просто плохо, а полный пиздец. Тушите свет, сушите вёсла, поезд дальше не идёт. Он в отглаженной рубашке похож на пятиклассника, первый раз в жизни прогулявшего уроки и застуканного директрисой. Этот рыбий бездыханный взгляд. Эта марионеточная поступь — сделай новый шаг или упадёшь. Так восходят на виселицу несправедливо осужденные. Он попросил закурить — жестом, но я понял. Огоньку? Ничего, ничего. Всё было понятно без слов, в прошлый раз судили его, судили и отправили за решетку, так себе бэкграунд, плюс ПТСР в неявной форме и прокурорская рожа. Кем надо быть, чтобы пройти через такое без последствий для психики? Точно не Ваней. Он щас свалится, подумал я, словит вертолет и впадёт в паничку, если не отключится совсем, заседание отложат на неопределенный срок, всё затянется. Усугубится. У него в кармане почти непрестанно жужжал телефон, сыпались какие-то уведомления, сообщения. Он их не то чтобы показательно игнорировал, а вообще, кажется, не замечал. Ещё один плохой знак. Мы стояли за углом здания и молча курили, было слышно, как съезжаются люди. Приехали ТВ-шники, расчехлились, стали записывать, знакомый по новостному каналу голос бесстрастно вещал о «резонансном деле», всё сливалось в фоновый шум. Стойкий оловянный солдатик опирался острым локтем о стену, просто чтобы не завалиться вбок, и смотрел не на меня, а сквозь, как будто не брал в расчёт. Я мог бы сказать что-то о том, что нужно мужаться и быть сильным, что мы оба хотим, чтобы этот говнюк сел лет на пять, что худшее позади, что единые непобедимы, а мы одна команда, и правда на нашей стороне. Да, много чего рационального я мог бы сказать, правильного. Мотивирующего. Хочешь анекдот? Приезжает как-то мужик на дачу, а она — показаний. Никогда не видел, чтобы людей складывало пополам от несмешного анекдота. Это была, конечно, истерика. Он смеялся минуты три, хотя со стороны это больше походило на эпилептический приступ с конвульсиями, но потом резко заткнулся и вдруг посмотрел на меня совершенно трезвым, осознанным взглядом. * Листай учебник: это называется «отсроченная реакция на стресс». Отбойные молотки стучат в висках, бац — шаг из метро на улицу, бац — Майский галантно протягивает зажигалку и нежное пламя чуть не лижет его пальцы на ветру, бац — хохот переходит в кашель, в горле саднит, смешно же, ну, глупо и смешно, как вся твоя жизнь. На ветру, на углу, на широком крыльце здания суда, кто-то узнаёт тебя и бросается с микрофоном, с диктофоном, с ещё каким-то миелофоном, Майский выступает в роли волнореза, даже голову не поворачивает, просто один предупреждающий жест рукой, не удар, не взмах, но журналистов и зевак отбрасывает на метр, всё как в замедленной съёмке, если бы не это оцепенение внутри, было бы очень даже ничего. В безопасности, спрятаться за него, я в домике. Ты в полной жопе, если на то пошло. Перед самим собой можешь не притворяться, ты у всех на виду, плотоядные взгляды, цепкие руки, всё не как тогда, но хуже в десять раз, в сто раз, в миллион раз, Ваня, пойдем, что ты в дверях застрял, стук крови в висках оглушает, руки как мертвые рыбины, мокрые и холодные, безжизненные всплывают кверху ладонями, всё-то кажется, что сейчас на них щелкнут браслеты и прошедшие годы окажутся чересчур ярким, но всё-таки неплохим сном. Коридор забит людьми, маятником впереди покачиваются туго собранные в хвост волосы, вы уснёте на счёт раз, два, три, железистый привкус во рту от прокушенной губы, лопатками к стене, тебя вызовут первым, приезжает мужик на дачу — раз, два, три, немигающий его взгляд, короткий кивок, готов? всегда готов. Тогда пойдём. Он отвлекается на телефон, набивая что-то по клавишам, ты отвлекаешься на него, чужие взгляды как перекрестный огонь, приглашают войти и рассаживают по разным углам, разводят в стороны вас, но вы всё ещё на одной стороне, эль пуэбло унидо, встать, суд идёт — тебя подрывает по команде, ватные ноги, капля пота между лопаток, сегодня судят не тебя, не!те!бя!, тогда было плевать, сейчас почему-то нет, взгляд с другого конца зала заземляет, примагничивает. Держит на плаву. Ну давай. Докажи, что ты не трус и не слабак, что тебе сломали руки, но не волю, расскажи, как было, окунись в это снова, переживи ещё раз. Для дачи показаний по делу вызывается свидетель со стороны обвинения — приезжает мужик на дачу, а она, а она — голову вверх, поймать его взгляд, кивнуть, улыбнулся или показалось? — не смотреть в сторону обвиняемого, не смотреть вниз, не смотреть по сторонам — представьтесь суду; и голос спокойный, как пульс покойника, кто из классиков так писал? Неважно, потом — судья высокий, немолодой, губы в нитку, усталые глаза. Отвечайте коротко и по существу — так точно, ваша честь. По существу.