El pueblo unido

Вы, кажется, действовали без ордера, без приказа, — спрашивает лощёный адвокатишка, стаскивая с себя очки и прикусывая дужку. Мне страшно хочется приложить к столешнице или к стене его крупный еврейский нос, его белые вставные зубы, всё его лицо, и бить до тех пор, пока от этого юридического лица не останется ничего внятного. Ах ты сука-сука-сука адвокатская, какое «кажется», это ведь установленный факт, который, впрочем, к делу не относится; это только затем, чтобы дискредитировать меня и мои показания в глазах суда, публично бросить тень на всё ведомство. И на Ваню заодно. Грязно играете, товарищ адвокат. Вдох, выдох, быстро сжать кулаки и медленно разжимать, пока говорю. Да. Без приказа, без ордера, хотя запрос мы отправили днём ранее и позже ордер получили. Я получил дисциплинарное взыскание и в данный момент отстранён от работы. Я руководствовался исключительно профессиональными интересами. Был установлен факт похищения сотрудника ФЭС, была получена наводка, показания моего коллеги вы уже слышали. Коротко, мельком — в тот угол, где коллега сидит, цветом лица сливаясь со стеной, под оглушающими вспышками камер и любопытными взглядами. Рогозина попросила после заседания довезти его до дома «и вообще проследить», я это «и вообще» не понял, но пообещал. Лучше перебдеть. Он говорил кратко, даже сухо. Спокойно. Не знай я его так хорошо, решил бы, что не волнуется совсем, но это было не равнодушие, а оцепенение. Оледенение. Методичное перечисление фактов, будто не о своих отбитых почках и сломанных пальцах говорил, а о чужих, человека незнакомого или неприятного. Потом про свое освобождение, так же бесстрастно, но чётко: наставленный пистолет, выкопанная в дальнем углу участка яма и весь дальнейший звукоряд моего появления. Никаких выводов, грамотно, молодец: мы не в конторе, тут выводы суд делает. Прокурора и его охрану мурыжили долго, под конец допроса тошнило, кажется, даже журналистов. На перерывах всех просили дальше коридора не уходить. Адвокат просил три года, прокурор аж девять, много, но мы, чай, не на базаре. Шепоток-ропоток по залу. Последнее слово, обвиняемый свою вину признаёт с таким лицом, будто наконец закончил большое и трудное дело, но никак не может перестать думать о нём. Мне это лицо не понравилось, даже не в том смысле, что его я бы тоже как следует начистил, а в том, что у людей, с высокого поста на нары уходящих, не должно быть такого лица. Ему дали семь лет, охранникам по пятёрке, и равнодушными остались в зале суда только три человека: он сам, судья, — и Тихонов почему-то, но он явно происходящее осознавал плохо, если осознавал вообще, это было видно. По крайней мере, мне. И когда всё закончилось, он просто двинул из зала сомнамбулическим шагом, на выходе врезавшись плечом в дверной косяк и ни на миг из-за этого не остановившись. Нужно было его уводить, пока грифы с блокнотами и диктофонами не слетелись — пришлось прорываться через кольцо, со мной почему-то тоже всем захотелось поговорить, особенно одному доебучему парню. Нет, я его и пальцем не тронул. Но один микрофон телеканалу придётся списать. * Ваш комментарий, Иван, буквально два слова, довольны ли вы приговором, почему вы отказались подавать иск, что вы чувствуете, когда видите человека, который отдал приказ вас убить, возьмите мою визитку. Эксклюзивное интервью в прайм-тайм, разворот и фото на обложке, прямой эфир на радио, в любое удобное для вас время, будете ли вы добиваться пересмотра дела, два слова, Иван, для наших читателей, что вы чувствовали в тот день, когда сидели на скамье подсудимых? Перед Майским они расступились, как море перед Моисеем, только кивок и каменная тяжесть руки между лопатками: идём. Из меня как будто позвоночник вынули, я пошел, подставившись под это не длившееся дольше нужного касание, длинный-длинный коридор, всё остаётся позади, самые отбитые семенят за нами на расстоянии пары метров, точно ожидая диалога, но мы молчим, я не спрашиваю, куда мы идём, бывают иногда в жизни такие моменты, когда по-настоящему всё равно, куда. Около машины я начинаю догадываться и покорно жду, пока он перескажет начальству то, что не попадет в ближайший выпуск новостей, я говорю: да не надо, Серёг, мне на метро быстрее будет, всё в норме, правда, я в норме, не надо, правда — мне физически тяжело с тобой наедине, этого не скажешь, не обидев и не пояснив, я глотаю ком кислящей слюны, склеившей все невысказанные слова — он смотрит на меня так, как смотрят на детей, плетущих откровенную чушь, без осуждения, но предупредительно приподняв бровь. И тогда я сдаюсь. Мы едем молча, он знает дорогу, они же были у меня дома, копались в моих вещах, искали ответы. Искали меня. Товарищ майор крутит колёсико магнитолы, выбирая радиостанцию, слишком быстро переключает те, где идут новости, и это выглядит жестом заботы, а не здравого смысла, но так только хуже. Товарищ майор сдержанно проклинает до десятого колена подрезавшую его на светофоре «тойоту» с трещиной через всё лобовое, я съезжаю вниз по креслу, потому что нет сил даже сидеть, меня ощутимо размазывает — от его оскорбительно обеспокоенных взглядов или от того, что всё закончилось, я знаю, что не закончилось, но могу заставить себя поверить на сегодня, чтобы не перегреться, не выкипеть, не выгореть. Мне так /не/ хочется домой, мальчик-мальчик, гроб на колёсиках нашёл твой район, твою улицу, твой дом, твой подъезд, но мертвец не выпрыгнет и не закричит «отдай своё сердце», зачем оно ему, бесполезная, в общем, хрень со сбоящим синусовым ритмом, даже черные трансплантологи не покусились бы. Спасибо, что подвёз, доброта твоя не знает границ. Чаем не угостишь, камрад? Я не успеваю удивиться, но успеваю вспомнить, что чай вроде бы кончился пару дней назад, — он же успевает воспринять молчание как знак согласия и пиликнуть брелоком сигнализации, когда захлопывает дверь машины, и это как «аминь» — путь к отступлению отрезан, в моей руке бренчат ключи, звук рикошетит в пустой голове, его тень, моя тень. Мой дом, его тяжёлые шаги, придержанная дверь подъезда, тоскливый тусклый свет; я трижды не попадаю ключом в замочную скважину и слышу тяжёлый вздох за спиной. Чувствуй себя как дома.