El pueblo unido

У его квартиры отчётливый привкус нежилого помещения. И дело не в количестве пыли, уменьшившемся с предыдущего визита опергруппы, и не в беспорядке даже, это — внутреннее, а не внешнее. В прошлый раз ещё заметил. Нежилое, несмотря на посуду, книги, незаправленную постель и шуршащий ноутбук. Тебе бы поспать, говорю я, пока он варит кофе в турке на одну кружку, плотными волнами распространяя вокруг себя ауру отчуждения и раздражения. Так дёргаются от каждого слова и движения подозреваемые, которые уже без пяти минут обвиняемые. Я вспоминаю похожую сцену из «Ночного дозора», ту, где была воронка проклятия, только соблазнять никого не надо, а просто поговорить. Хотя и это — проблематично. У меня дверь снаружи не захлопывается, коротко поясняет он спустя минуту напряжённой тишины, когда сует мне в руки кружку. Снова эта тупая, пассивная враждебность: не влезай — убьёт, осторожно, злая собака. И снова мне хочется взять его за шкирку, как щенка, и хорошенько встряхнуть. Отлупить по щекам. Спросить, что происходит и чем конкретно мое общество его не устраивает. Я же не слепой, вижу. Можно же по-человечески сказать? Но где Ваня Тихонов и где «по-человечески», на разных полюсах планеты буквально. Ключи у тебя в коридоре? Ложись спать, я подожду, сколько надо, в конторе меня всё равно не ждут. В магазин только выйду, а то у тебя в холодильнике мышь повесилась. Компьютерная. Он шутку не оценил. И сколько тебе Рогозина приказала меня пасти? День, два? — рыбьи тусклые глаза наливаются невротическим блеском на секунду, а потом снова ничего. Схлынуло. Ах вот оно что, милый мой. Так бы сразу и сказал. Ванечка, — кофе обжигает нёбо, сладкая горечь, жжёный сахар, — не приказала, а попросила. И не пасти, а побыть рядом. Столько, сколько потребуется. И не выиграл, а проиграл, как в том анекдоте, помнишь? А теперь ложись спать. Колыбельную петь не буду, ты мальчик взрослый, но сопроводить до койки могу. Сопроводить? Не надо, — он вытирает руки бумажным полотенцем и комкает его так гневно, будто чью-то сонную артерию пережимает, я даже догадываюсь, чью. Только я уже вижу, что победил, передавил, и его эти закидоны — не всерьёз. Как весенний снег. Я всё же сопровождаю, от дверей комнаты следя, как он, не раздеваясь, ныряет под одеяло, бормочет неразборчивое и отключается как по щелчку. Как компьютер, выдернутый из розетки. Затихает. Так себе из меня нянька, но плакальщик ещё хуже, — я понимаю логику Рогозиной, ей совсем не улыбается, чтобы сотрудники с одного больничного на другой скакали, и вообще, проблем не оберешься. Через полгода переаттестация. Попробуй объясни, почему отделом ФЭС руководит человек с — тут возможны варианты — короче, да, посттравматическое расстройство коварная штука, мне ли не знать, в любой момент кукушка может отъехать, особенно в одиночестве. Пыльные корешки книг. Объектно-ориентированное программирование. Судебная химия и биология. Тактические основы допроса. Монография. Издание второе, дополненное. Нет, мне здесь ловить нечего, лучше, как обещал — до магазина. * Засыпалось легко, а снилось тягучее, тёмное, не то склеп, не то подвал, заколоченные снаружи окна и двери, кричи не кричи, да и не кричалось толком. В такие сны всегда вползает тонкой змеиной лентой мелкая, гаденькая мысль: никто за тобой не придёт и дома тебя никто не ждёт, и это было всегда хуже, чем грызть замки на дверях и, оступаясь, падать на осклизлую влажную землю в полной темноте. Только кричал я на самом деле, падая из одной реальности в другую, не сразу соображая, где нахожусь, но вот руки, встряхнувшие меня за плечи, а потом больно ущипнувшие за щёки и знакомо потрепавшие по макушке, принадлежали к какой-то третьей, пока я не вспомнил, что Галина Николаевна, дай ей бог здоровья, приставила ко мне товарища майора. Тогда всё схлопнулось, но легче предсказуемо не стало. Ну-ну. Всё хорошо. Ты дома. Водички? Холодная вода, глотается тяжело до спазма в горле, хорошо бы Майский не заметил, как я за него цеплялся, но он заметил и изящно так вывернулся — хотя ничего не сказал, всё можно списать на сон, на кошмар, на травму, это же так логично, цепляться за того, кто вытягивает тебя вверх, к свету. Надо попросить его уйти. Ты проспал часа три всего, беспечно говорит товарищ майор, опуская взгляд на наручные часы, и выглядишь хреново, а я сходил продуктов купил и пожрать приготовил, иди-ка припади к прекрасному, всё ж ради тебя, а? Нет сил на него огрызаться, нет сил звонить Рогозиной и просить отозвать этот почетный караул, для этого как минимум нужен твердый спокойный голос, коим я сейчас не располагаю, нет сил отказываться, соглашаться, воздерживаться, он угрожает, что будет кормить меня с ложки, это страшно, это смешно. После таких снов, после всего — скорее смешно, и всё же надо попросить его уйти. Он сыплется так предсказуемо и ощутимо, когда я спрашиваю со всей возможной желчью, не собирается ли он и заночевать тут, потому что у меня, вообще-то негде, — мы мирно пьём чай с магазинным печеньем после ужина, охуенно идиллическая картина, об этом они с Рогозиной явно не договаривались, я знаю. Он знает. И зависает, и сыплется, он очень смешной, когда не знает, что ответить. Телефонный звонок его спасает, абонент Галя на проводе — он, получив отсрочку, отвечает, а я подрываюсь донести грязную посуду до мойки, его голос летит в спину, спокойный («нормально всё, не беспокойся» — это про меня, спасибо что не «орёл в гнезде»), затем радостный, что-то надламывается и трескается во мне, а не в нём, и когда он кладёт трубку и открывает рот, чтобы что-то поведать, и поднимается на ноги, я бросаюсь к нему — на него — прежде, чем успеваю об этом пожалеть.