El pueblo unido

Нужно было предвидеть. Предвосхитить. Действовать на опережение. План-перехват, план-капкан, план-ты-чего-с-дуба-рухнул-что-ли. Я знаю пластику хищника перед атакой, затаённую собранность человека в тот миг, когда намерение перерастает в действие. Я в самом деле — на секунду — допустил у себя в голове, что он сейчас воткнет нож мне в живот и провернет его минимум трижды. Только ножа у него в руках не было. Даже вилки какой-нибудь завалящейся, алюминиевой, гнутой. Звонили оттуда, — когда Галя так говорит, у меня не возникает закономерного «откуда». От верблюда, с кудыкиной горы, из-за леса из-за гор, оттуда, куда Макар телят не гонял. Звонили оттуда, официальное распоряжение вернуть тебя к работе немедленно, видимо, там (на кудыкиной горе) тоже телевизор смотрят, так что завтра утром жду, — это было долгожданное, как новогодний подарок, отпускающее цепи, роняющее камень с души. Благие вести всегда кстати. Люди под адреналином способны на всякое, я видел тех, кто ходил на сломанных ногах, и тех, кто сам себе методично наносил двадцать-плюс ножевых ранений в отчаянном желании умереть немедленно, но я не знаю, откуда столько ярости и силы в нём оказалось в один момент. Откуда этот режим берсерка и профессиональная хватка душителя. Умник лабораторный, задохлик и сопляк — вжал меня в стену так, что пошевелиться было нереально. Застал врасплох. Меня, что физически близко к невозможному. Годы работы в спецназе научили блокировать какие угодно боевые приёмы одной левой, в прыжке и с закрытыми глазами, но не объяснили, что делать, когда тебя припирают к стенке свои же, а потом. А что потом? Суп с котом, вот что. Хотел бы я сказать, что это было плохо. Мерзко, отвратительно и противоестественно, и как-нибудь ещё логично. Хотел бы я так думать. Но это было подозрительно хорошо и горячо, пока у меня не перезагрузилась часть мозга, отвечающая за рациональное мышление и за двигательную функцию заодно, до этого я успел сделать глупое: ответил ему, инстинктивно, вымороченно. Не ведая, что творю. Потому что сложно игнорировать того, кто пытается вылизать твой рот до самых гланд, даром что удаленных ещё в отрочестве, сложно просто стоять и делать вид, что тебя это никак не касается, что ты тут так, мимо шёл. Он обмяк, обтёк, стоило положить руку на плечо и осторожно сжать, отпустил — а дальше сложный пируэт, раз, два, три, разворот, я, пожалуй, пойду, засиделся что-то, бывай. И не оглядываясь в прихожую, руки в ноги, ноги в берцы, куртку с крючка, а дверь у него на самом деле не захлопывается снаружи, пришлось просто прикрыть. И вниз, не разбирая ступенек под ногами, и в машину, и домой-домой-домой, подальше от. Меня всё не отпускало, чёрт знает почему — сухие мозолистые пальцы на горле, плоские чуть блестящие зрачки, как две канцелярские кнопки, которыми крепят листочки на доску объявлений, неожиданно мягкие, совсем как женские, губы. Нехороший этот огонь внутри, по нерву — разряд тока вдоль хребта, по ребрам, в плечи, в виски, в колени. Разворошенные кочергой угли. Полегчало только когда выкрутил кондиционер на максимум, не май-месяц на дворе, но мне очень хотелось остыть. Даже задрожать немного от холода. * Таймер в голове включился автоматически, тик-так, десять, девять, восемь — обратный отсчёт, а не прямой, времени только пока он не очухался, не пришел в себя, что сейчас было, какого дьявола ты творишь, вот это всё. Мучительное сокращение мышц шеи, мелко дёргается кадык, на который так и хочется нажать пальцами посильнее — не убить, нет. Зафиксировать. Сделать немного своим, отнять у неважно кого. Алчное желание обладать и давно знакомый мрачный азарт, когда берёшь чужое — страшное вырастающее откуда-то из нижних рёбер чувство. Тяжёлая, медовая сладость. Патока, перенасыщенный раствор, расплавленный свинец внутреннего торжества: и не ударил ведь, и не оттолкнул, и двинулся навстречу всем телом, сиплый простуженный вздох, так похожий на вздох блаженства, — прежде, чем всё закончилось, три, два, один, он сказал «поехали» и махнул рукой. То есть буквально, махнул как-то неопределенно, отодвинув меня, по воздуху провел между нами незримую, но ощутимую черту, и сказал что-то простое, беззлобное, «Я пойду, бывай», и когда с деликатным скрипом закрылась за ним входная дверь, только тогда и накрыло осознанием, но ещё не в полной мере. До противного нытья за грудиной, улетевшей в стену кружки с ещё теплым чаем, некрасивое пятно на обоях, белая колкая крошка керамики везде, собирал полчаса в перчатках и всадил-таки одну в голую пятку, ну, как всегда, сколько можно, почему ты всегда всё портишь. Боль отрезвляет. Почему. Ты. Всегда. Всё. Портишь. Что всё и когда всегда, на это у меня ответов не было, сеанс самоуничижения был необходим, как горькая таблетка, чтобы как следует осознать уровень абсурдности ситуации. Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу и пролежал ночь на постели поверх одеяла, предпочтя рассматривание потолка другим возможным занятиям, и думал о том, что если он на меня рухнет, всем будет лучше. Но он не рухнул. Можно было малодушно сказаться больным, попросить отгул, можно было отключить телефон и запереться дома, снова переполошив всех, но это всё блажь и детство, конечно, а если по серьёзке, то план был только один. Универсальный для любой ситуации тотального проебола: не поднимать глаз от монитора весь день, благо, что отчётности скопилось два вагона, лежачего не бьют, работающего не отвлекают неуставными разборками. И в целом это был план рабочий, ровно до тех пор, пока на выходе из подъезда я не зацепил одним глазом знакомую машину, припаркованную с известной долей незаметности. Значит, засада, — юркнуть в обход не получилось, страшно захотелось, чтобы как в кино: вдруг подъехало такси и я в него запрыгнул, полетели, шеф, у нас на хвосте целый майор ГРУ, уйдём — озолочу. Но не случилось, зато истошные вопли клаксона летели в спину минуты полторы, перекрывая свеженькое техно, Майский умеет быть навязчивым, когда ему что-то нужно. Перед смертью не надышишься, — лязг автомобильной двери, переднее пассажирское, музыку на паузу, под его взглядом у меня, кажется, враз поседели волосы на левом виске, и я вдруг подумал, что правильнее всего будет извиниться. По-взрослому так, без оправданий дешёвых, как если бы я задел его локтем или наступил на ногу.