El pueblo unido

Это всегда просто. Да или нет. «Не знаю» — тоже нет. Любое сомнение, любая мелкая заноза, саднящая внутри — нет. Себя не обманешь. Всегда хватало ума и силы воли сворачивать милые знакомства, любезно отказываться от приглашений на чашечку чая, целовать нежные ручки и щёчки и без намека на драму уходить, если не горело, не жгло, не хотелось. Это не придирчивость — это разборчивость. Смачный плевок в сторону сложившейся репутации, сто лет назад выжженого клейма: я — с любой, по щелчку пальцев. Лет десять назад это было ещё приятно, теперь — обжигало, как всякая несправедливость. С любой, а теперь что — с любым? Но тем труднее было уже наедине с собой признать: да, да, сплошное да, торкнуло, как мальчишку, с одного по всем статьям нелепого поцелуя. Бесполезно спорить с телом, с жаром, в который его бросало, стоило только вспомнить даже спустя несколько часов, спустя ночь, на одно это можно было яростно дрочить, как в сладкие шестнадцать лет. Что было на самом деле, а что уже фантазия дорисовала, поди пойми, но пришлось смириться, перешагнув через отрицание и гнев, сторговавшись на том, что один раз не. Условившись, что на старости лет, наверное, многим жаждется новых ощущений, экспериментов, и это не зазорно. Самооценка при должных тренировках штука эластичная. Прогнётся, не переломится. Не переломилась. Почетный кортеж с сопровождением, на счастье, вполне укладывался в рогозинскую просьбу «и вообще». Минут двадцать пришлось пасти знакомый подъезд, прежде чем он вынырнул, зыркнув вокруг, не по оттепельной погоде закутанный и замотанный, в тех самых не своих наушниках. Заметил, дёрнулся в другую сторону, отвернулся. Рассыпался. Пришлось ехать следом, почти по пяткам, недвусмысленно о себе намекая, хотя спроси у меня в тот момент сам Господь Бог, что я собирался ему сказать, — не ответил бы и с ножом у горла. Это был последний шанс спустить всё на тормозах, оставить и идти дальше, я тебя не знаю, ты меня не знаешь, коллеги и не больше. Только это — трусость и низость, вот что, если бы он сейчас пошел на попятную, я бы его, наверное, придушил. Он и прошептал что-то на удивление сухим виноватым голосом, невозможно было слушать, пришлось брать слово самому — по старшинству, но ответов не было. Сплошные вопросы, хорошо, что с собой уже разобрался, осталось с ним. Ведь что-то же им двинуло вчера. * Легко сказать: извиниться. Радио у него в машине не играло сегодня, пауза между нами растянулась до МХАТовской, уже неуютно-звенящей, он больше не смотрел на меня, а смотрел на дорогу, вырулил в соседний двор и там заглушил мотор, втиснувшись между двух припаркованных машин, я проследил взгляд до наручных часов, прикинув — авто минут пятнадцать от моего обычного времени в дороге сэкономит, не опоздаем. Не было никакой угрозы, её чуешь и видишь ясно, как рябиновые следы крови на снегу или запах пороха в воздухе, нет, ну что он может сделать в самом-то деле, за уши оттаскать, поколотить, пожаловаться на моё непристойное поведение общему начальству? Всё же разговор назревал, висел дамокловым мечом, но первая попытка вышла жалкой, — в ответ на едва выплюнутое «слушай, насчёт этого, вчера» он резким жестом сложил пальцы щепотью у самого моего носа, призывая заткнуться, и пришлось заткнуться. Его дурное веское «значит, вот так» — это может значить что угодно, ничего не остаётся, кроме как кивнуть, да, вот так, и вот так, и вот так, и эдак, выбирай любой вариант, а потом я понял, нахрена он припарковался так неудобно, мордой в глухую стену, в угол, понял за секунду до того, как он намотал себе на руку конец моего шарфа и ответил. Подставь, что называется, вторую щёку, и вот так, и вот так, и ещё вот так, чтобы неприятно стучали друг об друга зубы и шея затекла на второй минуте, но чтобы на это было откровенно наплевать. Руки при себе — не рисковать — он нажал тремя пальцами мне на затылок, точно шкатулку с хитрым механизмом хотел открыть, мою черепную коробку, уже вывороченную, выпотрошенную гораздо раньше, где-то на периферии билась мысль, что нам же ещё на работу, но к чёрту, к чёрту, не думать сейчас ни о чём. Он отстранился первым, ошалевший, волоокий, растрёпанный, распустил и пересобрал в пару ловких движений хвост, встряхнулся, как пёс после купания, вскинул правую руку к глазам, руки у него дрожали немного, ха-ха, не железный, товарищ майор, но меня слегка колотило тоже, а если совсем честно, то не слегка.