El pueblo unido

А что это мы такие довольные с утра пораньше, спросил Андрей, этот его вечный тон с ехидцей, в котором может легко почудиться больше знания, чем прозрения, пришлось ляпнуть что-то про любимую работу, экзамен для меня всегда праздник, профессор. Но улыбку надо было стереть — от греха, от ненужных расспросов, напомнить себе, что это окситоцин и вазопрессин, химия мозга, ничего больше. Пройдёт, как действие любого наркотического средства, оставив болезненное послевкусие и тоску по несбывшемуся. На это подсаживаешься быстро и незаметно, легко съезжаешь вниз, теряя голову, если нет самоконтроля. Майского с порога развернули на выезд куда-то в центр, значит, будет работа, будет день и будет хлеб, первым побуждением было пройтись вместе с ним хоть до машины, вторым — немедленно исчезнуть с глаз долой, третьим то же, что и вторым, в лабораторию, в спасительные стены, в мой хрустальный замок из ударопрочного стекла: в том гробу твоя невеста. Вместе с Майским уехал дёрганый сверх обычного Котов, всё шло своим чередом, Галина Николаевна зашла поздороваться и пообещала, что работы будет много, но ничего не предвещало беды. Просто жгло внутри непонятным злорадным энтузиазмом, будто в кровь накачали углекислого газа пузырьками, превратив её в шипучий клубничный лимонад, — когда, наконец, по коридору прокатили мимо нас один за другим два трупа, а потом товарищ майор собственной персоной сгрудил на стол примерно миллион образцов, вдруг захотелось потереть руки и поскорее приступить. И принести ему в зубах что-нибудь эдакое. Помочь. Поспособствовать. Мы всё ещё делаем одно дело, вот что по-настоящему важно. Он смотрел не на меня, а в сторону, совсем вскользь, и если обычно после пары гнусных шуточек всегда трепал меня по плечу или по голове, то теперь молча сунул руки в карманы и спасся бегством, уже через стену зыркнув не то виновато, не то подозрительно. Странный он какой-то сегодня, сказал Холодов уже без своего ехидства, и посмотрел на меня так, будто ждал развернутого комментария с обоснованием, а потом и вовсе притих. Ничего странного, так и будет теперь ходить, пришлось проглотить ещё одну улыбку и отвернуться к столу: Майский под прикрытием мог выдавать вполне оскароносную актерскую игру, своими глазами видел и не раз, но вне службы от него таких подвигов не жди, что словами не выболтает, то на лбу будет написано большими печатными буквами. Приятно было знать, что в обеденный перерыв я могу отозвать его в гараж, в тир, в подсобку, и он придёт как миленький, не спрашивая, зачем, но это — тсссс! — секрет. Что-то тихо стеклянно треснуло внутри, стоило только раскрыть чуть заляпанный кровью и уличной грязью паспорт, не озарение, а осознание, медленное такое, тяжёлое, и поплыло-поплыло, и Андрей тоже поплыл-поплыл, нет, всё нормально, но это то, что я думаю? Это то, что ты думаешь, если хочешь, если нужно, дай знать. Нет, всё нормально, работа кипит и кровь кипит, и руки двигаются на автомате, совсем отдельно, немного деревянно, но быстро, вот что значит самоконтроль. И умение концентрироваться. Вот так бывает, работаешь в запале — на часы не смотришь, вот и обед минул, а вот и рабочий день к концу, два часа назад хотел встать попить водички, но не сложилось, какая уж тут водичка. Какая уж тут личная жизнь. Он появился в дверях, кивнул куда-то вбок, злые напряжённые руки, скрещенные на груди — что ж, это было неизбежно, лучше знать правду, чем не знать, наше начальство ждать не любит. * А чего это у тебя рожа такая довольная, спросил Котов, заводные выходные были, туда-сюда, майор? За такие смелые предположения можно и по репе отхватить, но Котов есть Котов, служба есть служба, мы мчали с мигалками на всех парусах навстречу судьбе в виде двух трупов, уже зная, что там не рутинная какая-нибудь бытовуха, а чуть ли не «заказ». Пришлось по крыше поползать — снайпер ушел, ничего хорошего в подарок не оставив, сколзота и мокрота. И колючий весенний ветер, ещё не тёплый нифига, быстро от довольной рожи не осталось даже намёка. Зато с трупов мы наснимали всякого, Котов как-то нехорошо присвистнул, раскрыв паспорт. Когда санитары мужика перевернули, опухшее синюшное лицо показалось до боли знакомым. Потом, когда два и два сложил, дошло. А второй был тоже ничего себе, помощник. Пусть не такая важная птица, может, случайный свидетель, под горячую руку попавшийся. В конторе предстоял долгий разговор и тяжёлый. Опасения наши подтвердились, убрали прокурора с того самого судебного процесса, вместе с помощником, на очереди были адвокат, судья, следователи, все, кто копался в материалах дела и мог что-то знать. Свидетели, в конце концов. Мы все. Свидетели. Мы — сказала Галя так, что уточнять не пришлось. Тихонову пока ничего не говори — да он умный мальчик, сам догадается. Звонок, ещё звонок, был я у этого умного мальчика десять минут назад. Целовал его сегодня утром — чёрт, чёрт, чёрт, так и не смог сказать, что ничего не закончилось, глядя на эту солнечную недоулыбку, просто не смог, а должен был. Загудели тонкие вверх уходящие нити. Ещё звонок. Хороших новостей не ждёшь, новости всегда только плохие, и на этот раз тоже. Сутки-другие получится новую смерть скрывать от прессы, всё же заведение режимное, но — её быстрый взгляд с проницаемостью радиационного излучения, я поймал, схлопотал дозу, — нет, будет неправильно от него скрывать, учитывая сложившиеся обстоятельства, позови-ка, я сама всё расскажу. Он был, разумеется, уже на взводе, если не догадался, то чувствовал что-то своей чувствительной ко всяким перепадам шкуркой. Только не смотреть. Не вспоминать. Не думать. Гнать от себя. Галя милостиво меня оставила стоять у него за спиной, говорила быстро, резко, по делу, очень хотелось взять что-нибудь и разбить. Голову чью-нибудь об кирпичную кладку, для разнообразия. Или снова в чей-нибудь забор. Она это заметила, переключилась, нахмурилась ещё сильнее, напряглась. Всё ясно? Так точно. Возвращайтесь к работе, до конца смены ещё час почти. Я догнал его через полтора, когда он расписывался за сданные ключи, заторможенный и очевидно никакой, вторая часть беседы была на мне и личная безопасность тоже, и много чего ещё. Пустая парковка, сизый сумеречный полумрак, крупные апельсины фонарей, моя тень, его тень. Ещё сутки назад всё было почти нормально, но не теперь.