El pueblo unido

Что происходит, вот о чем хочется спросить, взяв его за грудки и хорошенько тряхнув, что, конечно, смешно и нелепо, — что происходит, блин, почему я, почему ты, почему мы снова в эпицентре какого-то пиздеца, которому ни конца, ни края. Два огнестрела и один повесившийся — повешенный, мы оба не вчера на свет родились — в тюрьме, где такое, конечно, сплошь и рядом, каждый второй за пачку сигарет мать родную порешит, не то что сокамерника, и всё же, всё же. Не совпадение. Не случайность. Не последняя смерть. Он закуривает, приоткрыв на полтора сантиметра окно, и снова смотрит не на меня, а вскользь, по касательной. Что происходит, — я знаю, что он не знает, он знает, что я знаю, что он не знает, но очень хочу спросить, поэтому качает головой обречённо и тянет руку, пальцем проводя по моей, вдоль костяшек, и это неожиданно успокаивает не хуже феназепама внутримышечно. Он говорит, что надо быть осторожнее пока, что ситуация под контролем, — тут врёт, — что Рогозина подняла все возможные и невозможные связи, что это профессиональное, а не личное, и, стало быть, мы все — под угрозой. Эль пуэбло унидо, стынут слова где-то не в глотке даже, а в лёгких. Пока мы едины, мы непобедимы. Пока мы едины, мы уязвимы. Он целуется вдумчиво и прихотливо, удручающе медленно, он заставляет почти задохнуться, не отпускает от себя, до боли вжимая пальцы в нижнюю челюсть, полувдох, недовыдох. Он позволяет мне полоснуть языком по губам, по острой кромке зубов и глубже, идеальный способ заставить его перестать нести эту душеспасительную чушь о том, что у нас всё под контролем. Мы можем взлететь на воздух прямо сейчас, в каждую отдельно взятую секунду, сегодня, завтра, через три дня, до нас доберутся тоже, до заключённого, этого козла, добрались — а мы чем хуже, рядом со мной опаснее, чем без меня, но посмотрите-ка: он здесь. Безумству храбрых поём мы песню. Это было круто, а теперь /отвези меня домой и проваливай, пока не поздно/ поехали, с удивлением слышу я свой голос, ко мне. Что бы это ни значило. И мы поехали ко мне. По сгущённой весенней темноте, по улицам с жалкими остатками вечерних пробок, он смотрит на дорогу, я на него, тупое алчное желание положить ему руку на колено, заявить свои права, но — никаких прав, никаких иллюзий, жить долго и счастливо не наша фишка, может, в следующей жизни повезёт. По дворам, по весёлой ранне-мартовской грязи, его выпуклый профиль, подсвеченный контражурно, так и хочется проверить, потрогать — настоящий ли. Так и хочется много чего наболтать, в диапазоне от ты из-за этого дерьма уже пострадал и я не хочу, чтобы это повторилось до можно пожалуйста я просто положу голову к тебе на колени и буду так лежать до конца времён; молчание, терпкий табачный привкус на языке — это его, от него, слаще любой воображаемой халвы, но такой реальный, что можно себя уже и не щипать. * Вдруг захотелось страшно спошлить в ответ. Вынуть из закромов памяти одну из хреновых шуток, на которые никто никогда не вёлся. Перевести всё в горизонтальную приземлённую плоскость. Разрядить обстановку, — хотя могу дать руку на отсечение, мы думали об одном и том же, то бишь о том, насколько быстро волна докатится до нас, персонально или до всех нас. Поехали ко мне, значит, — в коллекции разных людей и голосов, произносивших эту фразу, новый экземпляр был самый неоднозначный и равнодушный. Без ёбаного кокетства-жеманства, спасибо и на том. Поехали ко мне, обеспечь мою безопасность, тебя ведь практически напрямую обязали это сделать. Поехали ко мне, сделаем что-нибудь неотвратимое, пока земля горит под нашими ногами, и стыдливо разбежимся утром, не глядя друг другу в глаза. Он же не поверил ни в одно моё беззубое и фальшивое «у нас всё под контролем», нихуя не было под контролем. Хотя Галя мне многое не рассказывала, догадаться было не трудно, если знать её сто лет. Он молчал всю дорогу, только жалил своими глазами-свёрлышками. От него хотелось закрыться, как от слепящего солнца, от слишком яркого света. Только под конец пути попросил тормознуть у супермаркета и деловито заявил, что приготовит ужин, только продукты надо купить. Щас, мигом, да сиди, тут же вот, два шага, — и умчался, закрутив вокруг горла шарф. За десять минут его отсутствия трижды хотелось рвануть следом (всю дорогу поглядывал в зеркало заднего вида, нас не пасли, вроде бы, но), дважды — довезти его-таки до дома, попрощаться и уехать, не оборачиваясь. Убедить себя в ошибочности и ненормальности происходящего. Переклинило, с кем не бывает, не можешь остановить — возглавь. Не можешь понять — прими как факт. Он подкрался откуда-то сзади, лязгнул задней дверью, почти напугал, швырнув на сиденье объёмистый бог знает чем набитый пакет, «трогай, командир» и заржал вдруг, громко и оскорбительно. Нормальный он, нет? Командир уже тронулся, давно и надёжно, но от этого его глупого смеха стало легче. Так. Отпустило немного. Спустя четверть часа или около того — затхлая темнота подъезда, неловкое танго в коридоре, да отстань, Майский, за дамочками будешь пакеты таскать, ну, — и вот это всё, иногда его хотелось если не прихлопнуть, то немного подзаткнуть, — он уже разогревал на древней сковородке какие-то серые магазинные котлеты, усадив меня за стол. В композицию отчаянно просилась бутылка чего-нибудь покрепче, но кой-кому завтра за руль и на работу, так что обошлись, отогрелись наспех заваренным чаем, и стало совсем тепло. И спокойно ещё, дёргаться я себе запретил. До утра.