El pueblo unido

Всё для отвода глаз: чушь, мишура, ещё чаю налить? нет?, старая байка про Холодова, перепутавшего пробирки с экспериментальными реагентами, так хотелось оттянуть тот момент, когда мой почти истерического генеза запал кончится и между нами не останется еды, пустых слов, пустых тарелок из-под еды, его натянутого смеха, и тогда придётся смотреть друг другу в глаза, а это категорически невыносимо. Невозможно. Инстинкт самосохранения противится и бунтует, с тем же успехом можно попробовать воткнуть себе в горло сто лет как затупившийся кухонный нож, вот же он лежит прямо тут и ждёт, не режет уже, а кромсает, только портит всё, к чему прикасается. Во избежание худшего пришлось пойти на подлость: ухнуть лбом в его плечо, мгновенно окаменевшее под тканью футболки из комплекта форменной спецодежды, ему тут даже переодеться не во что, а с чего ты решил, что он захочет переодеваться? Ухнуть, оплести руками, врасти, вцепиться, как растение-паразит в своего хозяина, всеми вершками и корешками, — врёшь, не уйдёшь. Он то ли хмыкнул в ответ почти беззвучно, то ли фыркнул, но свободную руку опустил мне на голову тем же жестом, что и тогда, что и всегда, так, как было во сне: рука и больше ничего, этот жест, небрежная нежность человека, который вытащит тебя даже из свежевыкопанной в мёрзлой земле могилы. Твоей собственной. Персональной. От воспоминания позвоночник мгновенно прошивает тем самым, могильным, холодком, неприятно стукают зубы. Коротнуло, что ли, как замыкание, пришло и ушло, оставив рыбой трепыхаться на берегу, но он заметил и руки сжал так, что вот ещё немного, и кости затрещат. Нормально. Да, нормально теперь. Успокаивающий бубнящий бас на ухо, не различить ни слова, будто вообще не по-русски, но веки тяжелеют, как от гипноза. Что ты сказал? А, да так. Песенку одну вспомнил, неважно. Забудь, — он смеётся ускользающе, ненадёжно, но так, будто всё понимает и ничего говорить не надо. Ничего никогда не надо говорить, особенно если язык не ворочается и есть риск наговорить стыдно-сентиментальных глупостей. Ни уму, ни сердцу. Он уйдёт, если узнает правду. Он уйдёт, если. Он уйдёт, когда. Дальнейшее больше напоминает выхваченные вспышкой памяти отдельные кадры из быстро прокрученной киноленты: щелчок — он разворачивает меня к себе, двумя пальцами за подбородок, даже немного грубо, щелчок — губами к моему лбу, температуры нет, ага, чего ж тебя так колотит, золотой мой; щелчок — не смотри в глаза не смотри в глаза не смо три в гла за, невелико болотце, да топко, — опутало, затянуло, уволокло, сожрало. Щелчок — я веду его из кухни в комнату, нажимая пальцами на запястье, как бы случайно так, не очень удобно, схватив, — пульс у него под сто, хотя в глазах осенняя болотная водица всколыхнулась и успокоилась, даже рябью не пошла, вот поди ж ты, какой актерский талант пропадает на службе государевой. * Простой мотив и прилипчивый, как жвачка. У песни, то есть, мотив, а не тот, который всегда то ли есть, то ли нет, не разберёшь, пока человек не расколется или просто лишнего не ляпнет. Он взял меня за руку и потащил куда-то в комнату с видом человека, который знает, что делает, а потом затормозил, затоптался на месте, как потерявшая след собака, оглянулся удрученно. Темно, только фонарь подглядывает в зазор между занавесками, выхватывая его лунные растерянные глаза и скорбно закушенные губы. Пришлось перехватить, как-то дотолкать его до дивана и усадить, тише, тиш-ше, всё хорошо, вот так. Сидим, да? Сидим. Сколько я его знаю, он никогда не сидел на месте дольше минуты, вот и теперь не стал, поднырнул под рукой, влез на колени, впился в мой рот и снова замер, отнимая даже дыхание. Может, боялся, что я его сброшу на пол сейчас и вообще уйду. Даже в темноте отчаяния в нём сквозило больше, чем хоть какого-то желания. Или страсти, мать-перемать, или другого мотива, и вот это уже откровенно отдавало чем-то нездоровым, лихорадочным. Не добровольным. Слушай, — пришлось взять за плечи, отодвинуть, и он задёргался, как пойманная в кулак бабочка, задышал вдруг громко и сипло, замотал головой. Слушай, я не уйду никуда, то есть утром уеду до конторы, не у всех же такая радость, как выходной, сечёшь? Но не раньше, не уйду, честное пионерское, Ваня, ты меня слышишь вообще, алло? Он услышал, его это отрезвило, как пощёчина. Ладно, — вот что он сказал, и ни слова больше. Сказал и стёк с меня на диван, по-детски подобрав ноги, что с ним таким было делать? Только обнять, прижав спиной к груди, только держать вот так, крепко, обозначать себя, его. Нас. Он вслепую — но с молниеносной точностью, вот же щипач недоделанный — закинул руку назад, даже возразить не дал, стянул резинку с волос. Ну чего творишь-то, ё-моё, — он засмеялся снова, уже нормальным человеческим смехом, отложил её куда-то, а значит поминай как звали, они же теряются хлеще ключей и документов, десятками, тоннами затекают в щели, растворяются, отходят на развлечение домовым и барабашкам, иного объяснения нет. Доиграешься. Уже, — он зашипел, как рассерженное масло на сковородке, стоило только чуть-чуть прикусить кожу на шее сзади, прямо под выпирающим каким-то там по счёту позвонком, вот я тебе сейчас жилочку-то перекушу, будешь знать. Не щекотно? Нет? Хорошо. Он сам потянулся, зацепив пальцами ворот футболки, скомкал, швырнул — кто так делает вообще, а? — узкая спина, острые плечи, три родинки треугольником на левой лопатке, красиво. Ломко.