El pueblo unido

Не дёргаться — тяжело. Расслабляться тяжело, даже под рукой Майского, которая прошлась по спине и умело нащупала все болевые точки мышечных зажимов, как будто они там крестами отмечены. Ай. Да хватит. Он предупреждающе зацокал языком, надавил сильнее, перебрал пальцами позвонки, он был где-то там, позади, слишком близко, так, что его дыхание даже не слышалось, а ощущалось, как движение морских волн, если сидеть на берегу с закрытыми глазами. Закрой глаза. Доверься. Не анализируй. Это же Майский, на него не вешаются только слепоглухонемые парализованные старушки, чем ты хуже, расслабься, он всё сделает сам, он знает лучше, — легко сказать расслабься, когда тело стремительно предаёт, отказывается слышать, слушать, слушаться; когда становишься человеком без кожи, сплошным оголённым комком нервов, препарированной лягушкой, распластанной на лабораторном стекле, и ничего не можешь скрыть от всевидящего ока того, кто изучает тебя, мнёт и трогает, и целует, и гладит с достойной лучшего применения педантичностью, и присваивает каждое свежее научное открытие себе: то, как ты стыдишься собственных стонов, и то, как тяжело впиваются в диванную обивку твои пальцы, когда он не разрешает прикасаться ни к чему больше, и то, какой у тебя низкий дрожащий голос, когда ты говоришь, выкладывая месячный запас желчности и жалкие остатки хвалёного самоконтроля: Майский, пытки запрещены конвенцией ООН, ты, — что «ты», уже никто никогда не узнает, потому что он скептически хмыкает, мол, вертел я этот твой ООН, но меняет тактику. А дальше всё легко. Легко не думать об абстрактном завтра, в котором мы оба пытаемся делать вид, что ничего не произошло, легко позволить ему ужасающе медленно себя раздеть, не стесняясь эрекции, всё ещё чувствуя себя немного лягушкой; легко смириться с тем, что он остаётся таким же одетым, застёгнутым и мнимо отстранённым, хотя и ощутимо возбуждённым, это совсем другая черта, которую труднее переступить, я понимаю. Смотреть, как он откидывает волосы с лица, чертыхаясь. Легко кончить от его жёсткой, властно сгребающей член руки, две минуты и один поцелуй, много ли надо тому, к кому сто лет никто не прикасался вот так, много ли надо тому, кто собирает крошки с чужого пира, но старается не думать об этом до абстрактного завтра. Легко дышать. Позволь, — нужно было переломить его прямо сейчас, выманить из замкнутого круга этого тупого одностороннего благородства, оставить ещё один след, одному ему известное рабочее клеймо, чтобы всё не закончилось прямо здесь, сейчас, ночью, посреди нигде. Позволь, — он поднял руку, чтобы отвести мою, но передумал, в темноте не разглядеть, кивнул или снова боролся с волосами, но это был белый флаг, отмашка, дозволение. Не облажаться бы. Руки тряслись, когда расстегивали брюки на нем, закатывали футболку, тут нужна осторожность сапёра, права на ошибку нет, а из всех подсказок только его дыхание, до поры ровное и расслабленное. И на пол, на колени перед ним, собрать на себя пыль, вспомнить всё порно в мире и тут же выкинуть из головы, потому что там неправда и монтаж. Правда совсем другая, без охов-вздохов и других спецэффектов, его тело, его член, ощутимо крепкий и налитой, его запах — соль и мускус, запах тела, которое ходило и бегало весь день, лучше любой морской свежести и цитрусовой бодрости. Неисследованное пространство. Терра инкогнита. На нобелевку не наскрести, но кое-что: его изумлённый вздох, стоило только провести кончиком языка от головки и вниз, его слабо дёрнувшиеся бёдра. Неплохо для начала, для первого раза, пусть он закроет глаза и думает о чем угодно, о ком угодно, если вот ещё нашарить его руку — короткий умоляющий стон, глубоко, терпко, трудно — он догадался сам, вцепился в волосы на макушке больно и правильно, направил меня, выдохнул, где-то глубоко внутри тела живо пульсировала кровь, он был во мне, почти мой в эти минуты, пока не захлопал по плечу требовательно, не заставил отстраниться. Кто бы знал, что он так кончает, тихо, почти беззвучно, на выдохе, я растер между пальцами одну каплю, откашлялся, внутренне совершенно глупо торжествуя, — будто это что-то меняло. Он мгновенно стал обычным собой и заворчал, что время позднее, а некоторым завтра на работу, отодвинул меня и залязгал диванными потрохами, раскладывая плохо прибранное скрипучее ложе. Сквозь дремоту потом казалось, что он напевал себе под нос нечто неидентифицируемое и звал меня почему-то женским именем, последнее было обидно, но не слишком: каждый справляется со стрессом как может. А может, просто приснилось. Что точно не приснилось, так это уже под утро его вопрос о том, есть ли в этом доме запасные ключи. «Там», — и взмах рукой, на большее не хватило, я тут вообще-то сплю. * На рассвете противно запищал будильник. Утро навалилось во всех подробностях: чужая квартира, всё вчерашнее, размазанное по памяти тонким слоем удовольствия и невнятной досады, сопящее тело, из-под которого требовалось вылезти, не разбудив, чтобы отключить будильник — чтобы, опять же, не разбудить. Мутный, серый свет. Последний в этом сезоне снежок, вчера синоптики обещали и гляди-ка, не соврали. Ваня с заломом подушки, отпечатавшимся на щеке. Даже во сне хмурится. Интересно, что за сны у него там в голове копошатся, ничего хорошего наверняка. Не раз и не два тактически отступал по утрам из чужих жилищ, не дожидаясь обещанного завтрака в постель и бодрого утреннего раунда, всё равно ведь вызвонят и найдут, если захотят, но разговаривать почти никогда не хотелось. Потому что утро вечера мудренее. Дрянее. Дурнее. Второй будильник отвлек от тупого сидения в одном носке с непременным разглядыванием любого случайно попавшегося на глаза объекта, умываться пришлось наскоро и холодной водой, чтобы не являться пред светлые начальственные очи совсем уж помятым, всё в спешке, всё на бегу, на цыпочках, вспоминая, что и куда вчера положил, уронил, где оставил; а позавтракать можно и на ходу. У самого выхода вдруг вспомнил про незакрывающуюся дверь, пришлось материться, разуваться, осторожно тыкать пальцем в мраморно-бледное тихоновское плечо и вопрошать на предмет вторых ключей. Параллельно молясь о том, чтобы он не проснулся от этих манипуляций окончательно. Ключи нашлись в какой-то коробчонке сбоку от компьютерного стола, в компании одинокой пуговицы и пары жетонов метро. Сам бы там посмотреть не догадался. Звонок настиг на выходе из подъезда, одновременно с коротким звуком отключившейся по мановению пальца и брелока сигнализации — незнакомый номер, будут, наверное, опять впаривать кредитные карты или условно-бесплатные сеансы массажа, но лучше ответить. Мало ли. Не прогадал: Рогозина. Ещё на «Добром утре» стало понятно, что случилось или вот-вот случится плохое, непоправимое, такой у нее был тон, нет, даже оттенок тона. Не злой, не нервный. Даже наоборот. Если Галя Рогозина говорит с тобой как с ребёнком, да ещё по чужому наверняка неотслеживаемому телефону, значит, дело труба. Она говорила и говорила, и волосы медленно вставали дыбом — сделать что? — и терпеливо отвечала на мои несобранные вопросы до тех пор, пока картинка не сложилась более-менее в голове. Хорошая такая картинка. «Черный квадрат» Малевича. Понял. Да. Но выполни мою встречную просьбу, раз такое дело. Только не спрашивай ничего. Ехать пришлось не в контору, а с места в карьер, на задержание. Всю дорогу вертелось в голове мутной каруселью то одно, то другое. Ваня, глотающий красный от его же крови снег — Ваня, механическим голосом отвечающий на вопросы судьи — Ваня вчерашний, ночной, в котором паники было больше, чем в первых двух. Кольнуло снова досадой — нужно было всё-таки попрощаться по-человечески, пусть даже и разбудить. Ах ты, товарищ майор, взял да и поплыл? Соображаешь, что творишь, по ком кукушка кукует? Стоп. Вот и приехали, вся рефлексия потом, на пенсии. Если повезёт. Круглов напряжённый, такой, что его аж жалко. Знает — всё-таки зам — но ничего сделать не может. Разве что удачи не желает. Он и оттаскивает меня потом, и ревёт раненым медведем, и стреляет в воздух, пытаясь меня образумить, пока под носками берцев мягко пружинит лежащее на земле тело. Ярость тяжело контролировать, ещё труднее дозировать, если она уже здесь, расцветает в голове огненным шаром, заливает лавой глаза и уши. Избей, а не убей, голос Рогозиной в голове, н-на, сука, вот тебе за всё. За всех. Стоп. Остановись, Майский. Хватит.