El pueblo unido

Мерзкое чувство это ваше дежа вю. Снова быть оттертым в сторону, лишенным полномочий, вытесненным из привычной среды в глубокое болото подполья. На время, да. Так надо, да. Всё должно выглядеть натурально. Даже трудовую книжку в отделе кадров вернули: повертел её в руках, не желая открывать и видеть последнюю запись, и сунул к остальным документам. Сразу по выезде на шоссе сзади пристроилась черная «тойота» с трещиной через всё лобовое стекло, водителя не разглядеть, удобно. А с другой стороны, слишком приметно. Некрасиво аж. Так мы и поехали вдвоем, даже на заправку, машину они не поменяли ни разу. Не очень-то ребята шифруются. Стало быть, не боятся. Что это будет? Параллельная парковка у подъезда, телефонный звонок или интересное смс, или стоит ждать гостей? (Не)справедливо уволенный сотрудник просто обязан, по классике, запить — вот вам Бог, а вот порог, вот я, вот магазин, вот бутылка в руках, единственная покупка, дома, кстати, нечего жрать, но (не)справедливо уволенные выше скромной плебейской бытовухи. Чек мимо мусорки — оставляй следы, по ним тебя найдут и составят впечатление. Без всякой игры на душе паршиво, хотя этот, избитый, последней мразью был и из больницы отправится под суд (четыре ребра, рука, сотряс, ушибы без счёта — легко отделался), мне зачитали послужной список, да, не жалко, а главное — на камеру. Галя всё рассчитала, но не она одна умеет рассчитывать. И никто — вообще никто — не способен просчитать всё. Дома. Половину бутылки в раковину сразу, набрал полный рот и выплюнул туда же, если вдруг придут прямо сегодня, то нужно сыграть в человека озлобленного и отчаявшегося, одинокого. Уязвимого. С лёгкой отвычки от крепкого засвербило в висках. Потянуло, замутило чуть — ничего, даже хорошо. Телефон молчит, тойота под окнами не светится, хотя чёрт её знает, может, притулилась вне зоны видимости, остаётся только ждать. Самая поганая из всех придуманных человечеством пыток. Вечер, желтоватый свет, спортивный канал, кто играет и с кем, не знаю, не смотрю. Оставляй следы, тяни время, соглашайся с требованиями. Стандартная инструкция из любой брошюры «что делать, если», ничего нового тут не придумаешь. Что делать, если тебя попросят сдать бывших коллег. Что делать, если не хочется, но надо. Что делать, если это приказ, если информация выверена до крупицы: вот здесь сдам, а здесь не сдам. Не знаю. Не видел. Не в моей компетенции. Тихонов знает больше. Тихонову повезло меньше. Кто умножает знания, тот умножает скорбь. Кто сеет ветер, тот пожинает бурю. Его должны были держать подальше от всего этого. Подальше от меня. Но маленькие слабости есть у всех — и иногда они перерастают в крупные неприятности. Времени — конец рабочего дня. Я закрываю глаза. Я жду. Телефон в кармане оживает. * Она смотрит мне в глаза, а потом влево и вверх, и это тормозит лучше любого стоп-крана, все мои вопросы разбиваются об этот взгляд, как волны о волнорез. Ты что-то хотел, Иван? Ты садись, садись, не стесняйся. Глазок камеры впивается в затылок, как ядовитый клык, сам помогал монтировать сто лет назад, когда закупили оборудование, кто-то смотрит? Слушает? Или только будет? Я хотел спросить (какого черта вы творите, это не может быть правдой, пожалуйста, скажите что-нибудь), у нас теперь что, минус один оперативник? Она качает головой, я понимаю, что вы сдружились в последнее время, Ваня, но есть устав, есть нормы поведения, есть, в конце концов, репутация ведомства, так что решение окончательное и обжалованию не подлежит. Займись-ка лучше вот, факс только что пришел, давай-давай, проверь информацию, работай, а мне нужно наверх отзвониться, все вопросы потом. Сдружились. Репутация ведомства. Ни тени улыбки на лице. Какой факс, какая информация, подождите, — она так настойчиво суёт мне в руки несколько листков офисной бумаги, через которые просвечивает сложенный лист тетрадный, в клеточку, ого-ага, Галина Николаевна, понял отстал, работаем, сделаем в лучшем виде. Спиной к камерам — чтобы незаметно сунуть записку в карман, потом оставить бумаги в лаборатории, потом до буфета, налить кружку чая, расплескивая кипяток по столу, полу, собственным коленям — руки дрожат — никого не трогаю, починяю примус, пью чай, отстаньте, имеет человек право на перерыв. Выдранный откуда-то лист, его почерк, неровные, явно второпях написанные строчки, я знаю эту песню, читал когда-то перевод, я знаю это женское имя, я не замечаю, что смеюсь вслух и невпопад, сам с собой, как придурочный. Его тень, моя тень. После прочтения сжечь. Оксана смотрит так, как должны смотреть на покаявшихся грешников милосердные ангелы, меня от этого взгляда всегда немного ведёт. Я тебе там по сети скинула кое-что, развлекайся, ни в чем себе не отказывай, сталкер, — и отворачивается, я вижу, как мелко-мелко трясутся под халатом её плечи. Как у человека, который пытается не засмеяться в голос. Всё просто и даже элегантно: зашифрованный канал связи, параллельный с обычным, спасибо смартфонам с двумя сим-картами, главное — вовремя всё за собой подчистить, но в этом я спец. Полиглотом так с вами станешь, честное слово. Приём. Guten Abend. Он отвечает спустя невыносимо длинные сорок секунд, за которые я успеваю закрыть лабораторию и сдать ключи: «Дошутишься», и сразу же, следом: «Как там без меня?». Я пытаюсь не рассмеяться снова, стираю «Плохо», пишу «Гораздо лучше» и убираю телефон в карман. Он жужжит раз, другой, третий. И когда я выхожу на крыльцо, в сумерках зажигаются уличные фонари.