Тотентанц

      Ангелы не танцуют. Так уж вышло.       Признаться честно (что уже можно было считать достижением, потому что по большей части говорить правду он считал занятием скучным и неблагодарным), это было бессмысленно. Абсолютно. Стоило собирать у себя в Раю всех самых лучших хореографов, чтобы потом позволять им прохлаждаться без дела?       В Аду играла лучшая музыка, но танцоры всегда оставляли желать худшего. Самого худшего. Чтобы они удавились наконец где-нибудь и померли в страшных мучениях. Но примерно то же самое все демоны друг другу желали вне зависимости от танцевальных талантов, так, может быть, дело вовсе не в хореографах?       С другой стороны, демоны в балетных пачках…       Дальше этой мысли Кроули никогда не заходил. Излишне живое воображение чересчур легко рисовало ему Хастура, танцующего на пару с Лигуром танец маленьких лебедей, а это уже влекло за собой определенные последствия. Нет, он не боялся, что начальство прознает. Если бы хотя бы та же Вельзевул умела читать мысли, он давно бы уже отдыхал от работы в джакузи из кипящего масла где-нибудь на нижних кругах. Нет.       Кроули банально опасался подавиться вином от смеха.       И расспросов, да. Их тоже.       Вопросы к чему хорошему не приводят. Этот урок он усвоил твердо. Выучил до самой последней переломанной кости.       И, эй, зачем портить Азирафаэлю хороший вечер глупыми шутками?       Вот именно.       За одной фразой последовала бы другая, воспоминание потянулось бы за воспоминанием, как гребаные спагетти — в такие секунды Кроули ненавидел спагетти, и нет, не всем сердцем, сердце — это ни разу не обладающая разумом самостоятельная мышца, и он сейчас вообще не об этом, ладно? Не стоит. Ангелы не танцуют. И исключение, только подтверждавшее правило, сидело прямо напротив него и что-то тщательно искало на дне бокала, на короткое мгновение прервав поток восхвалений очередной постановки Шекспира.       Ангелы не танцуют. Танцы они оставили демонам давным-давно, это все от беса, от дьявола, от лукавого — балет, ча-ча-ча, тверк, невнятные конвульсии в ночных клубах — все отдали им. Пернатые ублюдки любят пафосные жесты.       Ангелы не танцуют, пусть и Азирафаэль заявляет, что это не несет никакого смысла. Фрау Троффеа когда-то давным-давно вышла на страсбургскую улицу, чтобы сплясать в последний раз в своей жизни, а Небеса, злопамятные психи, до сих пор об этом не забыли.       Их проблемы.       А демоны в балетных пачках — это прекрасно. Прекрасные вещи редко достаются бесплатно, но вот в этот раз им повезло. Примерно так же, как жителям Страсбурга, которые успели умереть до чумы тысяча пятьсот восемнадцатого года.       Так себе вечеринка вышла, откровенно говоря.       Кроули мрачно ухмыльнулся. Шутить было легко. Прикидываться, что ничего не было, было легко. Не вспоминать ни о чем было легко. Но на задворках сознания до сих пор звучала музыка.       Он вообще тогда мимо проходил. Он не хотел там оставаться. Он на полном серьезе хотел послать Вельзевул куда подальше, так какого, спрашивается, черта? Он не подписывался на все это.       — За что пьем? — нетрезво булькнул Азирафаэль.       Кроули хмыкнул. Как будто они нуждались в поводе.       — За идиотизм.       Азирафаэль глубокомысленно покивал головой.       — Ну, — с чувством произнес он, разливая по бокалам вино, — тогда, мой дорогой, за нас!       Страсбург июля тысяча пятьсот восемнадцатого дышал им в спины зловонным жаром.       Тело болело во всех тех местах, о которых в приличном обществе не говорят. Но Кроули было как-то плевать на приличия, Кроули щерил зубы в страдальческом оскале и шепотом обещал коню, что за его задницу он поплатится жизнью. Конь попался на редкость тупой и бояться явно не собирался. Мозгами его определенно обделили, даром что Ад снабдил здоровенную вороную зверюгу огненными глазами и пышущим из ноздрей серным дымом. Ублюдки, а не дизайнерский отдел. Во-первых, воняет. Во-вторых, слишком приметно. В-третьих, задница вот-вот отвалится. О комфорте и удобстве полевых работников никто Внизу, конечно, заботиться не собирался.       Он предпочитал ругаться, а не думать.       Уже на подъезде к городу чувствовал, что ничего хорошего его не ждет. Но в этом весь смысл его работы и заключался. Ничего хорошего.       Конь тревожно всхрапнул, дернув поводья. Уже привычно задержал дыхание, чтобы не вдыхать лишний раз серный дым.       Ага. Вот уж на что тупая скотина, а тоже понимает.       Воздух пах сладко. Не так, как пах Эдемский сад на заре времен. И не так, как пахли Небеса. Он их почти не помнил, но твердо мог сказать, на что именно они похожи не были.       Пришлось достать черный платок, чтобы закрыть нос и рот.       У городских стен сжигали трупы.       Старуха Чума веселилась вовсю. Ее новая игрушка была когда-то городом Страсбургом, а нынче — его бледной тенью, охотничьим угодьем труповозок и людей в костюмах ворон, которые по дурости решили, что смогут так сойти за своих. Не смогут.       Болезнь и религиозная истерия.       Боженька, спаси нас! За какие грехи Ты нас наказываешь? Боженька, ответь!       Кроули сплюнул. И только потом вспомнил про платок на лице.       Дым ел глаза.       Никто не обратил на него внимания, когда он въехал в город. Всего лишь еще одна черная тень. Люди отвыкли их бояться: слишком много страха либо убивает, либо делает ко всему равнодушным. Люди устали.       Копыта глухо стучали по грязной брусчатке. Где-то звенел колокольчик труповозки. В подворотне кто-то вскрикнул, послышался пьяный хохот и звон стекла. Кроули кивнул сам себе: мародеры. Падаль повылезала на бледный свет.       — ПИСК.       Выпрямился резко в седле. Тело протестующе взвыло от боли.       — НЕТ, ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ИХ ЗАБРАТЬ, — устало произнес второй голос. Будто ветер взвыл над кладбищем.       Вот же черт.       Кроули невольно втянул голову в плечи.       — ПИСК!       — НЕТ, ТЫ СМЕРТЬ ТОЛЬКО КРЫС, МЫ УЖЕ ОБСУЖДАЛИ ЭТО.       Точно. Это он. Явился во плоти.       — ПИСК!       — НЕТ, КОШЕК ТОЖЕ НЕЛЬЗЯ.       — ПИСК?       — ДА, СОБАК ТОЖЕ.       Кроули нервно стегнул коня пятками по бокам. Но это было лишним: тот в кои-то веки проявил зачатки разума, двинув побыстрее прочь от подворотни. Отбитая задница тут же напомнила о себе. Никогда не обладал способностями прорицателя, но будущее этого коня видел ясно. Колбаса. Имя ему — колбаса. Копченая над огнем, со специями, которая будет диво, как хороша со свежим хрустящим хлебом и горячим пряным вином. Или отбивная. Эх.       Ухмыльнулся и потрепал коня по боку.       — Кесарю — кесарево, так что не серчай.       Конь недовольно фыркнул и привстал на задние ноги. Кроули едва не шлепнулся от неожиданности в какую-то подозрительную лужу.       — Ублюдок, — злобно прошипел он сквозь зубы, мстительно дергая поводья на себя.       Конь, изогнув шею, попытался укусить его за колено.       Оскалился, опасно сузив глаза за стеклами черных очков:       — Ну все, Колбаса, ты допрыгался. Теперь уже точно.       Конь с силой тряхнул головой, едва не выдрав поводья у него из рук.       Кроули хмуро огляделся. Унылая дорога привела его к опустевшему центру города. На углу сиротливо красовалось что-то, похожее на постоялый двор. Отлично. То, что нужно.       Губы растянулись в улыбке. Так улыбаются волки, почуяв свежую кровь.       Змея, приоткрывшая пасть перед броском.       — Давай, Колбаса, двигай туда.       Конь заартачился было, но его бунт был тут же жестко пресечен на корню. Ну, нет. Ему слишком надоело все это, чтобы терпеть его и дальше.       Постоялый двор был пуст и тих. Никто не выбежал, когда Кроули въехал в ворота.       Недовольно поморщился:       — Эй, есть здесь кто?       На грани слышимости тренькал колокольчик.       — Эй!       Откуда-то вынырнул усталого вида лысеющий мужичок со слезящимися глазами побитого пса.       — Доброго дня, господин. Я могу чем-то помочь?       — Ага, — скривился Кроули, неловко сползая с седла. Как же все, ангелы его дери, болело. — Комнату. Вино. И вот этого…       Конь угрожающе на него покосился. Кроули боком отодвинулся от коня еще на пару футов.       — Вот этого — мне на стол. Отбивную. И голову.       Мужичок непонимающе на него уставился.       — Но, господин, добрая же скотина…       — Недобрая, — зло выплюнул он. — Отбивную и голову. Плачу золотом. Хватит на лекарства и врачей, смекаешь?       Тот судорожно кивнул.       — С… Спасибо, господин.       Выдал в ответ что-то похожее на кислую улыбку, которую, конечно же, под платком не было видно. Это не было добрым делом. Даже с натяжкой не считалось им. Единственные, кто хоть что-то понимал в медицине — так презираемые «настоящими докторами» знахари да костоправы. Эти хотя бы не вредили. Не делали хуже.       Ад был в восторге от современных методов лечения.       Толкнул плечом тяжелую скрипучую дверь. И застыл на месте. Ну нет. Его жизнь была самой предсказуемой сволочью на свете.       Но сволочью, которая иногда стоила того, чтобы познакомиться с ней поближе.       Содрав платок с лица, улыбнулся уже по-настоящему:       — Ангел!       Жизнь его была тварью. Во всех смыслах: и редкостной, и божьей. Временами, конечно, грех был жаловаться, но Кроули здесь не для того, чтобы составлять конкуренцию праведникам. Для чего же тогда именно, тоже было не совсем ясно, но такими вопросами он предпочитал не задаваться даже после пары бутылок отменного вина. Ну нахер. Себе дороже. К своему настроению он старался относиться как можно бережнее.       Но — да, иногда жаловаться не имело смысла. Как когда, например, Азирафаэль пораженно замирал, не зная, что сказать, и он мог быстренько стянуть и опрокинуть в себя стакан с чем-то явно алкогольным, оскалиться довольно:       — Не знал, что ты тоже здесь.       Азирафаэль открыл было рот.       Перебил его, не дав сказать:       — Это не я, ангел, — он неловко обвел пространство вокруг себя, словно желая указать на весь город. — Это все — не я. Я только что приехал.       И тот улыбнулся мягко и по-прежнему растерянно.       — Я знаю, дорогой мой. И я тоже рад тебя видеть.       Все так же идиотски улыбаясь, рухнул на соседний стул. Тот скрипнул под его весом. Ноги не держали. Спина тоже сдавала позиции.       Хотелось змеей свернуться в кольца и проспать до следующего столетия, видя во снах мир без лошадей и с самоходными каретами.       Но Кроули всегда подозревал в себе скрытые мазохистские наклонности.       Оглядел Азирафаэля с ног до головы, скривился недовольно, сузив глаза за темными стеклами очков. Тот выглядел… неправильно. Долго не мог сформулировать, что именно его тревожило, пока не понял: черный балахон. Висел на Азирафаэле неаккуратным мешком. Такой же он видел на людях-воронах.       Чумные доктора.       Ухмыльнулся криво, чувствуя, что позвоночник вот-вот осыплется ему в штаны или уползет ко всем хренам прочь от такого неаккуратного хозяина.       — Я вижу, ты при деле. И выглядишь так же паршиво, как и я.       Азирафаэль как-то нехорошо вздрогнул, но потом дернул губами в слабой улыбке.       — Хоть кто-то должен лечить людей по-настоящему, дорогой мой. Ваши подкинули им идею с кровопусканием?       — «Наши», — Кроули хмыкнул. — Наши бы в жизни не догадались, что так можно, ангел. Для них же что ни день, то новое открытие. Сейчас они примерно на уровне десятого века. Выбрались наконец из ветхозаветных времен. Я считаю, прогресс.       — У тебя дела здесь? — прервал он поток его речи.       Недовольно поморщился.       — Я…       Но его оборвал резкий крик. Резанул по ушам и стих.       Кроули тяжело подозревал, что знал, почему.       Азирафаэль вскочил с места.       Потянул обеспокоенно за руку:       — Пойдем!       Кроули едва не застонал.       — А может?.. — поднял он на него полный надежды взгляд.       — Пойдем, — почти прорычал Азирафаэль, чуть ли не вздергивая его на ноги.       — Не…       — Кроули. Я почему-то совершенно уверен, что ты к этому причастен.       Ага. Вот так всегда.       Чуть что, сразу Кроули во всем виноват. Конечно. Как же иначе-то. Стоило однажды засветиться в крупной заварушке (да откуда он мог знать, что из-за этих яблок поднимется такая шумиха?!), так все.       Состроил кислую физиономию, но все же позволил ангелу уволочь себя прочь от прекрасного жесткого стула. Возможно, в этот раз (очередной) Азирафаэль был прав. Тоже был уверен. Почему-то. Совершенно.       И совсем не удивился, когда тот его потащил в сторону строения, подозрительно похожего на конюшню.       Ну вот за что ему все это, а, Вселенная?       Понятно, что вопрос риторический, но все же неплохо было бы увидеть полный список. Это прояснило бы некоторые детали.       Где-то отчаянно надрывался мужик, который встретил его в воротах:       — Ганс! Ганс, бестолочь, где ты?       Двери конюшни были закрыты. Никто не выбежал оттуда в панике.       Кроули осторожно заглянул внутрь. И, столкнувшись взглядом с огненными оранжевыми глазами, невольно отшатнулся. Неа. Туда он первым не полезет. Проклятая скотина, плакал его ужин.       Но хрен его знает, как эта тварь отреагирует на Азирафаэля.       Он распахнул дверь.       — Ганс, черт тебя возьми!       Ну, технически…       Конюшня воняла теплым свежим навозом и сеном. Нужно обладать нечеловеческим носом, чтобы учуять еще и кровь.       Чуял.       Слишком хорошо.       Что ж за день-то сегодня такой.       — Не успели, — обреченно выдохнул неприятно бледный Азирафаэль, привалившись к стене.       — Нет.       Мужик во дворе продолжал звать Ганса. Не дозовется.       Азирафаэль кивнул головой в сторону флегматично дожевывавшего сапог коня.       — Это… то, что я думаю?       Ответил хмуро:       — Ага. Знакомься, ангел, Колбаса. Мое личное наказание за слишком хорошую работу, видимо.       Он потер рукой лоб.       — Кроули, ты… Ты назвал адского скакуна Колбасой?       Кроули неловко пожал плечами.       — Эм, ну… да?       Азирафаэль посмотрел на него с каким-то нечитаемым выражением. Долго. Секунд десять.       Запустил пятерню в волосы, ероша их и пытаясь подавить смущение. Огрызнулся:       — Что?       — Ничего, — Азирафаэль покачал головой, устало вздохнув. — Ничего другого я и не должен был ожидать. Не знаю, чему я удивляюсь.       — Я думал, это будет пророческое имя, — оскалился, нервно покосившись на смотревшего на него в упор оранжевым глазом Колбасу. — Кто ж знал-то.       Кто ж знал-то.       Едва сдержался, чтобы не заржать в голос.       Там, снаружи, чума. Смерть в телесном обличье разгуливает по улицам. Воздух сладок от вони горелой мертвой плоти, темен от дыма. А они в каком-то сарае стоят над человеческими останками и спорят по поводу имени для тупой лошади.       Сдохнуть со смеху можно.       — Ганс!       — Пойдем отсюда, — тихо сказал он. Колбаса дожевал сапог и все так же невозмутимо переключился на овес. Ну, с прокормом проблем не возникнет, уже хорошо. — Фарш невозможно провернуть назад, и все такое. Сам знаешь.       — Не смешно, — как-то слабо отозвался Азирафаэль.       Согласился:       — Не смешно. Смешно было бы, если бы было возможно. И не надо так на меня смотреть. Раздачу совести в начале времен я проспал, так на что ты пытаешься надавить?       Он ничего не ответил.       Опущенные плечи, усталые глаза. Как будто небесные зануды сперли Азирафаэля и подменили его на неудачную копию. Лучше и не выразишься.       Неправильное безразличие.       У них чуть ли не на глазах человека сожрали. А он ни слова не сказал. Ни единого. Лишь развернулся и вышел за ним следом. Молча.       На столе их уже ждали бутылка вина, два стакана и свежий хлеб. Мяса не было — предсказуемо. Ну и хрен с ним. Кроули перехотел есть.       Давненько он не бывал Внизу, если стал так реагировать даже на такую ерунду.       Немногочисленным постояльцам не было до них никакого дела.       — Эй, хозяин! — крикнул он, поразмыслив. — Я передумал насчет лошади!       Все-таки как-то не очень хорошо будет, если не останется совсем никого, кто мог бы им готовить. Да и Колбасу перекармливать вредно. Привыкнет еще к такому рациону, и что ему потом делать с ним, если сбагрить никуда не удастся?       Мрачно ухмыльнулся, заглянув в стакан.       — У меня есть лучшее предложение этого дня, ангел. Предлагаю надраться. По традиции, так сказать. Не знаю, как ты, а я от него заранее в восторге.       Но взгляд Азирафаэля серьезен и темен.       — Кроули, — и он сглотнул тревожно, не обрадованный интонациями, — что привело тебя сюда?       Ему бы ответить предельно честно. И Кроули, иногда ради разнообразия решавший не игнорировать голос собственного разума, перечислил:       — Желание избавиться от коня, хроническая тяга к алкоголю и работа, выданная по желанию царственной левой пятки Вельзевул. Ничего хорошего, ангел. Хорошее не по моей части. Сам знаешь.       Азирафаэль кивнул.       — Уезжай.       — А?       — Уезжай, — его лоб пересекла глубокая морщина, и он отвел глаза. — Как можно скорее. Здесь опасно оставаться.       — О, я бы с радостью, — Кроули осклабился криво, развел руки в стороны, — но мне нравится моя голова. А Вельзевул, если я уеду, мне ее точно отгрызет — собственномушинолапно, уж можешь мне поверить. А если я не свалю? Голову мне отгрызут твои собратья? Я их пока не наблюдаю.       Азирафаэль помрачнел еще сильнее.       И ему это очень, очень не нравилось. Хотя какое ему было дело?       — Ты не…       — Ангел, — тихо перебил он.       Тот поднял на него взгляд.       — Давай напьемся. Тебе это нужно даже больше, чем мне. Сегодня ничего не случится.       Азирафаэль шумно вздохнул.       И придвинул к нему стакан.       Небеса не рухнули, Ад не переехал на Землю. Всего лишь кислое дешевое вино с плеском наполнило пустой сосуд, и Кроули мысленно выдохнул с облегчением: что-то не менялось.       Завтра Азирафаэль, нацепив нелепую воронью маску, снова бросит чуме вызов, потому что хоть кто-то должен. Завтра он будет таскаться следом за ним, потому что так убивать время гораздо веселее, чем сидеть в четырех стенах, отчаянно пытаясь придумать, как поступить с поручением Снизу.       Завтра, возможно, они вновь встретят Смерть на улицах Страсбурга — не самая лучшая примета на свете.       Завтра он будет гадать над словами Азирафаэля, допытываться до него — почему опасно? Какого черта? Что происходит с ним самим?       Но знал откуда-то: сегодня можно ничего не бояться. Сегодня все будет в порядке. Сегодня ничего не случится.       Все это будет завтра.       Все завтра.       А пока можно растягивать губы в ехидных улыбках. Глупо шутить. Красть еду из чужой тарелки, интересоваться недоуменно: «Эй, а разве ягненок — это не буквально Иисус? Ты не считаешь это богохульным, ангел?»       Не думать ни о чем. Иногда отдавать весь мыслительный процесс на милость алкоголя — самая охренительная вещь на свете.       Стараться изо всех сил не замечать, что даже так все улыбки Азирафаэля казались вымученными и усталыми.       И, эй, почему это вообще его волновало?       В какой момент начало?       Но Кроули, опять-таки, не думал. Кроули пил. В бездну все размышления о морали, в бездну все вопросы без ответов и ответы, которые он никогда не хотел слышать. В бездну его больную задницу, кислое вино в стакане, идиотскую лошадь в конюшне, его самого — тоже в бездну. Он мог бы сказать, что ему вообще не за это все платят, но Ад слыхом про зарплаты не слыхивал. Он многое мог бы сказать. И говорил. Но не то.       Важные вещи редко произносятся вслух.       Адам давал имена всему сущему на рассвете времен, и язык, придуманный им, был неуклюж под стать своему создателю.       «Ы-ы-ы, собачка!»       Позорище.       О важных вещах Кроули молчал. Даже мысленно. Все равно слова подберутся с трудом, а если и подберутся, то будут неправильно царапать что-то под сердцем. Которого, конечно же, нет. Которое всего лишь глупый рудимент, бесполезный, бессмысленный уголек из потухшего костра, атрофировавшийся во время затяжного прыжка в серу орган. Нахрен его.       А утро — утро бессердечная скотина. Всегда не вовремя.       — Мой дорогой, ты сам решил составить мне компанию.       Кроули угрюмо промычал что-то в ответ.       Конечно, сам. Он всегда отлично справлялся с тем, чтобы доставлять самому себе проблемы. И продолжал переставлять ноги, будто заведенная кукла. Вот только у кукол не бывало никогда похмелья, которое, даже исчезнув по взмаху руки, оставляло после себя мерзкое послевкусие.       Конечно, он поперся за ним. Безбожно (не смешно) ранним утром по полупустым страсбургским улицам. Маясь остатками похмелья. Собрал себя из осколков вчерашнего дня и пошел. И даже не ухмылялся, косясь на спрятавшего лицо за вороньей маской Азирафаэля. Азирафаэль сказал, что ему нужно в госпиталь. Кроули молча кивал. Сейчас он был готов идти даже туда.       Смерть никогда не была чем-то интересным. Физические мучения — скука, не имеющая смысла, они лишь повышают количество праведников-великомучеников на Небесах, это работа себе же в убыток.       А такая смерть вызывала отвращение и ужас.       Он слышал запах горящих тел.       — У меня только один вопрос.       Голос Азирафаэля звучал глухо из-за маски. Кроули вопросительно повернул к нему голову.       — Какой, ангел?       — Почему вот он, — он ткнул пальцем себе за спину, — идет с нами?       Непонимающе обернулся и пожал плечами.       — Ты предлагаешь его без присмотра оставить, что ли? А если он снова проголодается?       Азирафаэль недовольно промолчал.       Колбаса позади заржал ехидно, громко цокая копытами по брусчатке. Надеяться, что его украдут, было глупо, но Кроули это не останавливало. Ну, а вдруг? Хоть когда-то же ему должно было начать везти.       Вселенная, пошли ему глупых бессмертных конокрадов, не бери пример с утра. Не будь ублюдочной сволочью.       — Они просто приносят их туда умирать, — сказал вдруг Азирафаэль, глядя куда-то мимо него. — Это все, что они могут сделать. У бедняков нет денег на те фальшивые лекарства, которыми лечат людей доктора. Все, на что они могут рассчитывать — это половина едва ли чистой постели и отпущение грехов перед смертью.       Кроули скривил губы.       — То есть ни на что.       Он вздохнул.       — То есть ни на что. И…       — Я понял, ангел.       Где-то тренькал колокольчик.       Передернул невольно плечами. Здание госпиталя, красно-кирпичное, угрожающе возвышалось над ними. От него смердело смертью и болезнью. Не тот запах, который могли бы почувствовать люди, но такой, от которого отчаянно сильно хотелось свернуться в кольца и спрятаться, не обонять ничего, не ощущать, не видеть.       Крест над дверью был всего лишь двумя перекрещенными палками.       Никакой святости не осталось.       — Ты… — Кроули окинул Колбасу неуверенным взглядом. — Ну, эм… Стой здесь, что ли. Или можешь валить на все четыре стороны. Мне как-то до фени.       Конь презрительно покосился на него оранжевым глазом и угрожающе топнул ногой. Кроули на всякий случай сделал один шаг назад.       Вот и договорились.       Азирафаэль осторожно коснулся его плеча.       — Я не думаю, что тебе стоит заходить внутрь, — обеспокоенно сказал он.       Поморщился, натягивая на лицо черный платок.       — Я тоже, ангел. Но я хочу увидеть все своими глазами. Работа. Мне надо понять.       Азирафаэль напрягся.       — Ты же знаешь, что я не позволю тебе…       — Расслабься, — он уверенно начал подниматься по ступеням. — Я пока еще ничего не сделал.       Знать бы еще, что делать, ага.       Азирафаэль проворчал что-то в ответ, но из-за маски его было трудно расслышать. И, обогнав его, первым отворил тяжелую дверь.       Понимал ведь, что будет плохо.       Отлично ведь понимал.       Не помогло.       Присутствие только одного Всадника трудно заметить. Смерть всегда рядом. Всегда смотрит молча из-за плеча. Человечество привыкло к нему, они сами привыкли к нему настолько, что перестали обращать на него внимание.       Отпечаток Чумы слишком явно читался в этом месте. Ее зловонный гнойный след.       Резко помотал головой, чтобы прийти в себя.       Утро уже дышало тяжелым жаром грядущего дня, но здесь, внутри, было прохладно и полутемно. В большом зале не было места от кроватей с больными, лежавшими по двое. Кто-то спал. Кто-то метался в бреду. Две монашки в углу зашивали чей-то саван. Священник читал молитву над умирающим. Пахло смертью, плесенью, разложением, какими-то травами и миром.       Не удержавшись, он громко чихнул.       Будь проклята эта аллергия.       Одна из монашек наконец обратила на них внимание и, облегченно всплеснув руками, бросилась их встречать.       — Господин доктор, вы вернулись!       Средних лет, в платке, с головы до пят в черном. Не отличить от остальных монашек, все они одинаковые. Почему-то всегда испытывал рядом с ними странную неловкость. Будто нашкодивший мальчишка, которого вот-вот схватят на месте преступления.       Яблоко, украденное из чужого сада. Сильные пальцы, хватающие за ухо.       Даже не видя лица Азирафаэля, знал, что тот попытался изобразить приветливую улыбку.       — Сестра Марта, — тепло поздоровался он с ней, беря ее за руки. — Вы бы хоть денек отдохнули.       — Да какое там, — устало вздохнула она. — Старая Агата умерла сегодня ночью. Очередной приступ лихорадки ее убил. Отто так и не пришел в себя, маленькому Йенсу стало еще хуже, и принесли еще больных. Госпиталь переполнен. Нам приходится класть людей на пол. Наши молитвы…       Азирафаэль как-то странно дернулся.       — Бог может даровать только надежду, сестра. Времена чудесных исцелений давно миновали. Все в руках людей.       Она поморщилась.       — Вы слишком правы, доктор. Но всегда должна оставаться вера в чудо, только ей мы сейчас и живы. Не подрывайте ее. А это… — монашка бросила на Кроули подозрительный взгляд. — Ваш… э…       — Коллега, — быстро закончил за нее Азирафаэль, мельком глянув в его сторону. — Господин Кроули. Мы с ним работаем вместе… иногда.       Поклонился галантно, пряча сверкнувшие из-за стекол очков глаза.       Если бы не платок, обнажил бы клыки в усмешке-оскале.       «Коллега». Какое безопасное слово. Браво, ангел. Лучше и не сказать, а? Вся наша жизнь ведь только работа.       — Вы тоже доктор?       — Нет, сестра. Скорее, своего рода ученый.       Монашка, прищурив глаза, оглядела его внимательно и строго и кивнула Азирафаэлю.       — Хорошо, что он вам только коллега, а не друг, господин доктор. Я знавала похожих людей. Насквозь их вижу. От них только беды и жди. Зло они носят за пазухой, у самого сердца. И…       — Сестра Марта, — внезапно грубо оборвал ее Азирафаэль.       — Да, доктор?       — Довольно.       — Но…       — Хватит, — голос ангела звенел сталью. — Я же попросил вас.       Едва сумел сдержать смех.       Лицо монашки было невозмутимо.       — А вы не промах, сестра, — с неприкрытым весельем в голосе сказал он.       И со все тем же весельем встретил ее неприязненный взгляд. Такие люди всегда его забавляли — все лучше раболепных подхалимов или безнадежных трусов.       Они невольно вызывали восхищение.       — Я слежу за вами, господин Кроули, — прошипела она так тихо, чтобы Азирафаэль ее не услышал. — Не знаю, что доктор Азирафаэль нашел в вас, но пока вы в моем госпитале, я с вас глаз не спущу.       — О, как вам будет угодно. Уверяю вас, я буду сущим ангелочком.       Она раздраженно вздохнула.       Яблоко и цепкие пальцы на ухе. Прелестно. Как домой вернулся.       Азирафаэль поднял на него скрытые стеклами маски глаза.       — Мой дорогой, я…       — Не парься, ангел. У тебя дела, я знаю.       И монашка, что-то тревожно обсуждая с Азирафаэлем, уволокла того к больным. Кроули остался в одиночестве.       Ну, чего-то такого он и ожидал, верно?       Она сидела в дальнем углу. Не понимал, никогда не мог понять, как люди ее не замечали. Азирафаэль и не глядел в ее сторону. Должно быть, уже привык. Все равно ее не вышло бы прогнать. Это не в их силах. Но от ее слепого, всезрячего взгляда у него бежали мурашки по спине, вдоль позвоночника, между крыльями, до самого кончика хвоста.       Где ей еще быть, если не здесь.       Смерть бродил по улицам, заглядывал в окна домов. А она сидела тихо. Выжидала, чтобы гниющей рукой схватить внезапно жертву за горло.       Кроули сам не смог бы объяснить, зачем пошел к ней.       Аккуратно огибая кровати, осторожно уходя с пути снующих туда-сюда монашек. Ловя на себе брошенные вскользь встревоженные взгляды Азирафаэля. Так нужно, ладно? Он тот, кто задает вопросы.       Чаще всего они звучат как «какого хрена», но все-таки.       Все-таки.       Она выглядела иначе, чем в прошлый раз. Больше не размытая бледная фигура на разлагающемся заживо коне. Ее дыхание смердело гнилью и дымом. Воронья маска-череп вросла в лицо, и слепые глаза трупа не видны теперь были за толстыми защитными стеклами, вставленными в вороньи глазницы. Тонкие птичьи руки, покрытые язвами и бубонами, кутали распухшее тело в грязный погребальный саван.       Чума каркающе рассмеялась, подняв на него глаза-стекляшки.       — Снова ты, маленький змей?       Скривился. Больше от вони, чем от обращения.       — Шла бы ты отсюда, старуха, — постаравшись, чтобы голос звучал дружелюбно, сказал он. — Нагулялась, хватит тебе.       Она вновь мерзко захихикала.       — Что, завидуешь, что не ваши всю эту кутерьму затеяли, вот и гонишь бабушку?       Огрызнулся:       — Разнарядки на плановый мор не было, а крыс мы не контролируем. Так что мне плевать.       — Крыс! Как ты нелюбезно отзываешься о собратьях с Небес, маленький змей, — заулыбалась она гнилым ртом. — А, казалось бы, такой вежливый, воспитанный, с ангелом дружбу водишь.       — Я не…       Кроули резко оборвал себя, нахмурившись.       Собратья с Небес?..       — О чем ты…       Но Чумы уже нигде не было.       Больной, лежавший к нему ближе всех, захрипел вдруг и, дернувшись, неподвижно замер. Подбежавшая к нему монашка схватила его за запястье, пытаясь нащупать пульс, но спустя несколько мгновений покачала головой сестрам.       — Сестра Марта, Томас помер!       — Переложите кого-нибудь на его место.       Равнодушно и устало. Сестры деловито подхватили еще теплого покойника за руки и за ноги и скинули того на разложенную на полу простыню. Она станет его саваном.       Отвернулся, чтобы не смотреть на покрытое гнойниками, все в крови и сукровице обнаженное тело.       Смерть — это никогда не интересно. Люди придумали зачем-то красивые сказки о чести погибнуть в бою, о тихом уходе в собственной постели, окруженной толпой любящих родственников, о красоте и торжественной грусти. Херня все это. Смерть — это всегда про вонь испражнений трупа. Про гниение и безразличие. Ничего в ней, кроме этого, нет.       Притащить бы сюда его гребаную начальницу, пусть она полюбуется. Пусть Вельзевул скажет, зачем этим людям Ад, если Ад вокруг, везде, прямо здесь, сейчас, и не спрятаться от него, не скрыться.       Людям не нужны Небеса. Не нужен Папашка. Им нужны гребаные лекарства, способные вылечить или хотя бы остановить чуму. Вот и все. Людям всегда были нужны только люди.       Но что за бред несла Чума об ангелах?       Азирафаэль в идиотском балахоне и не менее идиотской маске разговаривал с лежащей в кровати старухой, одновременно замешивая что-то в ступке. Странно все-таки видеть его таким. Куда привычнее было бы встретить его в монашеской рясе, исцеляющим людей молитвами и незаметными ангельскими чудесами. Это было бы правильнее, что ли. Это…       Подождите-ка.       А на хрена ангелу ступка и все эти травы? Он же…       Он же не совершил ни одного чуда за день. Ни единого. Кроули бы почувствовал. Он мог бы вылечить всех присутствующих щелчком пальцев, и ему бы хватило на это сил. Он бы смог. Он способен на это. Но вместо этого он возился с какими-то склянками и порошками, будто простой человек.       Непонимание и сюрреализм происходящего усиливались с каждой секундой.       Но прямо сейчас вытаскивать Азирафаэля за шкирку и требовать объяснений он не станет.       «Они просто приносят их туда умирать».       Беспросветное отсутствие надежды того, кто не может помочь, в голосе.       «Уезжай. Как можно скорее. Здесь опасно оставаться».       Затравленное выражение усталых глаз, беспокойство и нервные, дерганные движения.       Ангел, во что ты, черт возьми, ввязался?       На что подписался я сам?       День все тянулся и тянулся. Бесконечные змеиные кольца, медленно густеющая кровь. Палящее солнце, глядящее в окна. Однажды с улицы раздался и тут же оборвался чей-то крик, и Кроули удовлетворенно кивнул сам себе: лошадка поела. Одним неудачливым мародером или просто неудачником меньше. И это вот совсем не его проблемы.       Прислонился спиной к прохладной стене, прикрыл глаза. Все равно на него никто не обращал внимания, а сам он уже на все насмотрелся. Вельзевул может смело идти в задницу со всеми своими поручениями. У него не было ни единой идеи.       Наверное, уснул.       Потому что, когда Азирафаэль тронул его за руку, все вокруг было кроваво-красным. Солнце садилось.       — Мой дорогой, — его голос звучал надтреснуто и устало, — пойдем.       Кроули рвано кивнул.       В голове было пусто.       Тренькал колокольчик у самой двери. Монашки выносили длинные белые мешки.       Азирафаэль деревянно переставлял заплетающиеся ноги. Черт возьми. Если он так проводит хотя бы каждый второй день, понятно, почему он такой.       Над телегой с трупами кружили мухи. Азирафаэль даже не посмотрел в ее сторону. Только стянул наконец шляпу и дурацкую маску, вдохнул остывший под вечер воздух и вытер пот с бледного лба. Волосы завились в кольца и липли к лицу.       — Ну, так, эм… куда теперь, ангел?       Он легко пожал плечами.       — Обратно. Пожалуй, сегодня я даже лягу спать. Прости, дорогой мой, пока что собеседник из меня ужасный.       Неловко отвел глаза в сторону.       — Ничего.       Колбасы нигде не было. Кроули подошел к его исчезновению философски: найдется эта отбитая лошадь или нет, ему было глубоко наплевать. Если она успеет еще кого-нибудь сожрать, то такова, значит, судьба. Бывает. Его не колышет.       На будто залитых кровью улицах было пусто и тихо. Отчетливо пахло дымом.       Дома щерились заколоченными окнами. Из ближайшего кабака раздавались нарочито громкие крики и смех. Чума держала город за горло крепко. Каждый день мог стать последним. И люди отчетливо это понимали.       — ЭЙ, ВЫ ДВОЕ.       Словно громыхнул похоронный набат.       Кроули крупно вздрогнул. Только не он. Хватит с него этой братии на сегодня, эй, он не железный.       Подхватив Азирафаэля под руку, он ускорил шаг.       — ДА ПОДОЖДИТЕ ВЫ!       Громко захлопнулась крышка соснового гроба.       Азирафаэль потянул Кроули назад, останавливая.       Они обернулись одновременно.       Смерть, без извечной косы, с обнаженной головой, стоял по другую сторону улицы. В руках он держал маленький сверток замусоленной ткани.       Провалы глазниц смотрели прямо на Азирафаэля.       Секунда, и он оказался совсем рядом с ними.       — ВОТ.       — Что это? — спросил Азирафаэль, непонимающе уставившись на протянутый сверток.       — ВЫЛЕЧИ, — тихо попросил Смерть. Настолько тихо, насколько только способны падать могильные плиты.       Костяные пальцы по-своему нежно обнимали сверток. Он не шевелился.       — Я… — замялся Азирафаэль. — Я не…       — ТЫ ЖЕ АНГЕЛ, — перебил его Смерть. — ВЫ ДОЛЖНЫ УМЕТЬ НЕ ТОЛЬКО УБИВАТЬ.       Он почти произнес громыхающее закрывающейся дверью склепа «ПОЖАЛУЙСТА».       Вдоль позвоночника пробежался холодок, поднимая дыбом несуществующие чешуйки. Это неправильно. Так не должно быть. Смерть не должен ни о чем просить, Азирафаэль не должен беспомощно на него, Кроули, оглядываться, а он сам не должен быть единственным среди них двоих, кто понимал, что именно Смерть имел ввиду.       — О чем вы… — вновь начал было Азирафаэль.       — Дай сюда, — рыкнул Кроули, почти выдирая сверток из рук Смерти.       Иронично-то так.       Символичненько, черт подери.       Сверток весил не больше котенка. Маленького тощего черного котенка с остекленевшими глазами. Теплый. Все еще.       Его затошнило.       Так не должно быть. Это все неправильно.       Он осторожно подул на обезображенную гнойными язвами мордочку. Язвы пропали. Котенок чихнул.       Смерть улыбался, как и всегда.       Котенок завозился в тряпье и, с интересом обнюхав Кроули, цапнул его за палец.       — Мы не умеем оживлять, — негромко сказал Азирафаэль, протягивая руку, чтобы почесать наглую зверюгу за ушком. Тот тут же довольно затарахтел, даже не думая выпускать палец изо рта. Ангел прятал глаза. — Это против правил. Нам нельзя.       Кроули бросил на Смерть подозрительный взгляд.       — Ты сказал, «должны уметь не только убивать». Что это значит?       — ТО И ЗНАЧИТ, — ответил он, накидывая обратно на лысый череп капюшон.       И исчез.       Кроули недоуменно уставился на пустые руки.       Поджал губы.       — Годы идут, а этот тип не меняется. Спорим, кота он назовет Мурзиком?       Азирафаэль не ответил.       Его мутило. Видел это слишком хорошо. Им бы дойти обратно до постоялого двора, залить в себя алкоголь по самые уши. Ангелу бы и правда поспать, а ему — пойти искать Колбасу и начать-таки делать хоть что-то.       Но Кроули — бесконечные вопросы. Всегда не вовремя и никогда не те.       — Ангел.       Азирафаэль отвел глаза.       — Ангел, а теперь давай начистоту. Какого черта происходит?       Он неловко смял в руках маску и закусил губу.       — Не понимаю, о чем ты.       — Нет, это я ни хрена не понимаю, — Кроули начал медленно обходить его по кругу. — А ты все знаешь, но молчишь.       — Кроули…       — Я разговаривал с Чумой.       Второй круг. Вьющиеся змеиные кольца, едва слышное шипение на пустой улице.       Ева нервно оглядывается на кажущееся пустым дерево.       — Она говорила странные вещи. И ты. И Смерть.       — Послушай…       — Ты сказал, что хочешь помочь людям, но ничего не делаешь.       Чешуя, шелестящая в траве.       — Кроули!       Азирафаэль сжал кулаки. Светлые глаза гневно сверкнули.       — Ангел, я… — он замялся.       «Хочу помочь тебе» никогда не будет произнесено вслух.       «Беспокоюсь» никогда не вырвется из его глотки.       «Волнуюсь за тебя» рыбьей костью застрянет в горле, заставит захлебнуться собственной же кровью, но не говорить, не признавать, не признаваться.       «Ы-ы-ы, собачка!»       Брошенная даже не ему фраза, клеймом ожегшая память и суть.       Выдуманный Адамом язык не подходил для таких слов, но отлично подходил демонам.       — …просто хочу разобраться.       Азирафаэль обессиленно опустил плечи. Сгорбился. Тот, кто всегда с идеально прямой спиной. Сутулость ему не к лицу. Белые крылья должно носить с гордостью. Они не должны тяготить.       Что-то скреблось внутри бездонной дыры, там, где билось когда-то сердце. Сгнившее, как и все вокруг. Та чума, убившая его, была страшнее этой. Той чумой был он сам.       Круг колец все уже и уже. До хруста сломанных костей, маленьких веточек, Ева непонимающе поднимает голову и смотрит, смотрит.       Азирафаэль не смотрел на него. Правильно делал.       Слишком потерянный на этой грязной пустой улице, насквозь провонявшей сладким трупным дымом. Замызганный черный балахон, потухший нимб светлых волос.       Им бы топать обратно в таверну да забыть обо всем.       — Это… — его голос был надтреснутым и безжизненным. — Это кара Небес, Кроули. Все, что ты видишь. Наказание за грехи человеческие, пример и предупреждение всем остальным. Мы… мы лишь огненные мечи в руках Отца нашего. У мечей нет голоса. Нет воли. Нет права выбора — разить или пощадить. И я… Просто… Это…       Голос сломался и стих.       Кроули никогда не били по голове мешком с песком, но, наверное, это было оно, да.       — Мое начальство вылезло из ветхозаветных времен, — произнес он, чтобы сказать хоть что-то. Заполнить тишину, звонкую от треньканья проклятого колокольчика труповозки. С губ сорвался нервный смешок. — Твое даже не собирается.       Азирафаэль поднял на него взгляд. Печальный, пустой и усталый.       Виноватый бесконечно.       Что-то выло в той черной дыре, и игнорировать вой становилось все сложнее.       — Кроули…       — Я понял, ангел. Правда понял.       Какие-то травы в ступке. Воронья маска, черный балахон. Он мог бы вылечить всех, остановить болезнь.       Не мог.       — Ты поэтому?..       Вместо этого он притворился человеком по-настоящему.       Азирафаэль зябко обхватил себя руками.       — Да. Меня не должны заметить. Если… Если Наверху узнают, что я пошел против них…       — Они тебя понизят? Сделают выговор? Отзовут обратно?       Азирафаэль покачал головой. Его белые ровные зубы обнажились вдруг в жесткой усмешке.       — Нет, мой дорогой. Скорее всего, они сочтут меня предателем.       Кроули с трудом сглотнул.       Внутри было глухо и пусто.       Страшно. Не за себя.       Выдавил хрипло:       — Но ты не падешь. Ангел, послушай, тебе не за что падать, уж я-то знаю, поверь, кому, как не мне, знать это. Не волнуйся об этом. Не…       Мягкая ладонь легла на плечо, останавливая.       — Никто больше не пал с тех пор, мой дорогой.       И Кроули почти выдохнул с облегчением, но Азирафаэль договорил:       — С предателями Небеса теперь поступают проще. От них избавляются.       «Избавляются».       Нет. Они не сделают этого.       Отшатнулся невольно, уставившись на него во все глаза.       От этого слова холодели ладони.       Ты не сделаешь это с собой. Не сделаешь!       У этого слова был привкус смерти.       Кроули ведь плевать. Должно быть плевать. Всего лишь ангел, так какая ему разница?       У него есть только он сам.       Белое крыло над головой, случайно услышанные первые слова Адама.       Какого черта я таскаюсь за тобой, будто привязанный, будто идиотская тупая собачонка?       Почему — уже столько веков?       Почему?       Как заткнуть это, воющее, мертвое, внутри?       — Ты же не бросишь это дело, да?       Голос даже не дрогнул. Кроули мог бы гордиться собой.       — Кроули…       — Да знаю, что нет, можешь не отвечать, — он зло скривился. — Иначе они все загнутся, и, вот ведь незадача, помочь им можешь только ты. Бла-бла-бла. Тьфу, противно слышать.       Азирафаэль молчал. Слушал внимательно. Не перебивал.       Он сделал глубокий вдох.       — Да вот только ни хрена подобного, ангел. Эта твоя помощь — плевок в лужу грязи, она не станет чище от этого. Чума не уйдет. Она сидит в углу и ржет над тобой, потому что ты страдаешь бесполезной фигней. Что ты можешь? Люди обречены. Они сдохнут все, и скорее рано, чем поздно, на твоих глазах. Ты не поможешь им без чудес. Ты просто останешься у подножия горы трупов с руками по локоть в крови и гное.       И умрешь после этого, скорее всего.       Ты не сможешь это пережить, я же знаю, слишком хорошо знаю это.       Но Кроули никогда не умел его убеждать. Едкий яд интонаций не действует на ангелов.       — А если рискнешь, то сдохнешь сам и их утянешь окончательно за собой. Они в заднице, это неотвратимо, так что доставай и ты из нее свою умную голову и послушай уже наконец! Бросай ты все это. Я серьезно. Оно того не стоит.       Люди твоей шкуры не стоят.       Никогда не стоили.       Азирафаэль спросил спокойно:       — Ты все сказал?       Холодно. Как с незнакомцем.       Кроули оскалился уязвленно, срываясь на шипение и отходя еще на шаг.       — Ты всегда будешь защищать этих ублюдков?       — Кроули, — пальцы судорожно сжали маску. — Хватит.       — Ты меня не заткнеш-ш-шь, ангел, — хотя заткнуться было самое время. Но страх и странная обида тесным клубком сплелись где-то в груди, и вой становился все сильнее. — Ты всегда будешь выбирать их. Людей. Не Небеса даже. Не…       Он резко себя оборвал. Предательское «…меня» никогда никто не услышит.       Пальцы-когти вонзить бы в тупое бесполезное сердце, змеей обернуться и сожрать самого себя.       Гребаный идиот.       Бескровные губы, сжатые в тонкую линию. Упрямый непокорный взгляд. Он единственный страж единственных эдемских Врат, пусть и какой-то умник окрестил их Восточными. Он всегда им будет.       Вечная граница между.       — Буду. Потому что хоть кто-то должен. Они не справятся в одиночестве.       Я тоже.       Эй, прикинь?       Я…       — А на хрена им тогда эта хваленая свобода воли? — губы изогнулись в язвительной ухмылке, и зашуршала змеиная чешуя. Ева хмурится и поднимает камень с земли, умная, храбрая девочка. — Если без няньки они ни на что не способны? Пусть выкарабкиваются сами! Не ты их сунул в это дерьмо. Они сами в него залезли, добровольно, вот пусть и расхлебывают. Пусть учатся плавать.       Опасно сжатые кулаки.       — Кроули!       Ты не умрешь за них. Ты не совершишь такую глупость.       — Если ты не понимаешь этого, ангел, ты не просто идиот. Ты гребаный бестолковый идеалист. Неужели ты…       — Уходи.       Звон колокольчика в ушах. Мешок песка по затылку.       Осторожное:       — Ангел?       — Уходи, Кроули, — сжатые губы, нахмуренные брови. Завиток волос, прилипший ко лбу. — Я знал, что ты не поймешь.       Эхо в голове.       — Ангел, ты…       Ровный, спокойный голос:       — Я услышал достаточно. Уходи.       Злость пронзительная, застилающая страх.       — Отлично.       Он сплюнул сквозь зубы. Зашипела от яда мостовая.       Как хочешь.       Мне плевать.       Разворот на пятках.       — Счастливо оставаться.       Тренькал колокольчик уезжающей труповозки. Нагружена доверху.       Вот все твои труды, ангел.       Наслаждайся.