Тотентанц

      И создал Бог землю, и на седьмой день охренел Он от жизни. А потом просто охренел. Во всех смыслах.       У демонов не было детства, только полузабытая юность на Небесах. Но маленьким демонам именно такие сказки бы и рассказывали.       А потом Бог охренел, выгнал самых неугодных (непослушных, задающих вопросы и предпочитающих думать своей башкой) детей своих и низверг их в бесконечное серное море, бултыхаться и выживать самостоятельно. И отобрал перед этим все, что у них было. Отнял имена, выжег суть и опалил огнем крылья.       А потом Ему, видимо, понравилось. До сих пор развлекаться продолжает.       Ты обещаешь любить нас всех, а потом творишь вот такое вот дерьмо. Мне кажется, Люциферу пора подвинуть свою светозарную задницу и уступить-таки трон Папке, не думаешь?       Ты повелел ангелам защищать людей от нас, чтобы самому уничтожать их, когда Тебе вздумается?       Я не знаю, чего Ты хочешь. Я не знаю, почему Ты, мать Твою, такой ублюдок. Ты обещал любить нас, но хрен с нами. Послушай, убивать тех, кто просто хочет помочь — охренеть как неправильно.       Этот упертый придурок — лучшее, что у Тебя есть.       Остальные не стоят и кончика его пера.       И… какого хера я вообще несу.       Кроули зло пнул попавшийся на пути мелкий камешек. Промахнулся.       Кроваво-красные улицы пустынны и тихи. Никто не высовывался из дома. Не было таких бесстрашных дураков.       Завалиться бы спать. Залезть в один из домов, оскалившихся заколоченными окнами, упасть куда угодно и исчезнуть на ближайшие сутки из этого идиотского мира. Отличная идея. Чудный план. Пошла Вельзевул со своими поручениями, пусть катится туда, где уже сидит.       Пусть поднимется и поглядит на то, что здесь творится.       «Люди перестают бояться Ада, Кроули».       «Напомни им о том, кто мы есть, Кроули».       Тьфу.       Они и так в Аду. Прямо сейчас.       Ничего им не нужно. Они получили стартовый пинок из райского сада, и все, больше ни в чем они не нуждались. Ева была храбрая и умная девочка. Еве было тесно в золотой эдемской клетке. Они бы отлично подружились с Лилит, не будь Лилит такой отъявленной стервой.       Ева сама взяла яблоко в руки. И…       Кроули громко заорал от неожиданной боли в плече.       Отпрыгнув, он резко обернулся.       И задохнулся от возмущения.       — Ты… — укушенное плечо больно саднило. — Ты, ублюдок! Ты как вообще подошел так бесшумно?!       Колбаса довольно заржал.       Оранжевый глаз ехидно косил на Кроули.       — Ну, и где ты был, придурочный? — чуть ли не рыча, обозленно спросил он.       Внезапно объявившийся конь, конечно, не ответил.       На плече по-любому останутся синяки от ровных тупых зубов. Проклятая скотина.       — Ладно, мать твою, — проворчал спустя какое-то время Кроули. — Святой водой тебя не окатили, и хрен с ним.       Зверюга-то казенная. Иметь дело с адскими завхозами ему совсем не хотелось, если быть до конца откровенным.       Бросил на него задумчивый взгляд. Голодным тот не выглядел. Интересно, отравится больным мясом, или нет? Или он только здоровых жрет?       — Слушай, это… Дело есть одно к тебе.       Колбаса каким-то образом умудрился принять заинтересованный вид.       Кроули чувствовал себя невероятно глупо.       — Ангела видел? Ну, этого, белобрысого, в костюме вороны? Один только тут такой ошивается.       Конь определенно кивнул. Кроули подавил абсурдное желание перекреститься.       — Надо присмотреть за ним. Я не могу, он меня сразу заметит, а вот тебя, видимо, нет. Нельзя давать ему лечить людей чудесами. Понимаешь? Пусть страдают.       Колбаса вновь кивнул.       Перевел дыхание. Кажется, может прокатить.       — Так вот. Если что, тащи его сразу ко мне, идет? И не давай ему ничего делать.       Колбаса посмотрел на него в упор. Кроули задумался.       — А я тебе за это… Ну… не знаю. В Ад ты вряд ли обратно хочешь.       Он кивнул.       Может, он мотать головой не умеет? Да нет, вряд ли.       — Ну, я так и думал. Отпущу тебя. Если хочешь. Могу даже на другой континент.       Колбаса осторожно боднул его в непокусанное плечо головой. И, развернувшись, пошел прочь. Копыта бесшумно ступали по мостовой.       Значит, договорились.       Кроули облегченно вздохнул.       Ближайший дом казался пустым. Если нет, то это в любом случае не его проблемы. Кроули открыл дверь с ноги, поднялся на верхний этаж, и, найдя что-то похожее на кровать, рухнул на нее ничком.       И уснул.       Без снов.       Спасибо Вселенной хотя бы за это.       А вот за пробуждение посреди глухой ночи благодарить не хотелось.       — Демон Кроули!       Кроули, свалившийся с узкой жесткой кровати, недовольно потер пострадавший бок.       Да твою маму.       Принесла нелегкая.       У окна соткалась дымная фигура с горящими углями глаз. Запахло серой и горелым.       Да что ж за привычка-то у его начальства будить его постоянно?!       Да еще и лично?       — Чего? — хмуро отозвался Кроули, мало пока что соображавший со сна.       — Что с поручением Ада, Кроули?       Откинулся обратно на пол. А что, удобно. Грязно, но тут везде грязно, а теперь еще и воняет, так что разницы особой-то нет.       — Вельзи, дорогуша, — устало протянул он, зажав переносицу пальцами. Точно башкой ударился. — Я в процессе.       — Мы ждем, Кроули.       — Да понял я, не тупой…       — У тебя три дня. Если не управишься, ты знаешь, какие последствия.       — Эм. Вообще-то, нет.       Но дымный образ Вельзевул уже исчез.       Кроули опустил голову обратно на пол и закрыл глаза. Вот и ладненько. Пусть валит, ага.       Подождите.       Он же не назвал только что лорда Ада, практически сместившего самого Сатану, «Вельзи» и «дорогушей»? О, Вселенная…       Он громко застонал. Долбануться бы дурной головой о стену, со всех сил, так, чтобы мозги потом по стене же красиво стекали, и сдохнуть насмерть. Вельзевул это ему еще припомнит. Сто процентов. То, что сейчас она ничего не сказала, вовсе не означает, что она не слышала.       Идиот?       Идиот.       Высококвалифицированный и с тысячелетним опытом.       Кроули с трудом отскреб себя от пола. Да, в начале времен он явно не успел на раздачу не только совести, но и мозгов. Обидно получилось, теперь всем остальным органам расплачиваться.       Три дня, Папашу его за ногу. Черт возьми.       Он даже не знает, что сделать-то можно, чтобы стало еще хуже, и люди списали это на дьявольские происки. Серьезно. Вот им только дьявольских происков для полного счастья не хватает.       Побиться головой хотелось все сильнее.       Поэтому он вышел на улицу. Там стен было больше.       Придется рассуждать логически. Дело это нелегкое, но Кроули не впервой, справиться вроде должен. Логика — вещь отличная, обычно помогает. Ну. Ему так кажется.       Бо… Черт.       Кроули полной грудью вдохнул несвежий, пропитанный дымом и болезнью ночной воздух. Легче не стало. Но легче и не будет, и лучше тоже, такова уж его жизнь.       Хорошее — не по его части.       Ха-ха.       Он правда не знал, что делать. Он просто шел вперед, переставляя ноги, правая, левая, правая, левая.       Хотя бы это у него получалось.       Нет, как бы, знал, но битье головой о стену вряд ли ему поможет.       Хотелось выть.       Идиотское задание. Идиотский Ад. Идиотский он сам. Что бы он ни сделал, куда бы он ни плюнул, Азирафаэль рано или поздно найдет его и оторвет голову. Голыми руками. И будет абсолютно прав.       Поджечь церковь? Не поможет, спишут на ополоумевших мародеров. Раскрыть крылья и пролететь над городом? Предсмертные галлюцинации и бред, да и вообще глупая мысль. Массово всех исцелять, чтобы народ так же массово уверовал в чудо Божье (даже думать об этому противно), Небеса и Преисподнюю за компанию? Чушь. В три дня не уложиться, а там и ангельская кодла подвалит выяснять, кто мешает им пачками выкашивать грешников. Азирафаэля он так подставлять не хотел.       Кроули хмуро огляделся. Ноги привели его к складским помещениям.       Странно, что их не расхитили до сих пор. Тут же зерно для хлеба, или мука, или что там. Заготовки для еды, в общем. И…       Он резко остановился.       По лицу расплылась широкая ухмылка.       В минуты отчаяния в его голове зарождались гениальные идеи. Можно даже с большой буквы — Гениальные Идеи. Прекрасно. И сейчас как раз одна такая радостными цветными фонариками переливалась в мозгу.       Кроули довольно хрустнул пальцами. За работу.       Дверь склада распахнулась.       Наверное, его должны охранять. Но он как-то об этом забыл.       Как и забыл самое главное: как правило, чуть позже практически все его Гениальные Идеи поспешно переименовывались в Очень Плохие.       Кроули вспомнит об этом чуть позже.       У демонов не было детства. Только позабытая юность. Но если бы было, набожные няни точно отказались бы читать им сказки на ночь. Такие сказки людям читать не следует. Да и не было бы у демонов нянек. Маленькие демонята ведь были бы… да, сущими демонами.       В Начале было Слово, обязательно говорилось бы в какой-нибудь из сказок. И Слово это было Ложь, Хитрость, Глупость и Неспособность к Простейшей Математике, три самых страшных демонических заповеди.       И Кроули, пусть и не догадывался об этом, прилежно им следовал.       Сидел на крыше и ждал. Хоть чего-нибудь. Рядом сидел Смерть и болтал босыми костлявыми ступнями. Рядом со Смертью сидели пять совершенно здоровых теперь кошек. На остром плече Смерти балансировал, изо всех сил вцепившись в драный плащ коготками и грозно подняв куцый хвост трубой, черный котенок.       Кроули не угадал. Котенок носил гордое имя Черныш.       — ОНА ТЕБЕ БЛАГОДАРНА, — громыхнули между ними могильные плиты слов.       Кроули поежился. Кошки замурчали еще громче.       — Кто и за что? — осторожно спросил он.       — ЧУМА. СТАРУХА ГОВОРИТ, ТЫ ПОДАРИЛ ЕЙ ОТЛИЧНУЮ ИГРУШКУ.       — Если ты думаешь, что я понял, то спешу тебя разочаровать.       Смерть поскреб суставом пальца котенку под челюстью.       — ОНА СКАЗАЛА, СКОРО ВСЕ ПОЙМЕШЬ, МАЛЕНЬКИЙ ЗМЕЙ.       Оскалился неуютно.       Это все звучало как очень плохие новости. Но ничего пока не происходило.       Уже второй день.       В его воображаемых песочных часах почти закончился песок. Время по секунде просачивалось сквозь ладони, и чешуйки дыбом вставали вдоль позвоночника.       Кроули не находил себе места. Но, как пришпиленный, продолжал сидеть на крыше.       Сработает? Не сработает?       Или сработает, но не так?       Благодарности от Чумы вселяли только тревогу. Внимание Всадников никогда ничем хорошим не оборачивалось: Смерть вон теперь кошек больных ему таскал пачками, и даже спасибо не говорил, хоть и на хрен Кроули ничье спасибо не сдалось.       Вот совсем.       Вот ничье.       Ангел так и не объявился. Ни ответа от него, ни привета. Кроули появлялся пару раз у госпиталя — так, проходил совершенно случайно мимо, но разглядеть его в окнах не смог. Ну и черт с ним. Не больно-то и хотелось.       — К ТЕБЕ ГОСТИ.       Кроули, непонимающе нахмурившись, повернулся к Смерти. Но тот уже предсказуемо пропал — вместе со всеми своими кошками.       Скривился раздраженно:       — Эй, если продолжишь так делать, то никогда не заведешь друзей! — крикнул он в пустоту.       Смерть, конечно же, не ответил.       Кроули свесился с края крыши. Облюбованный им дом стоял на перекрестке, но все равно ни хрена почти не было видно. Не сказать, что это его расстраивало. Страсбургом он был сыт по горло.       Едва не навернулся вниз.       И раскрыть бы крылья, слететь на землю, но ноги все равно абсурдно донесли его быстрее.       Копыта высекали искры из мостовой. Из ноздрей валил дым. Полыхали огнем глаза. Будь Кроули пьян, он бы пустил слезу от умиления.       Но он был трезв. Слишком.       Внутри была только злость, перекрученная со страхом. Ничего там не должно быть, выжженная пепельная пустыня, горячий песок и огрызок яблока. Было.       Колбасе не нужны крылья, чтобы лететь пущенной из лука стрелой.       Адский конь нес на спине адски недовольного происходящим ангела.       Колбаса резко затормозил перед ним, горделиво вскинув голову. Сапоги обдало брызгами искр.       Кроули невольно ухмыльнулся, глядя на бледного пыхтящего от возмущения Азирафаэля.       — Хороший мальчик, — хотел было потрепать он коня по шее, но Колбаса опасно клацнул зубами возле самых его пальцев.       Кроули примирительно поднял ладони. Понял, не дурак. Увлекся, не хотел.       Кстати, о дураках.       — Ангел, какого черта? — повернулся он к Азирафаэлю, чуть ли не рыча.       Тот, сопя, отчаянно пытался слезть с Колбасы. Кроули решил, что помогать ему не станет.       — У меня к тебе… ох, Боже, эти лошади!.. тот же вопрос, Кроули!       Засунул руки в карманы.       Спросил Колбасу:       — Успел?       Тот согласно тряхнул головой. Азирафаэль едва не плюхнулся на землю.       От него за версту несло гневом и отчаянием.       — Как это понимать? — попытался холодно поинтересоваться он, но сбитое дыхание (им не нужно дышать, он забыл?) и растрепанный вид сводили все его попытки на нет. Воронью маску он где-то оставил.       — Кроули, мне казалось, я достаточно ясно обозначил свою позицию.       Кивнул скучающе:       — Ага. Как и я.       — Твоя… — он бросил на Колбасу почти разъяренный взгляд. И конь на всякий случай отшагнул в сторону — Кроули чуть челюсть не потерял. — Твоя лошадь ворвалась прямо в госпиталь!       — Ага.       — И это все, что ты…       — Ангел, — перебил он. Злость, страх и усталость. В пепельной пустыне не должно быть ничего, но кто-то забыл там огрызок яблока и обронил белое перо. — Тебе жить надоело, да?       Азирафаэль возмущенно открыл рот.       Но промолчал. Опустил плечи. Сник.       Он выглядел еще хуже, чем два дня назад. Кроули впервые спросил себя, сколько он уже здесь.       Его голос был глух и пуст.       — Сестра Марта заболела.       Зашипел.       — Ну, конечно.       — Я хотел… Я… Да без нее тут рухнет все! — вновь взорвался Азирафаэль. — Ты понимаешь это, глупый ты старый змей?!       — Эй! — обиженно попытался вставить было Кроули.       Но Азирафаэль гневно его перебил:       — Помолчи. И послушай меня уже наконец. Если она умрет, госпиталя не станет. Ей не на кого его оставить. Все держится на ней. И если она умрет, у людей не останется даже надежды, даже последнего крова. Они там живут порой гораздо лучше, чем когда были здоровы, понимаешь ты это?       Кроули ощерился:       — И поэтому ты решил, что ваши жизни равноценны? Ангел, не будь таким дураком! — он резко размахивал руками, хотя как никогда сильно желал вцепиться ими в горло этому невыносимому придурку. — Ваша братия наверняка объявится здесь уже через пару минут после того, как ты ее вылечишь! И тогда и твоя жизнь, и ее быстренько полетит прямиком в сиятельную задницу какого-нибудь Гавриила, и все ваши труды туда же!       — А что мне делать тогда остается? — огрызнулся Азирафаэль. — Кроули, она умирает! Прямо сейчас! И я не знаю, что я вообще еще тогда могу!       — Попросить помочь нельзя, упрямый ты недоумок?!       — Кого, скажи мне? Кого? Небеса? — он почти выплюнул это слово. — Я молил их о снисхождении для Филистеи, для воинов Синаххериба, для Египта, и каждый раз слышал в ответ отказ. Они не меняют своих решений. Не делают исключений. И я…       Его голос сломался.       — Я… я пытался. Я думал, что будет хотя бы шанс…       Предсказуемо.       Ожидаемо.       — А тут твоя лошадь. И… О, Господи.       Гнев и одинокая беспомощность. Слишком знакомо. Ему они не идут — не эти братья-близнецы отчаяния и злобы.       В задницу людей. В задницу Небеса. В задницу Ад — хотя, по его несомненно авторитетному мнению, Ад был в заднице с самого момента своего появления. Только его собственная шкура всегда имела значение.       Азирафаэль, так уж вышло, к ней прилагался.       Кроули… привык к нему. Некоторые привычки спустя пять с половиной тысяч лет менять было лень. И, к тому же… ай, в задницу, в задницу все это. И Еву с огрызком яблока — кислятина жуткая, как он же тогда разочаровался, — и Адама с его неуклюжим, будто для демонов созданным языком, и его самого туда же. В задницу всю его сраную тварину-жизнь.       Когда Небеса выстраивали принудительную очередь для раздачи пенделей всем неугодным, он сам сиганул в кипящее серное море. Да еще и сальто крутанул.       Как идиотом был, так и остался.       Тот, кто задает вопросы.       Тот, кто сам шагает в море с утеса, зная, что наверняка сдохнет.       Шелк змеиной шкуры, отравленный кривой нож, оскаленные клыки, рваные крылья, сажа и пепел. Соленая кровь на языке.       Под толщей воды прячутся скалы, о них так легко разбиться.       Озлобленность и отчаяние — только его верные друзья. И ими, как и их родней, он с Азирафаэлем делиться не собирался.       Он вообще всегда был жадным.       Сплюнул зло.       — Конь.       Азирафаэль моргнул.       — Что?       — Колбаса конь. Не лошадь. Забирайся обратно.       — Я не…       — Хорош мямлить, ангел, — раздраженно скривился он. — Залезай на чертову кобылу, пока я не передумал. Не думаю, что люди сильно отличаются от кошек.       Выражение лица Азирафаэля он не мог прочитать.       Но тот тяжело влез обратно в седло. Молча. Оглянулся только через плечо, глядя, как неловко Кроули пытался забраться следом, бормоча под нос ругательства. И подал ему руку.       Колбаса даже не попытался никого укусить за двойной вес.       Переступил только с ноги на ногу и сорвался с места. Кроули едва не улетел спиной на мостовую.       Город смазался в одну серую полосу.       Ну к черту. Отныне он ходит только пешком, если, конечно, переживет эту скачку. И если переживет бумажную волокиту и очереди за новым телом. И если вообще хоть как-то переживет вопли Вельзевул, что уже задача нелегкая. И если…       Конь затормозил.       Кроули вновь едва не заимел с мостовой тесное знакомство.       — Ты… ты не шутил же, да?       Хрупкий и ломкий взгляд.       Ступени сами легли под ноги. Ходьба определенно недооценена. В Бездну, в Пекло лошадей. Пусть Колбаса катится куда хочет, ему хватило по горло.       Пожал плечами.       — Кроули! Скажи, что это была не просто дурная шутка!       Азирафаэль почти сорвался на бег, поднимаясь вверх.       — Нет. Не думаю.       Он и правда не думал.       Нечего было думать.       Тяжелые двери госпиталя легко распахнулись перед ними. Никто из них их не касался.       Азирафаэль, схватив его за руку, потащил его куда-то прочь от переполненного зала. Людей в нем стало еще больше. Запах болезни и смерти слишком явственно витал в воздухе.       Безнадежно. Ангел, это все безнадежно, признай ты уже наконец.       Но Азирафаэль с завидным упорством и силой тащил его за собой по полутемным коридорам, и ему оставалось только следовать за ним. И удивляться, как туда вообще смог пролезть Колбаса — да еще наверняка на полном скаку. Вот уж зрелище, поди, было.       Но у какой-то из дверей Азирафаэль остановился. Обернулся, посмотрел на него неуверенно, ранено:       — Ты… уверен? Твои ведь… Я не могу тебя просить о таком.       Кроули оскалил зубы в подобии улыбки:       — Ну, наплету своим, что спас монашку-грешницу. Звучит охренительно. И ни слова неправды, а?       И вошел внутрь.       И, эй, это действительно было больно!       Закусив костяшку, чтобы не взвыть в голос, он отшатнулся назад и ударился спиной о стену. Легкие горели. Глаза жгло.       Будто сквозь вату, слышал, как что-то кричал Азирафаэль.       А потом все исчезло.       Он обессиленно сполз вниз.       Вот же черт! С какой же силой и страстью следовало молиться, чтобы его так приложило! Сколько веры, сколько надежды, и все… не для себя, да? Верно же?       Умирать и все равно просить не для себя. Вкусы Твои не меняются тысячелетиями.       Азирафаэль помог ему подняться на ноги.       — Ох, дорогой, — виновато и обеспокоенно затараторил он, — пожалуйста, прости, я не думал, что…       — Фигня, — прошипел он сквозь зубы.       Иные бы его «коллеги» уже бежали прочь. Но Кроули все чаще убеждался, что в самом Начале отсыпать ему забыли не только совесть.       Он шагнул в комнатушку.       Келья была тесной и бедной, но болезнью в ней совсем не пахло. Только свечным дымом и почему-то грозой. Глаза лежавшей на узкой кровати женщины словно горели огнем.       Понял вдруг: она была больна уже тогда, когда они впервые встретились. Под монашеской сутаной так легко прячутся тайны.       — Доктор, а его-то вы зачем привели? — сухо спросила Марта, окинув его горящим словно нездешним пламенем взглядом.       Осклабился:       — И я рад вас видеть, сестра. Вы не волнуйтесь, я ненадолго. Только прокляну вас быстренько, и сразу же вон.       Азирафаэль бросил на него настороженный взгляд.       — Ой, да не парься, ангел. Все будет зашибись, — и, встретив все такой же встревоженный взгляд, вздохнул. — Я же обещал.       И Азирафаэль отступил в сторону.       — Что все это… — попыталась было приподняться на подушках монашка.       Но Кроули хрустнул пальцами:       — Не шевелитесь, сестра. И слушайте внимательно. Я вас проклинаю на долгую и здоровую жизнь. Слава Сатане. Можете грешить в свое удовольствие.       И, обмякнув, она уснула.       Ну, как-то так.       Вопросительно повернулся к Азирафаэлю:       — Все, мы можем идти?       — «Проклинаю на долгую и здоровую жизнь»? — приподнял он уголки губ в улыбке.       Поморщился.       — Ну, надо же было как-то сформулировать.       — Да, и вышло чудесно, — Азирафаэль неловко кивнул.       Из горла вырвалось злое шипение.       Ох, ангел. Не надо думать о нем так хорошо. Слишком явно читается между строк, что именно ты хочешь сказать.       — Нет, — отрезал Кроули. — Это не то. Ты ошибаешься. И ты это знаешь.       Не надо лишний раз надеяться.       Обманываться… неприятно.       Азирафаэль вновь легко улыбнулся.       — Не стоит думать о себе так плохо, мой дорогой.       Кроули лишь раздраженно закатил глаза.       И внезапно застыл.       — Подожди… Чувствуешь?       Азирафаль остекленело смотрел в стену. И вдруг бегом сорвался с места.       Черт-черт-черт!       Отдающая гнилью и трупным ядом радость. Как круги на воде, осыпающийся песок с могильных курганов.       Чумы не было в том зале.       Кроули бросился следом.       Полутьма коридоров — зал — больные на полу, которых приходилось перепрыгивать. Крики и ругательства. Но он не останавливался. Не оглядывался. Бежал.       Следом. Как та самая собачка.       Но на крыльце он все же притормозил.       Колбаса по-прежнему ждал их у входа. Черная тень, искры в глазах. Покачал головой самому себе. А, к черту все. И нет, конечно же, он ничего не обещал. Но договор есть договор.       Кроули щелкнул пальцами. Сбруя и седло исчезли.       — Вали. Ты свободен.       Колбаса посмотрел на него как будто недоуменно.       — Серьезно, — Кроули махнул рукой куда-то в сторону дороги. — Давай, вали, куда хочешь. Я спешу.       Конь неуверенно переступил с ноги на ногу.       Поморщился недовольно:       — У нас была сделка. Я выполняю свою часть. Видишь? Уходи уже.       Колбаса легко куснул его за плечо. Почти что ласково. И, развернувшись, поскакал прочь. Только тень мелькнула через улицу.       Вот и отлично. И вот уж за кого, а за него точно можно больше не переживать, даже если бы он и мог.       Кроули бросился догонять Азирафаэля.       По зловонным следам Чумы, по полузабытому аромату Сада и грозы. Это никогда не было чем-то сложным.       И, наверное, стоило остановить его. Схватить за руку. Не пускать. Но он и сам не знал до конца, чего следовало ожидать. Он не думал, что это будет так.       Он нагнал его только на площади. И застыл.       Чего-то такого он и добивался, верно?       Верно же?       Вцепиться бы в чужую руку, заставить закрыть глаза: не смотри, не надо. Ты никогда не любил смотреть на такое, так зачем, давай развернемся и уйдем. Не стоит. Ты ничего не сделаешь, а я… А я тот, кто есть, толку от меня — как от гребаной дохлой кобылы, сам ведь понимаешь это. Давай просто свалим из города, и ты просто забудешь все, и…       «Зло они носят за пазухой, у самого сердца».       Человеческие фигурки казались такими маленькими и хрупкими.       Люди танцевали на площади, полупрозрачные и зыбкие от зноя, и на их лицах не было никакой радости. Их тела дергались в странном хаотичном ритме. И над собой — кому, как не Кроули, утверждать это — они не были властны.       — Кроули, — хрипло произнес Азирафаэль, застывшим взглядом глядя на танцующих. — Дорогой мой. Умоляю, скажи, что это не твоих рук дело.       Не смотрел на него. Не мог.       Азирафаэль знал его лучше всех на свете. Так хорошо, что это даже пугало. Будто одну из своих книжонок, ту, что с переплетом из змеиной кожи и алой лентой закладки меж мятых страниц, исписанных словами на никому не известном языке. Но Азирафаэль все равно как-то выучился читать на нем.       Но Кроули солгал:       — Нет.       И Азирафаэль облегченно вздохнул.       Потому что так и правда было легче.       Чума в тишине плясала в самом центре площади, ликующе подняв лицо к прозрачному июльскому небу.       Ложь, Хитрость, Глупость и Неспособность к Простейшей Математике.       Он думал, что это вскоре закончится. Он ошибся. Он обсчитался с количеством мешков зерен, которые нужно было заразить спорыньей.       Танцевавшая женщина вдруг обмякла и упала, как подкошенная.       Азирафаэль закрыл глаза.       Чума щерила зубы в змеином оскале.       С каждым днем их было все больше. Попавшие в его ловушку несчастные безумцы. Это могло бы быть смешно, но жестокость никогда его не веселила. Городские власти согнали для них музыкантов, решив, что это может хоть как-то помочь. И люди падали и умирали от усталости и истощения, и Смерть ходил среди них, и Чума плясала, попирая босыми ногами их мертвые тела.       Искаженные лица, блестящие слезы. Музыканты играли, хотя хотели бы бежать прочь.       Смерть улыбался и тащил к нему больных кошек.       Чума тянулась к небу, широко скаля рот, будто пела безмолвно осанну.       Люди падали и умирали. На их место приходили новые, дергающиеся в судорогах, гниющие заживо. Музыканты сменяли друг друга, играя день и ночь.       Это могло бы выглядеть, как Ад, но Кроули точно знал, что Ад милосерднее к своим узникам.       Азирафаэль все так же пропадал в госпитале, а потом ночами сидел с ним на крыше и смотрел на освещенную факелами площадь. Они не говорили. Они ждали.       Сладкий запах сжигаемых трупов. Дым факелов. Бьющиеся в конвульсиях тени на площади.       Улыбка на рваных губах Чумы.       Азирафаэль закрывал глаза. Кроули смотрел.       Они оба не знали, что делать.       Только ждать. У всего должен быть конец.       И хоронить что-то в себе.       Закрытые гробы, обезображенные трупы. Рытьё могил — обряд христианский, неблагодарный в пустыне, но он не ставит кресты и не сжигает тела. Здесь и так слишком много пепла. Здесь нет камней, чтобы строить курганы.       Сколько могил он уже вскопал?       Сгнивший огрызок яблока, полуистлевшее белое перо.       Ветер носит пепел и сдирает мёртвую плоть с костей. Бледные раздробленные черепа, разворошенные могильные холмики до самого горизонта. Его внутреннее кладбище бесконечно. Он никогда не даст расцвести там новому Саду.       — Я все думаю, — тихо сказал Азирафаэль, не глядя на него, и отсветы факелов играли на его лице. Маска и шляпа лежали рядом. — Что, если Он не их проверяет, а нас?       Покачал головой.       Чума кружилась, высоко подняв вверх изуродованные руки. Седые волосы развевались рваным белым плащом.       — Я тебя не понимаю, ангел.       — Его пути…       Кроули демонстративно поморщился.       — Если ты скажешь «неисповедимы» или «непостижимы», я тебя стукну, — пообещал он.       — Странны, — тонко улыбнулся Азирафаэль. В его улыбке не было веселья. — Нам не дано понять их. Но… мы же тоже Его дети. Все мы. Пусть ты и отрекаешься от Него так упорно.       Проворчал что-то невнятное.       Не нужен ему Отец, что вышвыривает своих провинившихся детей на помойку. Или убивает. Или заставляет их убивать друг друга.       — Да, мой дорогой, ты тоже Его дитя. И…       — Не смей продолжать, ангел. Не смей. Он твердил, что Бог есть любовь, — презрительно прошипел Кроули. — Но что-то не пахнет любовью, а?       А вот паленым мясом и гнилью — еще как.       Чума смотрела дырами вороньего черепа прямо на него.       Азирафаэль устало вздохнул.       — Дай мне договорить, Кроули. Все… сложнее. Я не собираюсь защищать Его. Я вообще не уверен, что мы можем судить Его дела. Но что, если это все — урок не для людей?       Хмыкнул скептично:       — А для кого тогда? Для Ада и Рая, ты хочешь сказать? И чему этот урок должен научить их, а?       Азирафаэль пожал плечами. Он так и не сменил свой черный докторский балахон на более привычный наряд.       — Состраданию, быть может.       — Ага, — Кроули ядовито усмехнулся. — Небеса охренительно сострадательны. А Ад и слова-то такого не помнит. К тому же, ты сам говорил, что это чуть ли не Его приказ. Как в таких условиях быть добряками?       И только потом сам понял.       Смешно.       Осторожнее, ангел, — мог бы сказать он. Осторожнее. Это почти что бунт. Небеса бунтарей не любят, помнишь, ангел? Я помню. Небеса не любят, когда им тычут правдой в лицо. Не надо.       Чума бесновалась в кругу танцующих. Черные бубоны на окровавленных синих руках, грязный саван из сероватой простыни, сбитые в кровь кривые ноги. Улыбка, обнажившая в оскале желтые зубы.       Спасибо за подарок, маленький змей.       Азирафаэль не узнает. Никогда не узнает об этом.       Ложь, Хитрость, Глупость и Неспособность к Простейшей Математике. Не надо. Не будем об этом.       Не задавай вопросов.       Азирафаэль улыбался.       — Но мы же здесь.       Ангелы не танцуют. Танцы — они от дьявола, от беса, от лукавого, отданы безвозмездно Аду без права возврата.       Идиотизм, конечно.       Небеса любят громкие фразы и пафосные жесты.       Потом было еще несколько вспышек. В города приходила чума, и люди плясали и умирали. Кроули узнал об этом много позже, и не имел понятия, знал ли об этом Азирафаэль. Знал, наверное.       Не мог не знать.       На дне бокала плескалось вино. Кроули нетвердой рукой долил себе еще.       Может, и нет там никого. Не осталось. Может, Он ушел давно, бросил их, недоделку, неуклюжий черновик, тысячи и тысячи неугодных ошибок, обретших собственную волю. Может, Он умер, а они и не заметили. Небеса ведь так давно не говорили с Ним лично. Небеса ведь давно сами раздают наказания в согласии с оставленными Им заветами.       Может, они никогда не были нужны Ему.       Может, они были лишь семидневной игрушкой, внезапно продолжившей игру в одиночестве.       Но они — они все еще были здесь. Были. И останутся.       Кроули ухмыльнулся бесшабашно и лихо.       Они всегда будут здесь.       — Эй, ангел.       И это не изменится.       — Потанцуем?